Глава 2

В морге областной больницы пахло хлоркой и холодом.

Никита стоял между двумя рядами стальных дверец и смотрел на одну из них — ничем не примечательную, с белой табличкой: «Соколова О. В., 34 г.». Санитар за стеклянной перегородкой в двух шагах от него пил чай из кружки с надписью «Лучший папа» и листал ленту в телефоне. Никиту он не видел. Никто не видел.

Никита закрыл глаза. Когда он открыл их снова, зрачки разлились почти на всю радужку, а то, что от радужки осталось, вспыхнуло глубоким, ночным синим.

Абстрактное зрение — так это называл брат. Никита называл его проще: «смотреть по-настоящему». Мир в таком взгляде выцветал до серых контуров, зато проступало всё остальное. Следы эмоций — тёплые пятна на стенах там, где кто-то плакал. Тонкие светящиеся волокна, которые тянулись от живых людей. И отпечатки — как следы ботинок на свежем снегу — там, где проходила душа.

От стальной дверцы вверх, сквозь потолок, тянулась тонкая светлая нить — тело всё ещё звало свою душу. Первые три дня оно всегда зовёт. По этой нити Никита и пришёл сюда из реанимации, где всё случилось.

И вдоль неё тянулся след.

Неправильный. Душа, уходя сама, оставляет мягкий, размытый шлейф, как пар от дыхания на морозе. Этот был другим: рваный, дёрганый, будто её волокли. А рядом — ещё три. Длинные, узкие, холодные, похожие на царапины когтем по стеклу.

Жнецы.

Никита подошёл ближе и сквозь дверцу, сквозь простыню посмотрел на её левое запястье. Там, где у каждого человека с рождения светится крохотная печать — круг, внутри которого записан срок, — у Ольги Соколовой было пусто. Только бледное пятно. Как след от часов, которые носили много лет, а потом сорвали.

— Ну здравствуйте, — пробормотал Никита.

Санитар за стеклом поднял голову, огляделся, пожал плечами и вернулся к телефону.

Никита перехватил трость поудобнее, поднял её и коротко, сильно ударил наконечником в кафельный пол.

Мир сложился гармошкой.

* * *

Чистилище встретило его пасмурным небом.

Оно было низким и серым, как свинцовое одеяло, и висело здесь всегда — Никита ни разу не видел тут солнца. Воздух был тёплым и пах скошенной травой. Здесь всегда было лето — одно и то же, бесконечное, застывшее, как картина, которую забыли снять со стены. Во все стороны, до самого горизонта, тянулись поля, перерезанные узкими лесополосами. Трава колыхалась мягкими волнами. Где-то вдали каркнула ворона.

Больше ни звука.

Никита поправил воротник пальто и огляделся. Никого. Ни души — в обоих смыслах. Так и было задумано: в чистилище души не видят друг друга, каждая бродит по своему полю, в своём одиночестве, вспоминая жизнь и почти не помня смерти. Память о последнем вздохе здесь стирается — чтобы не сломать. Душа должна спокойно подумать о том, как жила, а потом её позовут на суд.

Так было задумано. Но задумки иногда ломаются.

След Ольги Соколовой обрывался прямо здесь, у его ног. Будто её дотащили до этого места — и выпустили.

Или она вырвалась сама.

Никита пошёл вперёд. Время от времени он останавливался, закрывал глаза и снова смотрел по-настоящему. Поле было пустым, как чистый лист. Ни искры, ни отголоска. Трава, небо, серые контуры деревьев.

На опушке первой лесополосы он увидел надпись.

Она была вырезана прямо на стволе старой берёзы — грубо, глубоко, будто ногтями, кора висела лохмотьями. «ГДЕ МАМА?» Буквы кривые, детские. На соседнем дереве — уже другим почерком, взрослым, размашистым: «ГДЕ Я?» Дальше: «ВЕРНИТЕ». Ещё дальше — просто длинные борозды, десятки, сотни, словно кто-то драл кору, пока не кончились силы.

Никита посмотрел по-настоящему, и ему стало холодно.

Вокруг надписей клубилась тьма. Не тень — именно тьма, густая, тягучая, как дым от горящей резины. Это была энергия тех, кто вспомнил. Иногда, очень редко, стирание не срабатывает, и душа вспоминает свою смерть — больничную палату, визг тормозов, воду, сомкнувшуюся над головой. И тогда она ломается. Начинает метаться, искать выход, звать живых. Со временем от неё остаётся только это: голод, ярость и желание вернуться. Неупокоенный дух.

Раньше такие встречались раз в несколько лет. Никита насчитал на этой опушке три десятка деревьев с метками.

Если женщина, которую он ищет, наткнулась на кого-то из них...

Он сжал трость и ускорил шаг.

* * *

Сколько он шёл, Никита не знал. В чистилище время течёт так, как ему вздумается: час может растянуться в день, а день — схлопнуться в минуту. Поле сменялось полем, лесополоса — лесополосой. Деревья с метками попадались всё чаще.

А потом он услышал плач.

Тихий, сдавленный, совсем живой. Никита свернул в заросли, продрался через кусты, которые цеплялись за полы пальто, как дети за юбку, и вышел на маленькую поляну.

Под кустом, сжавшись в комок, сидела женщина. Тёмные волосы спутаны, больничная рубашка в зелёных пятнах от травы, на голых ступнях — ссадины. Она обхватила колени руками, раскачивалась и что-то шептала, снова и снова, одно и то же.

—… Мишка, Мишенька, Мишка...

Никита остановился в нескольких шагах. Медленно, чтобы не напугать, прислонил трость к дереву и показал пустые ладони.

— Эй, — сказал он негромко. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Женщина вскинула голову. Глаза у неё были огромные, красные от слёз. Она дёрнулась назад, вжалась спиной в куст так, что затрещали ветки.

— Ты из них! — Голос сорвался на визг. — Из этих, чёрных! Не подходи! Я… я не пойду, слышишь?! Не подходи!

— Я не из них. — Никита не двинулся с места. — Посмотри на меня. Я похож на тех, кто тебя тащил?

Она посмотрела. На пальто, на начищенные ботинки, на трость с золотым львом. На лицо — молодое, бледное, серьёзное.

— Не знаю, — прошептала она. — Не знаю, на кого ты похож.

— Меня зовут Никита. Я пришёл, чтобы тебя отсюда вытащить.

— Вытащить? — Она засмеялась — коротко, страшно, на грани истерики. — Откуда? Где я вообще? Я была в больнице. Я заснула. Врач сказал: кризис миновал, всё под контролем, завтра переведём из реанимации… — Её пальцы вцепились в подол рубашки. — Это сон, да? Скажи, что это сон.

Никита присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Полы пальто легли на траву.

— Тебя ведь Ольга зовут?

Она застыла.

— Откуда ты...

— Ольга, слушай меня внимательно. Это не совсем сон. Но и не то, что ты думаешь. Ты в беде, но из этой беды есть выход, и я его знаю. Хорошо?

Она смотрела на него долго. Потом еле заметно кивнула.

— Те, чёрные, — сказал Никита. — Расскажи мне про них.

Ольга сглотнула.

— Я проснулась, а они стоят вокруг кровати. Высокие, под потолок. И без лиц. Совсем. Там, где лицо, просто… гладко. — Её передёрнуло. — Они взяли меня за руки и повели. Я не могла сопротивляться, ноги шли сами. Они говорили между собой, но не словами — шипели, как будто газ из трубы. А потом мы оказались здесь, в поле. И тут закричало.

— Что закричало?

— Не знаю. — Она обхватила себя руками. — Не человек. Как будто… как будто что-то рвётся. Ткань. Или кожа. Они все разом повернулись туда — и отпустили меня. На секунду. А я побежала. Бежала, пока не упала. Залезла сюда. И всё.

Никита задумчиво постучал пальцами по колену.

Жнецы. Конечно, жнецы. Надменные бюрократы загробного мира, которые всё делают по графику и терпеть не могут, когда кто-то этот график нарушает. Крик — наверняка кто-то из неупокоенных. Вырвался из своей пелены, устроил переполох, и жнецы бросились его усмирять. Бросили добычу. Минутное дело. Но Ольге хватило минуты.

Кто бы ни кричал там, в поле, — он спас ей жизнь. Вернее, шанс на неё.

— Знаешь, — сказал Никита, — они как контролёры в метро. Всё по расписанию, все в строю, шаг влево, шаг вправо — штраф. А когда кто-то срывает им график, они теряются. Ты молодец, что дала дёру. Правда молодец.

Ольга моргнула. Губы у неё дрогнули — не улыбка ещё, но что-то рядом.

— Ты странный, — сказала она.

— Мне говорили.

— Ты живой? Настоящий?

Никита усмехнулся.

— Скажем так: для этого места я в отличной форме. — Он поднялся и протянул ей руку. — Пойдём. Здесь нельзя долго сидеть на одном месте.

Ольга посмотрела на его руку. Потом взялась за неё.

Пальцы у неё были ледяные, но держалась она крепко.

* * *

Они шли через поля. Никита — чуть впереди, постукивая тростью по земле, Ольга — следом. Сначала она шла неуверенно, оглядываясь на каждый шорох, но постепенно шаг её стал твёрже, слёзы высохли. Иногда она даже обгоняла его, и Никита ловил себя на том, что улыбается. Было в ней что-то упрямое, живое. Такие не ломаются. Такие гнутся, а потом выпрямляются.

— Мы что-то ищем? — спросила она. — Тут же всё одинаковое. Поле, деревья, поле, деревья. Как в лабиринте.

— Не совсем ищем. — Никита помедлил, подбирая слова. — Чистилище — это не комната, из которой выходят через дверь. Тут нет выхода как такового. Есть места, где оно тоньше. Как ткань, протёртая на сгибе.

— То есть отсюда нельзя выйти?

— Можно. Если знать как. — Никита помолчал. — Давным-давно один человек пробил здесь трещину. Для своих. Она открывается на стыках — там, где одна часть чистилища переходит в другую. Нам нужно дойти до такого стыка.

— И долго идти?

— Понятия не имею.

Она фыркнула. Почти засмеялась.

Они шли, кажется, несколько часов. Усталости не было — ни голода, ни жажды, ни боли в ногах. Только поля и лесополосы, одинаковые, как отражения в двух зеркалах, поставленных друг напротив друга. И тоска — тихая, ползучая, которая постепенно наваливалась на плечи, как мокрое пальто.

Чтобы её прогнать, Ольга заговорила.

— У меня сын, — сказала она, глядя под ноги. — Мишка. Ему девять. Он сейчас у мамы с папой, пока я в больнице. — Пауза. — Отец его ушёл, когда я была на пятом месяце. Собрал сумку и сказал: «Я не готов». Представляешь? Не готов он. А я, значит, была готова. — Она горько хмыкнула. — Ну и тянула. Работа, дом, Мишка. Работа, дом, Мишка. Он у меня… знаешь, он такой светлый. Школу любит — не уроки, конечно, уроки он терпеть не может. Друзей. У него там Серёжка и Лиза, и они все вместе… — Голос её дрогнул. — Дома-то пусто. Я до восьми на работе. Он один сидит, в телефон смотрит. А в школе смеётся. Школа — его спасение.

Никита молча шёл рядом.

— Если ему скажут, что меня нет, — тихо сказала Ольга, — это его сломает. Совсем. Навсегда. Я знаю.

— Ему не скажут, — сказал Никита.

Она быстро глянула на него — с надеждой такой острой, что на неё было больно смотреть.

— А ты? — спросила она, чтобы не расплакаться снова. — Ты-то как сюда попал? Ты не похож на обычного человека. Ни капельки.

Никита замедлил шаг.

Говорить о себе он не любил. Слишком много там было такого, что хотелось забыть. Но эта женщина рассказала ему про сына — просто так, незнакомцу, посреди поля мёртвых. И почему-то отказать ей было бы нечестно.

— Я родился с ДЦП, — сказал он.

Ольга остановилась. Никита пошёл дальше, и ей пришлось догонять.

— Одна нога короче другой. Руки не слушались. Говорил так, что понимала только мама. — Он смотрел вперёд, на серый горизонт. — В садике… Дети жестокие, знаешь? Но не так, как в кино показывают. Не по-злому даже. Им просто интересно, что будет, если толкнуть того, кто не может устоять. Однажды девочки набрали в вёдра грязи из лужи и вылили на меня, когда я шёл в туалет. Смеялись. Я стоял и не мог даже отряхнуться — руки не доставали. — Он помолчал. — А потом я услышал, как воспитательницы на кухне это обсуждают. И тоже смеются.

Ветер шевелил траву. Где-то далеко опять каркнула ворона.

— Меня забрали из садика. Родители у меня хорошие, правда. Они меня любили. Но они боялись, поэтому просто держали дома. Друзей не было. Улицы не было. Была комната, мама, папа и телевизор. Как в аквариуме. А потом к нам приехал двоюродный брат.

Никита улыбнулся. Улыбка вышла кривая — и тёплая одновременно.

— Ему было семь. Мне пять. Он посмотрел, как я пытаюсь налить себе воды и проливаю половину на стол, и сказал: «Это неправильно. Давай я сделаю тебе новое тело». Вот так просто. Как будто предлагал починить велосипед.

— И… — Ольга смотрела на него во все глаза. — И сделал?

— Сделал. С нуля. Крепкое, здоровое, без единой болячки. Перенёс туда меня — всего меня, целиком. — Никита развёл руками, словно демонстрируя товар. — Вот это вот всё — работа семилетнего пацана. Он, правда, решил, что раз уж делать, так сразу взрослого. Меньше вопросов будет. Так что по паспорту мне четырнадцать, а выгляжу на двадцать. — Он хмыкнул. — Попробуй купи в таком виде энергетик. Паспорт спрашивают, а там четырнадцать.

Ольга засмеялась. Впервые по-настоящему — громко, удивлённо, прикрыв рот ладонью.

— Ты врёшь!

— Клянусь.

— Семь лет! Он что, гений?

— Хуже. Он лентяй. — Никита покачал головой. — Он может вырастить лес за минуту, но не может заставить себя сделать домашку по физике. Честно. Я видел.

Ольга смеялась, и Никита смеялся вместе с ней, и над серым полем мёртвых разносился их смех, такой здесь неуместный, что даже ворона замолчала.

— И что теперь? — спросила она, отдышавшись. — Ты ему… должен?

— Я ему помогаю. — Никита пожал плечами. — Он мне дал жизнь. Я помогаю ему с его делом. Это честно.

— А какое у него дело?

Никита ответил не сразу.

— Он хочет сделать одну вещь, — сказал он наконец. — Куб. Который исполняет любое желание. Вообще любое.

— Любое? — Ольга недоверчиво покосилась на него. — И что он загадает?

Никита долго молчал, глядя вперёд.

— Вот этого, — сказал он, — он мне ни разу не говорил.

* * *

Неупокоенный появился, когда они пересекали очередную лесополосу.

Сначала Никита почувствовал холод — резкий, неправильный, как сквозняк из погреба посреди жаркого дня. Потом трава впереди пожухла и полегла, будто по ней прошла волна. А потом из-за дерева вышел человек.

Вернее, то, что когда-то было человеком.

Мужчина лет пятидесяти в старом спортивном костюме. В руке — пакет, из которого торчал батон. Он шёл, пошатываясь, и бормотал, бормотал без остановки:

—… за хлебом вышел… я ж только за хлебом… только за хлебом вышел… там же зелёный был… там же зелёный...

Половина его лица была смазана, как непросохшая краска, по которой провели рукой. На месте второй половины клубилась тьма.

Ольга вцепилась Никите в рукав.

— Не смотри ему в глаза, — тихо сказал Никита. — И не шевелись.

Неупокоенный остановился. Медленно повернул голову. Целая половина его лица была совсем обычной — усталой, небритой, с мешками под глазом. Глаз моргнул. Потом остановился на Ольге.

— Ты… — прохрипел он. — Ты живая. От тебя пахнет… живым...

Тьма на его лице заколыхалась, потекла, как чернила в воде.

— Отдай, — сказал он вдруг совсем другим голосом — низким, гулким, чужим. — Отдай. Мне. Надо. Обратно. Мне. Надо. ОБРАТНО!

Он прыгнул.

Никита оказался быстрее. Он шагнул вперёд, закрывая Ольгу собой, и вскинул трость. Золотой лев на набалдашнике полыхнул — не светом, а чем-то вроде звука, который чувствуешь кожей, — и неупокоенный налетел на невидимую стену. Отлетел, упал в траву, пакет порвался, батон покатился по земле.

— Тихо, — сказал Никита. Голос у него был ровный, почти ласковый. — Тихо, мужик. Я знаю. Ты за хлебом вышел. Там был зелёный. Тебя не должно было быть здесь.

Неупокоенный корчился в траве. Тьма на его лице металась, как пойманная птица.

— Я не могу тебя вернуть, — продолжал Никита. — Прости. Тебя уже не вернуть. Но я могу сделать так, чтобы ты забыл. Хочешь? Чтобы опять не помнить. Чтобы не было больно.

Целый глаз неупокоенного смотрел на него. И в этом глазу, под тьмой, под голодом, на секунду мелькнуло что-то человеческое. Усталость. Мольба.

Никита опустился рядом на колено и коснулся набалдашником трости его лба.

Тьма отхлынула. Медленно, неохотно, как вода в песок. Лицо мужчины собралось обратно — обычное, небритое, растерянное. Он сел, огляделся, посмотрел на рассыпавшийся хлеб.

— Ой, — сказал он. — Уронил. А я… куда я шёл-то?

— Туда, — Никита указал на поле за лесополосой. — Иди туда, отец. Там тебя ждут.

Мужчина послушно кивнул, подобрал батон, отряхнул его и побрёл через поле. Через несколько шагов его силуэт стал прозрачным. Ещё через несколько — растворился в мареве.

Ольга стояла, прижав ладонь ко рту.

— Это… — прошептала она. — Это что было?

— Это то, чем ты могла стать, — сказал Никита, поднимаясь. Лицо у него было мрачное. — Если бы вспомнила. Если бы осталась здесь подольше. Раньше такие попадались раз в несколько лет. А теперь — посмотри на деревья.

Ольга посмотрела. На каждом втором стволе — метки. «ГДЕ Я». «ГДЕ МАМА». «ВЕРНИТЕ».

— Что-то здесь ломается, — сказал Никита тихо, больше себе, чем ей. — И ломается быстро.

Он поднял с земли выпавший из пакета пряник, повертел в пальцах и положил обратно в траву. Потом взял Ольгу за руку и повёл дальше.

* * *

Стык открылся внезапно.

Воздух впереди задрожал, как над асфальтом в жару. Поле поплыло. Деревья изогнулись, словно отражения в кривом зеркале. Небо закружилось медленной серой воронкой. У Ольги подогнулись колени, и Никита подхватил её под локоть.

— Держись, — сказал он, и голос его стал резким, командирским. — Крепко. Не отпускай меня, что бы ни случилось.

Она вцепилась в его рукав обеими руками.

Никита поднял трость. Золотой лев блеснул в тусклом свете. Никита размахнулся — так, что в плечах хрустнули суставы, — и со всей силы ударил наконечником в землю.

Удар был не просто ударом. От трости рванулась волна — невидимая, тяжёлая, как раскат грома, только не в ушах, а в костях. Реальность треснула. По воздуху побежали трещины, как по стеклу, в которое швырнули камень, — и мир чистилища разлетелся осколками серого света.

Их швырнуло назад, в пустоту.

А в следующее мгновение они рухнули на мокрый асфальт.

* * *

Холодный воздух ударил в лёгкие. Запахло дождём, бензином и мусорными баками. Где-то рядом гудела вентиляция.

Никита лежал на спине и смотрел в небо — тоже серое, но другое. Настоящее, с жёлтыми отсветами фонарей на низких тучах. Пальто промокло насквозь, трость валялась рядом в луже.

Ольга сидела на асфальте рядом и тяжело дышала. Больничная рубашка, босые ноги в ссадинах. Она смотрела на фонари, на кирпичную стену, на грязный сугроб опавших листьев у мусорного контейнера — и не верила.

Сквозь неё, если приглядеться, слегка просвечивала стена.

— Где мы? — прошептала она.

— Задний двор областной больницы. — Никита сел, подобрал трость, отряхнул рукав. — Вон та дверь. Видишь?

Ольга посмотрела. Серая металлическая дверь под жестяным козырьком, над ней лампа в решётке.

— Тебе туда, — сказал Никита. — Иди прямо по коридору. Найдёшь себя — ложись. Просто ложись, закрой глаза. Остальное я сделал.

— Найду себя? — переспросила она. — В каком смысле — найду себя?

Никита немного помолчал.

— Ну… Там будет немного холодно, — сказал он дипломатично. — И, возможно, кто-то закричит. Ты не обращай внимания.

Ольга посмотрела на него. Потом на дверь. Потом снова на него.

— Никита, — сказала она. — Спасибо. Я не знаю, как тебя...

— Иди. — Он улыбнулся. — Мишка ждёт. Его бабушка решила не говорить ему до вечера, а вечер уже скоро.

Она поднялась, сделала несколько шагов к двери. Обернулась. Хотела что-то сказать — но вместо этого просто кивнула. А потом прошла сквозь металлическую дверь, как сквозь занавеску.

Никита остался сидеть на асфальте, привалившись спиной к мусорному контейнеру.

Он сделал, что мог. Душу вернул — быстро, пока не прошли три дня, пока тело ещё помнит, кому принадлежит. Сердце у неё в порядке, болезнь отступает — так и должно было быть с самого начала, так было записано на её печати, пока кто-то эту печать не сорвал.

Но кто — он так и не узнал. Жнецы ушли. След оборвался. А на вопрос, зачем они забирают тех, кому ещё жить и жить, ответа у него по-прежнему не было.

И Август, конечно, спросит.

* * *

Санитар Геннадий Палыч, пятьдесят два года, двадцать шесть из них — в морге областной больницы, допил чай, сполоснул кружку «Лучший папа» и пошёл делать вечерний обход.

Он видел за свою жизнь всякое. Привык ко всему. Мёртвые его не пугали — мёртвые, как он любил говорить, люди самые спокойные, не то что живые.

Он как раз проходил мимо ячейки с табличкой «Соколова О. В., 34 г.», когда изнутри постучали.

Геннадий Палыч остановился.

Постучали снова. Тихо, неуверенно. А потом женский голос — глухой, дрожащий, но совершенно точно живой — сказал из-за стальной дверцы:

— Простите… Здесь кто-нибудь есть? Мне очень холодно.

Кружка «Лучший папа» выскользнула из рук Геннадия Палыча и разлетелась по кафелю на мелкие осколки.

* * *

На заднем дворе Никита услышал крик. Мужской, протяжный, переходящий в фальцет.

Он вздохнул, поднялся, опираясь на трость, и поправил мокрый воротник.

— Про морг я ей, конечно, не сказал, — пробормотал он себе под нос. — Ничего. Переживёт.

Он помолчал и улыбнулся.

— Теперь — переживёт.