Глава 3

Ночная Москва — огромный зверь, который никогда не спит по-настоящему. Он рычит моторами, моргает тысячами окон и дышит ветром, в котором перемешаны дождь, выхлопы и чужие сигареты.

На краю крыши шестнадцатиэтажки в Медведково, свесив ноги над пустотой, сидел ребёнок.

На вид ему было лет семь. Маленький, хрупкий, в белой робе до колен, которая висела на нём, как простыня на вешалке. Рукава у робы были длинные, без прорезей для кистей, и руки под ними были скрещены на груди и затянуты за спиной — будто он сам себя обнимал и не мог отпустить. Смирительная рубашка. Только детского размера.

На голове у ребёнка был противогаз. Старый, советский, с потрескавшейся резиной и мутными, исцарапанными стёклами. Сквозь такие стёкла мир кажется размытым, как в старом кино.

Но Бану стёкла были не нужны.

Под маской у него не было глаз — только веки, зашитые грубой чёрной ниткой. Рот был зашит. Ноздри зашиты. Ушей и носа не было вовсе — их давно, очень давно забрали. Бан не видел, не слышал и не чувствовал запахов так, как люди.

Он делал это иначе. Лучше. Его разум тянулся во все стороны, как сеть, и цеплялся за всё живое вокруг — за мысли, за чувства, за отголоски шагов и голосов. Он знал, что парень внизу в капюшоне злится на кассиршу, обсчитавшую его на сорок рублей. Знал, что старушка с крохотной собачкой на поводке думает о покойном муже, который эту собаку терпеть не мог. Знал, что в доме напротив, на девятом этаже, кто-то смотрит футбол и вот-вот разобьёт пульт.

Ноги его болтались над шестнадцатью этажами пустоты — туда-сюда, туда-сюда, как на качелях.

В окнах напротив загорался тёплый свет — жёлтый, медовый, как в сотах.

На седьмом этаже женщина с усталым хвостом склонилась над детской кроваткой. Поправила одеяло. Провела пальцами по щеке спящего сына. Шепнула: «Спи, солнышко. Завтра новый день». Мальчик улыбнулся во сне.

На одиннадцатом — другая женщина читала дочке сказку. Голос у неё был тихий и мягкий. Дочитав, она поцеловала девочку в лоб и задержалась так на секунду дольше, чем нужно. Будто хотела запомнить.

Бан слышал не слова. Он слышал то, что под словами. А под словами было тепло — такое густое, что его можно было потрогать.

Его кольнуло где-то в груди. Остро, как иголкой.

Он резко отвернулся и мотнул головой, будто отгоняя муху.

«Пфф! Да ну вас всех к чёрту! — Его мысленный голос был звонкий, мальчишеский, и звенел в пустой голове, как мячик в пустой комнате. Его никто не слышал. Его никогда никто не слышал. — Мне-то что с ваших мамаш и ваших „спокойной ночи"? Я и без этого крутой! Мне не нужны эти слюнявые обнимашки и сопливые сказки про зайчиков! Я сам себе и мама, и папа, и вся семья! Я сам себя могу уложить! И обнять сам могу — вон, я и так всё время себя обнимаю, ха! А они? Только и знают, что одеяло поправлять да суп варить. Скукотища!»

Слова кончились. В голове стало тихо.

А в окне на седьмом этаже женщина всё ещё сидела у кроватки и смотрела на сына. Просто смотрела.

Бан сжал кулаки под робой. Ткань скрипнула.

«Не надо, — сказал он себе. — Не хочу. Не надо».

Но мысль уже пролезла внутрь, маленькая и упрямая, как росток через асфальт. А вдруг. А вдруг бы кто-нибудь — хоть разок, всего один вечер — уложил его спать. Не на крыше, а в кровати. С одеялом, которое пахнет домом и печеньем. И сказал бы: «Спокойной ночи, мой маленький. Я буду рядом. Утром проснёшься — а я тут». И провёл бы ладонью по щеке — прямо по резине противогаза, прямо по царапинам. И стало бы не больно.

Под зашитыми веками защипало. Горячо, как от капель дождя на раскалённом асфальте.

Бан не дал им вылиться. Он не плакал. Он вообще не мог плакать — нечем было. Он только замотал ногами над пропастью быстрее, будто мог от мысли убежать.

Обрывки памяти — тени, шёпот, игла, протягивающая нитку сквозь веко, — мелькнули и ушли. Никто никогда не укладывал его спать. Никто никогда не говорил: «Спи спокойно».

* * *

Внизу, по тротуару, шла парочка. Мужчина, крепко поддатый, висел на женщине, как мешок с картошкой, а она тащила его к подъезду и отчитывала:

— Сколько раз тебе говорила! Сколько раз! Завтра голова трещать будет, а на работу кто пойдёт? Я? Сам будешь расхлёбывать!

— Последний раз, Ленусь… Серёга настоял...

— Серёга у него настоял!

Бан склонил голову набок, как щенок над новой игрушкой. Под руганью женщины он слышал не злость, а старую, выцветшую заботу — ту, что держит людей вместе через двадцать лет. Ругается, а сама держит под локоть, чтобы не упал.

«Скучно, — решил Бан. — Ску-у-учно».

Август сказал ему: «Смотри, где люди умирают не вовремя. И смотри, кто к ним приходит». Бан смотрел. Неделю. Две. Целыми днями, целыми ночами. И что он видел? Пьяниц, мамаш и собачек.

«Может, это проверка? — подумал он. — Типа, выдержит ли Бан скуку? Ха! Выдержит! Бан — боец!»

Он фыркнул. Подумал о Никите — о Никите в его дурацком красивом пальто, с его дурацкой красивой тростью. Тот сейчас, наверное, где-то в чистилище, геройствует. Сражается с чудищами, спасает прекрасных дам, и все ему: «Ах, Никита, ах, наш герой». И Август его хвалит, и хлопает по плечу. А Бан сидит на крыше, как ворона на заборе.

Ревность кольнула снова. Бан тяжело вздохнул — мысленно, но с чувством.

Ветер стал холоднее, трепал робу. Ночь обволакивала город, и в голове у Бана тихо шелестели чужие сны — обрывки страхов, надежд, лиц. Как радио, которое никогда не выключается. Веки под маской потяжелели. Раз. Другой. Третий.

Он уснул, свернувшись клубком на самом краю крыши. Как котёнок, который ищет тепла в холодном мире.

* * *

Проснулся он от звона.

Стекло. Где-то внизу разбилось стекло — громко, хлёстко. А потом, сразу, — крики.

Бан вскочил. Противогаз крутанулся из стороны в сторону, мысленная сеть рванулась во все стороны, ловя источник. «Монстр? — подумал он, и внутри всё подпрыгнуло. — Наконец-то!»

Он оттолкнулся от крыши и взлетел. Ветер засвистел у него в голове. Город под ним мерцал, как перевёрнутое звёздное небо.

Источник нашёлся быстро — двор через два квартала, детская площадка, тусклый фонарь. Пятеро мужчин и две девушки.

Трое против двоих.

С одной стороны — лысый мужик за пятьдесят в драной куртке, с мутными от водки глазами. Рядом — двадцатилетний парень в белой куртке, чистенький, как с рекламы, бледный до зелени, с горлышком разбитой бутылки в трясущейся руке. И третий — лет тридцати, бритый, с ухмылкой человека, который давно ждал повода.

С другой — двое близнецов лет двадцати семи. Одинаковые кожанки, одинаковые стрижки, у обоих в руках — «розочки» из битых бутылок.

Девушки визжали:

— Хватит! Вы чё, совсем?! Вы же поубиваете друг друга! Разойдитесь, придурки, пожалуйста!

Бан завис в темноте над площадкой, туда, где не доставал свет фонаря. Его никто не мог увидеть — он умел гнуть пространство вокруг себя так, что взгляд соскальзывал, как с мокрого стекла.

«Ого, драка! — восторженно подумал он. — Наконец хоть что-то!»

Драка вспыхнула, как сухой порох.

Бритый бросился первым. Замах — розочка свистнула в воздухе, но первый близнец отпрыгнул, гибко, по-кошачьи. Лысый зашёл сбоку — стекло блеснуло под фонарём, и по щеке близнеца разошлась красная полоса. Тот заорал, схватился за лицо, пальцы мгновенно стали красными.

Парень в белой куртке стоял столбом. Розочка дрожала у него в руке. Он не мог пошевелиться — так бывает в кошмаре, когда хочешь бежать, а ноги не слушаются. Второй близнец налетел на него, ударил по руке — стекло брызнуло осколками, — и парень наконец развернулся и побежал, не разбирая дороги, со звоном в ушах.

Второй близнец бросился за ним. И тут же получил удар бутылкой в затылок — от бритого. Рухнул на колени. Обернулся.

Его брат уже лежал на земле. Лысый сидел на нём верхом.

И бил.

Розочкой. Раз за разом. Методично, с какой-то жуткой, сосредоточенной радостью на лице.

Бан перестал улыбаться.

Близнец под лысым кричал, потом хрипел, потом булькал: «Стой… Господи… не надо...» Но лысый не останавливался. Не останавливался долго. Пока под ним не осталось ничего, что можно было бы назвать лицом. Пока близнец не затих в чёрной луже, которая медленно растекалась по резиновому покрытию детской площадки, к ножке горки, к песочнице.

Второй близнец, тот, что на коленях, обмяк и завалился набок — удар по затылку наконец догнал его.

Девушки убежали, их визг унёсся в ночь.

Лысый слез с тела. Бритый стоял рядом, тяжело дыша. Они посмотрели вниз. Потом друг на друга. И Бан услышал, как в их головах, сквозь водку и злость, медленно, тяжело всплывает одна и та же мысль, холодная, как вода из колодца:

«Что мы наделали».

Они побежали. Спотыкаясь, не оглядываясь, в темноту переулка.

* * *

Бан висел над площадкой.

«Если сейчас никто не появится, — подумал он, — то уже никогда».

Он ждал.

Минута. Тишина, только ветер.

Две. Тело не шевелится. Лужа густеет.

Три. Бан заёрзал. «Может, зря жду? Может, это просто драка? Люди всегда дерутся. Пьяные, тупые люди. Август говорил смотреть, кто приходит к тем, кто умер не вовремя… А тут никто не пришёл».

Он прислушался внимательнее. И вдруг понял, что его смущало всё это время.

Тишина.

Когда человек умирает, его душа не уходит сразу. Она ещё долго — три дня, так положено — топчется рядом с телом. Растерянная, напуганная, ничего не понимающая. Бан слышал таких десятки раз: они бродят вокруг себя, трогают своё лицо, зовут кого-то, спрашивают, что случилось.

Над телом близнеца не было никого. Ни мысли. Ни шёпота. Ни страха.

Пусто. Как в банке из-под огурцов.

Душа уже ушла. Сразу. За те несколько секунд, пока он смотрел на убегающих. И никто — никто! — к телу не подходил. Бан бы заметил.

Четыре минуты. Ничего.

«Зазря, — понуро подумал Бан. — Всё зазря. И задание провалил, и спать теперь не хочется».

Он развернулся и полетел прочь. Пролетел квартал, прикидывая, что скажет Августу. Может, соврать, что видел тень? Нет. Август поймёт. Август всегда понимает.

И тут по району замигал свет.

Фонари, окна, вывеска круглосуточного — всё задрожало, как в старом фильме ужасов, когда в кадре вот-вот появится чудовище.

«Оно!» — понял Бан. Сердце — или то, что от сердца осталось, — ухнуло вниз.

Он развернулся так резко, что противогаз съехал набок. Метнулся обратно.

Площадка. Лужа. Второй близнец — всё так же без сознания, у горки.

А первого не было.

Только длинный, смазанный кровавый след, уходящий от лужи куда-то в сторону, между домами. Обычный глаз в темноте его бы не заметил. Но для Бана он горел, как дорожка из светящихся точек в компьютерной игре.

Он рванул по следу, как молния.

* * *

В тёмном закутке за мусорными контейнерами, там, где не было ни фонарей, ни окон, сидело Оно.

Чёрная масса размером с микроавтобус. Она пульсировала, будто живая нефть, и сочилась слизью, которая дымилась на асфальте. Из неё во все стороны тянулись щупальца — десятки, длинные, в несколько метров, покрытые шипами, с крючьями на концах. В центре массы зияла пасть — дыра, утыканная зубами в несколько рядов.

Три щупальца обвивали тело близнеца и медленно, с влажным хрустом, затягивали его внутрь.

Пахло гнилью и чем-то ещё. Чем-то, что Бан знал. Что он помнил кожей — той кожей, что под робой, под шрамами.

Тварь замерла. Перестала жевать. Повернулась к нему всей массой.

И щупальца ударили.

Они летели со свистом, со всех сторон сразу, как плети. Бан дёрнулся всем телом — роба на правом плече лопнула по шву, и из-под ткани вырвалась рука. Маленькая, бледная, вся в тонких белых шрамах. Пальцы сложились пистолетиком.

И за его спиной вспыхнуло солнце.

Огненные шары — размером с колесо грузовика, гудящие, ревущие — возникли в воздухе и сорвались вперёд, навстречу щупальцам. Пламя вгрызлось в чёрную плоть. Зашипело. Повалил вонючий дым. Тварь взвыла — звук был такой, будто одновременно скрежещет металл и визжит свинья, — и щупальца отдёрнулись, дымясь.

Это была его сила. Огонь. Он пришёл к нему в тот день, когда из его тела выжгли тьму. Тогда, на войне. Тьма ушла, а огонь остался.

Тварь ударила снова — уже хитрее, щупальца пошли петлями, зигзагами, с разных сторон. Бан сложил пальцы по-другому: четыре вверх, большой прижат к ладони. Вокруг него вспыхнуло кольцо огня, треснуло, загудело. Щупальца врезались в него, вспыхнули, как сухие ветки, и тварь снова завизжала.

«Ой-ой-ой! — радостно заверещал Бан у неё в голове. Он умел говорить прямо в голову, если хотел, чтобы его услышали. — Большая страшилка, а огонька боится! Такая огромная — а визжит, как котёнок! Ты, наверное, и темноты боишься? Ой, подожди… ты же сама темнота!»

Тварь зашипела. И заговорила.

Голос её шёл не из пасти — из воздуха, из стен, из-под асфальта. Шепелявый, тягучий, как слизь.

— Ш-ш-штопаный… Ш-ш-штопаный мальч-ч-чишка… Я тебя помню-у-у.

Бан замер.

— Я помню тебя изнутри-и-и, — прошипела тварь. — Ты был тёплый. Ты был наш-ш-ш. Ты был наш-ш-ш-ш-ш, пока они тебя не выжгли-и-и. Думаеш-ш-шь, вся тьма уш-ш-шла? Я её вижу. Она сидит в тебе. Она ждё-ё-ёт.

— Неправда, — сказал Бан.

Он сказал это вслух — то есть не вслух, конечно, а громко, на всю её голову, совсем по-детски, как говорят «а вот и нет» в споре, который проигрываешь.

— Неправда! Я теперь не ваш! Я теперь герой!

Сверху свистнуло. Щупальце, которого он не заметил, ударило точно в то место, где он висел.

Но его там уже не было. Тело Бана вспыхнуло, превратилось в столб пламени и исчезло. Щупальце ударило в пустоту, в огонь, и загорелось само. А Бан соткался из искр в паре метров левее — целенький, только от робы ещё шёл дымок.

«Промахнулась, лузерша! — хихикнул он. Смех получился чуть громче, чем нужно. — Ты медленная, как черепаха в сиропе! А я — молния! Бум! Ещё хочешь поиграть?»

Тварь заревела. Щупальца забились по асфальту, круша контейнеры, сминая их, как банки из-под газировки.

— Закрой с-с-свою ш-ш-штопаную пас-с-сть! — визжала она. — Я выс-с-сосу тебя через твою дурацкую мас-с-ску! Ты — обрезок! Огрызок! Ты ничтожес-с-ство, которое кто-то с-с-сшил из обрывков!

«А ты — просто сопли со злостью!» — отрезал Бан.

Тварь задрожала всей массой — как желе на раскалённой сковородке. Щупальца, обгоревшие, обрубленные, корчились. Она собрала то, что в ней ещё оставалось, — всю силу, всю ненависть, всё, — и плюнула.

Из пасти вырвался поток слизи. Густой, чёрный, шипящий. Он летел, пузырясь, и там, где капли падали на асфальт, асфальт дымился, чернел и проваливался ямами, как кожа под кислотой.

Бан рванул туловищем — лопнул второй шов. Вторая рука вырвалась наружу. Обе ладони — пистолетиками.

И за его спиной вспыхнули десятки солнц.

Они висели в воздухе, треща, гудя, освещая закуток так, что стало светло, как днём. А потом сорвались с места все сразу.

Огненный шквал прошёл сквозь поток слизи, испарив её, и врезался в тварь. Пламя вгрызлось в чёрную плоть. Масса затрещала, зашипела, как вода на раскалённой сковороде, щупальца обуглились, скрючились, осыпались хлопьями пепла.

Тварь завопила. Не завизжала — завопила. Это был не звериный звук, а человеческий. Взрослый. Полный такой старой, такой выдержанной злобы, какую копят не годами — веками.

— Чтоб ты с-с-сдох так же! — ревела она, пока огонь пожирал её. — Чтоб ты горел, как я-я-я! Чтоб ты молил, а тебя не с-с-слышали! Никто! Никогда! Как тогда-а-а! Помнишь, как тогда, мальчик? Помнишь, как ты звал маму, а никто не приш-ш-шёл?

И в этот момент — только в этот — Бан почувствовал себя очень маленьким.

Огонь не остановился. Шары врезались один за другим. Тварь таяла, как воск под паяльной лампой. Рёв перешёл в хрип. Хрип — в бульканье.

А потом стало тихо. Только пламя потрескивало, доедая остатки, да тени плясали по смятым контейнерам.

* * *

Бан висел над тем, что осталось от твари. Чёрная лужа, дым, пепел.

Под маской он улыбался. Наверное. Он не был уверен. Рот у него был зашит, и как выглядит его улыбка, он не знал.

«Вот так-то, — сказал он. Голос в голове вышел тоньше, чем хотелось. — Не злись, лузерша. Просто поиграли».

Вдалеке завыли сирены. Синие отсветы мигалок замелькали по стенам.

Бан спрятал руки обратно под робу и крепко обнял себя. Покрепче, чем обычно.

«Ты молодец, Бан, — сказал он себе. — Ты супергерой. Сейчас прилетишь и всё расскажешь. И Август скажет — молодец. И Никита пусть обзавидуется».

Он вспыхнул и исчез, оставив после себя только запах дыма и тающее облачко искр.

А слова твари остались. Они сидели у него внутри, как заноза под ногтем.

«Ты был наш».

* * *

Никита стоял на лестничной площадке шестого этажа и в пятый раз давил на кнопку звонка.

Звонок разносился по подъезду эхом, противным, как комар над ухом. За дверью — тишина.

Никита привалился к стене и скрестил руки на груди. «Каждый раз. Каждый раз одно и то же, — думал он. — Когда он нужен, его не найти. Телефон? Ха. Он его, наверное, в рюкзаке на беззвучном забыл. Или выключил, чтобы не дёргали».

Пальто у него всё ещё было влажным после чистилища. За окном подъезда небо над Екатеринбургом налилось тяжёлым свинцом. Почти девять.

Где он шляется?

Лифт за спиной зажужжал, двери разъехались, и из кабины вышел Август — с двумя пакетами из «Пятёрочки», зевая так, будто весь день таскал мешки с цементом.

Они посмотрели друг на друга.

Никита всем видом — опущенными плечами, виноватым взглядом, тем, как он перехватил трость, — сказал: «Не получилось».

Август моргнул. Ничего не сказал. Только кивнул, будто ждал именно этого, и полез в карман за ключами.

— Ну, — сказал он, вставляя ключ в замок. — Что там?

Голос был ровный и сонный. Без упрёка. Но с явным «давай коротко, а то я сейчас упаду прямо здесь».

* * *

В квартире пахло чаем и мамиными духами. Полина ещё днём ушла на день рождения к подруге и обещала вернуться за полночь. Август поставил пакеты на кухонный стол и начал разбирать: хлеб, молоко, колбаса — копчёная, с чесноком, — пачка пельменей, яблоки.

Никита стоял в дверях кухни и мял в руках край пальто.

— В общем, — начал он, — её я вернул.

— Хорошо.

— Она сейчас в больнице. Врачи от неё до утра не отойдут: анализы, обследования, консилиум, наверное, соберут. Но живая и здоровая. Завтра-послезавтра будет дома, с сыном. — Никита помолчал. — Правда, санитар в морге, кажется, уволится.

Август на секунду поднял на него глаза. Уголок рта дёрнулся.

— А жнецы?

— Ушли. — Никита вздохнул. — Её вели, но там кто-то закричал, какой-то неупокоенный. Они бросили её и пошли разбираться, она сбежала. Пока я её нашёл, пока довёл до стыка… След остыл. Я не знаю, кто приказал. Не знаю, зачем. Печать сорвана — чисто, профессионально, как будто так и надо. Ничего конкретного. Прости.

Август кивнул. Положил хлеб в хлебницу.

— Но! — Никита оживился, оттолкнулся от косяка. — Но я кое-что заметил. Неупокоенных там стало в разы больше. В разы, Август. Я на одной опушке насчитал тридцать деревьев с метками. Тридцать! Раньше — одно на сотню километров. Что-то там ломается. И я думаю, это связано. Если жнецы забирают души раньше срока, то эти души не готовы, у них не стирается память, они вспоминают и ломаются...

Он заходил по кухне, размахивая тростью, как дирижёрской палочкой.

—… и вот, представь: если поставить там посты. Хотя бы на стыках. Маркеры. Или кого-то из наших. Мы бы видели, куда их ведут. Кто приходит. По какому графику. Это же не сбой, Август, это система! Кто-то это организует! Мы могли бы...

Август кивал, не слушая.

Он нарезал колбасу, положил её на тарелку, сунул пельмени в морозилку, и думал совсем о другом. «История. Завтра история. Даже не открывал. Каждый раз — ладно, завтра. А завтра опять то же самое. И Костя этот. Зачем его ко мне посадили? Целый класс свободных мест. И узел этот… Ладно. Не сейчас».

Он сунул яблоки в миску, повернулся — и наткнулся на взгляд Никиты.

Никита стоял посреди кухни, опустив трость, и смотрел на него. Прищурившись. Молча.

Август моргнул. Попытался вспомнить последнюю фразу.

—… посты, — сказал он наугад.

Никита тяжело вздохнул. Наконечник трости стукнул об пол.

— Ясно. Ты меня не слышишь. Опять в своих мыслях. — Он сел на табуретку. — Август, я серьёзно. Это не решится, пока ты не возьмёшься по-настоящему. Не кивнёшь и забудешь, а сделаешь что-то. Ты же знаешь: без тебя там ничего не сдвинется. Я могу вытащить одну душу. Ну две. А их там — тридцать деревьев на одной опушке.

Август прислонился к столу и скрестил руки на груди. Зевнул — теперь уже с раздражением. Не на Никиту. На всё сразу.

«История. Чистилище. Жнецы. Костя. Почему нельзя просто поспать?»

— Это всё туфта, Ник, — сказал он. — Я не могу смотреть за чистилищем. Я не могу смотреть вообще за всем. Мне шестнадцать, у меня завтра история. Вчера школа, сегодня — эта, в больнице, через неделю ещё что-нибудь. Я один. Ты один. Бан — один, и ему семь, как бы он ни выпендривался.

— И что ты предлагаешь?

— Поднимать старую гвардию.

Никита замер. Лицо у него перекосилось, будто он надкусил лимон.

— Старую гвардию, — повторил он. — Ты серьёзно?

— Вполне.

— После Войны с пустыми? — Никита вскочил с табуретки. Пальцы забарабанили по золотой львиной голове. — Август, они же все кукухой поехали. Все до одного. Ты помнишь, что там было? Это была не война, это была мясорубка. Да, Бана мы освободили от той твари. Но какой ценой? Сколько наших легло? А сколько не наших — тех, кто просто оказался рядом? Семьи, Август. Целые семьи. Гвардия развалилась, как карточный домик. Они тебя на порог не пустят. Для них ты — причина всего этого.

Август взял из миски яблоко и надкусил. Хрустнуло. Сок потёк по подбородку, он вытер его рукавом.

— Само собой, не пустят, — согласился он, жуя. — Я для них красная тряпка. Но Алгалон...

— Алгалон?! — Никита ткнул тростью в пол — резко, как выстрел. — Этот упёртый старый пень? Он сам первый тебя пошлёт! После войны он ушёл в свою дыру и зализывает раны. Ты думаешь, он вылезет оттуда ради чего? Ради твоих красивых глаз? Он тебя пошлёт. Далеко и надолго.

Август откусил ещё раз. Медленно прожевал, глядя в окно, где фонари устало бросали жёлтые блики на мокрый асфальт.

Когда он заговорил снова, в его голосе появилось то, что Никита знал слишком хорошо. Сталь. Это значило, что идея созрела и отпускать её Август не собирается.

— Сам по себе — пошлёт, — сказал он. — Пока не узнает про жнецов.

Никита промолчал.

— Они забирают тех, кому жить и жить, Ник. Раньше срока. Срывают печати. А про три дня они вообще забыли. Три дня — это закон. Это древнее, чем они сами. Три дня душа должна быть рядом с телом, попрощаться, понять, что случилось. Только потом — чистилище. А они хватают сразу, ещё тёплую, и тащат. — Август положил огрызок на стол. — Алгалон — старый вояка. Для него закон — это всё. Он двести лет за этот закон дрался. Он про это услышит — и взбесится. Это заденет его за живое. Поверь мне.

Никита долго молчал. Тёр подбородок. Смотрел в пол.

Идея была рискованной, как прогулка по минному полю босиком. Алгалон не прощал старых обид — Никита это знал лучше многих. Он своими глазами видел, как старик смотрел на Августа в последний день войны. Так не смотрят на союзника. Так смотрят на того, кто разрушил тебе жизнь.

Но в голосе Августа была та уверенность, которая всегда — всегда — перевешивала любые сомнения.

Никита вздохнул. Уже не возмущённо — смиренно, как вздыхают, проигрывая спор, исход которого знали заранее.

— Ладно, — сказал он. — Чёрт с тобой. Попробуем. Но когда он нас пошлёт — а он пошлёт, вот увидишь, — это будет на тебе. Я не хочу опять в это лезть, Август. Не после всего.

Август улыбнулся — не широко, уголком рта. Так он улыбался всегда, когда план складывался. Он кинул огрызок в мусорное ведро и хлопнул Никиту по плечу.

— Договорились. Завтра начнём. А сейчас — иди. Дай поспать.

Никита хмыкнул, покачал головой и пошёл к двери. На пороге обернулся:

— И сделай уже эту свою историю.

— Обязательно, — сказал Август.

Дверь закрылась.

* * *

Август постоял посреди кухни, глядя на огрызок в мусорном ведре так, будто в нём заключалась вся суть этого безумного дня.

Старая гвардия. Алгалон с его упрямством. Жнецы, которые тащат души, как ворованные конфеты. Тридцать деревьев на одной опушке. Узел на нити новенького. И домашка по истории, лежащая в рюкзаке нетронутой.

«К чёрту всё», — подумал он.

Он потянулся, зевнул так, что хрустнула челюсть, и поплёлся в комнату, не включая свет. Кровать встретила его жёстко, но привычно. Август рухнул на неё лицом вниз, даже не раздевшись.

Сон пришёл быстро и унёс его туда, где не было ни войн, ни душ, ни уроков. Только тишина — сладкая и безмятежная, как забытый отпуск.

А далеко на западе, над московскими крышами, этой ночью долго металась крошечная искра. Туда-сюда, туда-сюда — будто никак не могла решить, куда ей лететь: хвастаться или прятаться.

Под утро она погасла.