Глава 5

В тот день Август досидел до последнего урока.

Сам не понял зачем. Просто после истории была перемена, потом алгебра, потом ещё одна перемена — и каждый раз находилась причина не уходить. То дождь усилился. То лень было одеваться. То Костя спросил что-то про расписание, и пришлось объяснять. А потом прозвенел последний звонок, и Август с удивлением обнаружил, что отсидел все шесть уроков. Впервые с сентября.

В раздевалке было тесно и шумно. Август снял с крючка куртку и уже направлялся к выходу, когда за спиной раздалось растерянное:

— Ой.

Костя стоял у своего крючка и держал в руке шоколадку. Плитку молочного «Алёнки», на обёртке которой кто-то наклеил маленькое красное сердечко. Шоколадка, судя по всему, только что выпала из кармана его куртки.

— Это не моё, — сказал Костя, глядя на неё так, будто она могла взорваться.

— Теперь твоё, — сказал Август.

— Но я не знаю, от кого.

— Тем более твоё.

Костя повертел плитку в руках. Покраснел. Огляделся — в раздевалке толклись девчонки из их класса, и две из них, Лена Корнилова и её подруга, вдруг очень заинтересовались своими шарфами.

«Среда, — отметил про себя Август. — Я говорил — к пятнице. Ошибся на два дня».

Костя наконец спрятал шоколадку обратно в карман, неловко натянул куртку — рукав, конечно, вывернулся наизнанку — и догнал Августа уже у самых дверей.

— Ты домой? — спросил он. — Тебе куда?

— На Восточную.

— Серьёзно? — Костя просиял. — А я на Бажова! Это же рядом, да? Я по карте смотрел, там через дорогу.

Август подумал. Бажова и правда была через дорогу. Соседний квартал. Пять минут пешком.

«Ну конечно», — подумал он.

— Рядом, — сказал он вслух.

* * *

Дождь кончился, но небо так и осталось низким и серым, будто раздумывало, не начать ли заново. Асфальт блестел. В лужах плавали жёлтые листья.

Они шли через парк. Костя говорил — сначала сбивчиво, потом всё свободнее. Про Москву, про то, что там в метро можно потеряться на полдня, а здесь он вчера потерялся на трёх улицах. Про то, что в Екатеринбурге всё время дует ветер, причём, кажется, со всех сторон одновременно. Про то, что у них дома до сих пор стоят нераспакованные коробки, и он третий день ищет коробку с зарядками, а находит только мамины кастрюли.

Август слушал вполуха и иногда хмыкал. К собственному удивлению, ему было не в тягость. Костя говорил так же, как улыбался, — просто, без второго дна, без попытки понравиться. Ему не нужно было отвечать. Его достаточно было слушать.

На дорожке им навстречу попались две девятиклассницы. Обе замедлили шаг. Обе посмотрели на Костю — одна быстро, другая подольше. Прошли мимо, и за спиной тут же раздалось сдавленное хихиканье и шёпот.

Костя ничего не заметил. Он как раз рассказывал, как пытался в первый день сесть не на тот автобус.

—… а там написано «Уралмаш», и я думаю — ну, Уралмаш, это же где-то в центре, наверное...

— Это не в центре, — сказал Август.

— Я уже понял, — вздохнул Костя. — Минут через сорок.

Август усмехнулся.

У светофора на перекрёстке мимо них пронёсся мальчишка. Рюкзак с динозавром, шапка набекрень, куртка застёгнута не на те пуговицы. Он нёсся, размахивая мешком со сменкой, и орал кому-то через всю улицу, сияя, как новогодняя гирлянда:

— Серёга! Серёга, мама домой приехала! Её отпустили! Она дома!

Пожилая женщина с пакетом апельсинов безуспешно пыталась его догнать:

— Миша! Красный же! Миша, стой!

Светофор загорелся зелёным. Мальчишка сорвался с места, и бабушка, охая, засеменила следом.

Костя проводил их взглядом и улыбнулся.

— Видел, какой счастливый?

— Видел, — сказал Август.

И тоже улыбнулся. Сам не заметил как.

Костя посмотрел на него — и вдруг замолчал. Посреди фразы, которую уже начал. Будто забыл, что хотел сказать. Потом быстро отвёл глаза и сделал вид, что очень интересуется вывеской аптеки на той стороне улицы.

Они перешли дорогу.

— Слушай, — сказал Костя через какое-то время. Голос у него был чуть тише обычного. — А можно спросить?

— Ну.

— Тебе кто-нибудь нравится? Ну… в школе.

Август покосился на него. Костя смотрел прямо перед собой, на мокрый тротуар. Очень сосредоточенно.

— А что?

— Да просто. — Костя пожал плечами. Слишком небрежно. — Все же сейчас по этой новенькой сохнут. Из десятого «Б». Весь коридор утром стоял. Я подумал — может, ты тоже.

— Мне нравится спать, — сказал Август.

Костя фыркнул. Потом засмеялся — по-настоящему, легко, с каким-то непонятным облегчением, будто Август ответил на совсем другой вопрос и ответил правильно.

— Нет, серьёзно!

— Серьёзно. Сон — лучшее, что есть в жизни. Никогда не подводит, ничего не просит, всегда рядом.

— Ты странный, — сказал Костя, всё ещё улыбаясь.

— Мне говорили.

— А мне… — Костя запнулся. Открыл рот, закрыл. — Ладно. Неважно.

Он сунул руку в карман куртки, нащупал там что-то, вытащил. Шоколадка с сердечком.

— Хочешь? — Он уже разламывал плитку пополам, не дожидаясь ответа. Фольга шуршала. — Я всё равно не знаю, от кого. Нечестно как-то её одному есть.

Август посмотрел на протянутую половинку. На сердечко, которое теперь было на его половине обёртки, разорванное ровно посередине.

Взял.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал Костя. — За историю.

Шоколад был приторный, дешёвый, с привкусом пальмового масла. Август съел его целиком.

* * *

У поворота на Восточную Костя остановился.

— Ну вот. — Он махнул рукой в сторону серой девятиэтажки за детской площадкой. — Мой. А твой?

Август кивнул на дом через дорогу. Точно такую же серую девятиэтажку. Окна одного дома смотрели в окна другого.

— Ничего себе, — сказал Костя. — Это же совсем рядом. Можно… — Он запнулся и начал заново: — Можно тогда вместе ходить? Ну, утром. Если ты не против. Я просто тут пока никого...

— Я обычно опаздываю, — сказал Август. — Или прогуливаю.

— Тогда я тоже буду.

— Нет.

Костя рассмеялся.

— Ладно. Тогда я подожду у подъезда. Если выйдешь — выйдешь.

Он поправил лямку рюкзака, отступил на шаг. Помедлил.

— До завтра, Август.

Он сказал его имя как-то по-особенному. Тихо, аккуратно, будто пробовал на вкус. Или будто боялся уронить.

— До завтра, — сказал Август.

Костя развернулся и пошёл через площадку к своему подъезду. На полпути он обернулся. Увидел, что Август всё ещё стоит и смотрит ему вслед. Споткнулся на ровном месте, поймал равновесие, неловко махнул рукой — и почти бегом скрылся за дверью.

Август постоял ещё немного. Потом посмотрел на свою нить.

Узел, что он увидел вчера в классе, никуда не делся. Он был там же, впереди. Только чуть ближе, чем вчера.

* * *

Дома было тихо и пусто. Мамина записка всё так же лежала на столе под солонкой. Август разогрел котлеты — на этот раз горячими, мама была бы довольна, — съел их, глядя в окно, и поплёлся в комнату.

Снимая рубашку, он нащупал в нагрудном кармане что-то бумажное. Черновик с ответами по истории, сложенный вчетверо.

Август развернул его. Посмотрел на зачёркнутую строчку внизу. Чернила лежали плотно, в несколько слоёв, ни буквы не разобрать.

Можно было, конечно, разобрать. Ему — можно. Достаточно было коснуться бумаги и посмотреть, что на ней было раньше. Чернила не прячут ничего от того, кто умеет смотреть.

Август подумал. Сложил листок обратно и положил на стол, под учебник физики.

Не его дело.

Он упал на кровать лицом вниз и уснул раньше, чем успел додумать эту мысль.

* * *

Село Заречное стояло на высоком берегу реки, которая давно обмелела, и само постепенно мелело вместе с ней. Из трёхсот дворов жилыми осталось сорок. Магазин работал по вторникам и пятницам. Церковь без креста. Почта, закрытая на амбарный замок. И школа — одноэтажная, кирпичная, с облупившейся вывеской «Зареченская основная общеобразовательная», которую закрыли восемь лет назад, когда в селе остался последний ученик.

В окнах школы было темно. Все, кроме одного.

Никита стоял у покосившегося забора и смотрел на это окно.

Найти их оказалось несложно. Два дня назад, глядя по-настоящему, он заметил странное: четырнадцать знакомых нитей — тех, что он не видел вместе с самой войны, — вдруг потянулись из разных концов страны в одну точку. Из Мурманска. Из Владивостока. С Алтая. Из Караганды. Из Риги. Как железные опилки к магниту. Такое не пропустишь.

Утром Август скинул ему два сообщения.

Первое: «Новенькая в школе. Видел её память. Кровь, круг, люди в чёрном, поют. Её делали годами. Что сделали — не знаю. Посмотри при случае».

И второе, через минуту: «На меня не действует. Не парься».

А ночью, под утро, прилетел Бан. Взъерошенный, в порванной на плечах робе, с огромными новостями, которые вываливал минут сорок без остановки. Про драку. Про пустое тело без души. Про тварь с щупальцами, которая это тело ела. Про огонь. Про то, какой он, Бан, герой. И только в самом конце, тихо, совсем другим голосом — про то, что тварь ему сказала.

Никита поднял воротник пальто, толкнул скрипучую калитку и пошёл по заросшей тропинке к крыльцу.

* * *

Коридор пах сыростью, мышами и старой меловой пылью. Под ногами хрустела штукатурка. На стене висел выцветший стенд «Наши отличники» — фотографии давно выгорели до белых прямоугольников. Из-за приоткрытой двери в конце коридора падал жёлтый свет и доносились голоса.

Никита остановился у двери. Прислушался.

—… а я говорю — воняет! — гремел хриплый бас. — Ты меня не перебивай, Лёва, ты у себя во Владике сидишь, у тебя там рыбой всё перебито! А у нас на Севере воздух чистый. И этим воздухом третью неделю несёт. Не трупами — смертью. Кто там был, тот этот запах ни с чем не спутает. Его носом не чуешь. Его хребтом чуешь.

— Да кто спорит, Кузьмич, — отозвался другой голос, насмешливый, с ленцой. — Я просто говорю: может, это нам старость в нос бьёт. Нам всем по полтиннику. Тут уже от всего смертью несёт. От утра, от зеркала...

— Лёва, — сказал третий голос. Спокойный, ровный, негромкий. — Дай человеку договорить.

Стало тише.

Никита приоткрыл дверь чуть шире и заглянул.

Это был обычный школьный класс. Вернее, когда-то был. Три ряда парт сдвинули буквой «П», и теперь он напоминал не то переговорную, не то штаб. На стенах — портреты писателей, покрытые плесенью: Толстой с отклеившимся углом, Пушкин в разводах от протечки. В углу — печка-буржуйка с трубой, выведенной в форточку. На подоконниках — консервные банки вместо пепельниц, все полные окурков. Над доской — криво висящий плакат с таблицей умножения.

А за партами сидели мужики.

Четырнадцать человек. Всем за сорок, многим под пятьдесят. Широкие, тяжёлые, в потёртых куртках и свитерах грубой вязки. У каждого — шрамы. У кого на лице, у кого на руках, у кого — Никита знал — там, где не видно. Один сидел с пустым левым рукавом, заколотым булавкой. У другого вместо уха был розовый бугристый рубец. Третий, щуплый и седой, всё время держал руки под партой, и Никита знал почему: пальцы у него тряслись, не переставая, уже девять лет.

Лица — морщинистые, обветренные, тёмные. И у всех одно и то же выражение. Не страх. Хуже. Усталая, угрюмая озадаченность людей, которые надеялись, что больше никогда не придётся ни о чём таком думать. И вот приходится.

Такие лица Никита видел у ветеранов Афгана, которых иногда показывали по телевизору девятого мая. Люди, которые вернулись с войны, но война из них так до конца и не ушла.

У доски, на месте учителя, стоял человек. Высокий, сухой, жилистый, с коротко стриженными седыми волосами и аккуратной седой бородой. Через всё лицо, от правой брови через переносицу до левой скулы, тянулся тонкий белый шрам — будто его когда-то перечеркнули. В руках у него был потрёпанный блокнот в клеёнчатой обложке и огрызок карандаша.

Ратмир. Правая рука Алгалона. Был — когда у Алгалона ещё было, кому быть правой рукой.

Он слушал, иногда кивал и что-то коротко записывал. На доске за его спиной кто-то давным-давно, ещё при живой школе, вывел мелом: «Классная работа». Так никто и не стёр.

— Говори, Кузьмич, — сказал Ратмир.

Кузьмич — огромный, краснолицый, с седыми усами подковой и руками размером с лопату — тяжело вздохнул и продолжил уже спокойнее:

— Я к тому, что это не только запах. У нас в Мурмашах на кладбище собаки воют. Третью неделю. Каждую ночь. Местные уже батюшку звали, кропили там всё — без толку. А в больнице за месяц шестеро. Шестеро, Ратмир! Молодые, здоровые. Легли спать — не проснулись. Врачи разводят руками: сердце остановилось. У тридцатилетнего мужика, который полумарафоны бегал, — сердце остановилось.

Ратмир записал.

— И у нас то же самое, — подал голос смуглый, широкоскулый, с тонкими усиками. Тимур, из Караганды. — Только ещё одно. Раньше, если кто умирал, он же рядом крутился. Три дня, как положено. Ходит вокруг, растерянный, — я их всегда видел, привык. Подойдёшь, поговоришь, успокоишь. А сейчас — нету. Человек умер, а рядом пусто. Как корова языком слизнула. Ни на поминках, ни у подъезда, нигде.

— Подтверждаю, — коротко бросил кто-то с задней парты.

— Подтверждаю, — эхом повторил другой.

— У нас птицы ушли, — сказал Феликс из Риги — худой, бледный, в очках с толстыми стёклами. Говорил он с лёгким акцентом и очень тихо. — Вороны. Их всегда было много у реки. Теперь нет ни одной. Я ходил смотреть. Пусто.

— Зверьё чует, — мрачно кивнул бородатый великан у печки — Захар с Алтая. — Зверьё всегда первым чует. У меня марал к дому вышел в прошлый четверг. Прямо к крыльцу. Стоит, смотрит, дрожит. Дикий марал, понимаете? Он человека за километр обходит. А тут пришёл, как будто… — Захар помолчал, подбирая слово. — Как будто прятаться пришёл. От чего-то, что хуже человека.

Ратмир записал.

— И я вот что думаю, мужики, — продолжал Захар, поднимаясь. — Мы ведь все сюда приехали, потому что чуем одно и то же. Каждый у себя. Я в одиночку думал — с ума схожу. Старый, контуженный, мерещится. А тут выходит, не мерещится. Выходит, что-то идёт. И если оно идёт, как тогда, то...

Дверь скрипнула.

Захар осёкся на полуслове.

* * *

Четырнадцать голов повернулись к двери одновременно. Так, как поворачиваются головы у людей, которых жизнь приучила реагировать на любой звук за спиной.

На пороге стоял Никита.

Длинное чёрное пальто. Начищенные ботинки — на них налипла деревенская грязь, и это было почему-то особенно заметно. Трость с золотой львиной головой. Бледное, молодое, очень спокойное лицо.

В классе стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в буржуйке.

Кто-то медленно отодвинул стул. Однорукий выпрямился. Кузьмич приоткрыл рот, да так и остался. Лёва Хромой, тощий, ехидный, с золотым зубом, перестал раскачиваться на стуле и опустил его на все четыре ножки с глухим стуком.

Они смотрели на него, как смотрят на призрака. Все они помнили этого мальчишку — тогда он выглядел так же, как сейчас, такое тело не стареет. Все помнили, рядом с кем он стоял. И в каждом взгляде читался один и тот же немой вопрос, тяжёлый, как камень: «Ты? Здесь? Как ты нас нашёл?»

И сразу за ним — второй: «Он тоже здесь?»

Никита выдержал паузу.

Он не торопился. Медленно обвёл глазами класс — лицо за лицом, шрам за шрамом. Кивнул Кузьмичу. Кивнул Захару. Кивнул Феликсу, который поправил очки и не кивнул в ответ.

Потом, не говоря ни слова, прошёл через весь класс к доске. Мимо парт, мимо застывших мужиков, мимо Ратмира, который так и стоял с карандашом в руке и следил за ним холодным, ничего не выражающим взглядом. Аккуратно, бережно, будто ставил на место музейный экспонат, прислонил трость к доске. Прямо под надписью «Классная работа».

Развернулся.

— Сатанисты, — сказал он.

Голос прозвучал в тишине резко, как щелчок затвора.

— Предположительно — сатанисты. Не знаю, как они себя называют. Не знаю, сколько их. Но они нашли способ. Они научились вытаскивать сюда, в мир живых, тёмных существ. И тёмную материю — вместе с ними. Не через дыру, как тогда. По-другому. Через людей.

Секунду в классе стояла мёртвая тишина.

А потом класс взорвался.

* * *

— Чего?!

— Ты что несёшь, пацан?!

— Опять?! Опять, твою мать?!

Кузьмич грохнул кулаком по парте так, что та треснула вдоль, и вскочил — огромный, багровый, с ходящими ходуном усами:

— Мы это уже проходили! Слышишь?! Проходили! Мы своё отвоевали! Мы!..

— Сядь, Кузьмич!

— Не сяду! Ты знаешь, что он говорит?! Ты понимаешь, что он говорит?!

— Это бред, — громко, на весь класс, заявил Лёва Хромой. Но голос у него сорвался, и золотой зуб блеснул в кривой, нервной усмешке. — Бред. Их же закрыли. Институт закрыли! Всех, кто там был, — всех! Я сам...

— Это не институт, Лёва. — Никита не повысил голоса. — Я сказал: сатанисты.

— Да какая разница?!

— Разница есть, — внезапно тихо сказал Феликс. Он сидел очень прямо и смотрел в парту. — Учёные хотя бы записывали, что делают.

Однорукий встал, молча пошёл к двери, вышел. Через секунду в коридоре чиркнула зажигалка. Щуплый седой мужик за последней партой сидел, вцепившись обеими руками в столешницу, и его трясущиеся пальцы выбивали по дереву частую, неровную дробь, которую он никак не мог остановить.

Захар медленно опустился обратно на стул, тяжело, всем своим огромным телом. И закрыл лицо ладонями.

Никита стоял у доски и не мешал. Дал им прокричаться. Он знал, что так будет.

Девять лет назад они уже слышали похожие слова. Тогда тоже всё началось с того, что где-то кто-то открыл дверь, которую нельзя было открывать. Тогда это были не сектанты — учёные. Закрытый институт в тайге, белые халаты, бюджетное финансирование, серьёзные люди с серьёзными лицами, которые искали «новые источники энергии» и нашли. Нашли то, что жило по ту сторону. И это что-то вошло.

Гвардия сражалась с последствиями два года.

Два года — без сна, без отдыха, без права отступить. Два года пустые лезли изо всех щелей, а гвардия затыкала эти щели собой. Восемь из каждых десяти, кто пошёл тогда в бой, — легли. Восемь из десяти. Это были их братья, их друзья, их командиры. Это были люди, с которыми они ели из одного котелка и спали спина к спине. Их не осталось.

А те двое из десяти, что выжили, — они, по-хорошему, тоже не жили. Они доживали. Разъехались по разным концам страны, по деревням и окраинам, подальше от людей. Пили, кто пил. Молились, кто молился. Вырезали из дерева фигурки, кто вырезал. Пытались забыть — и не могли. Потому что то, что они видели, отпечаталось не в памяти. Память можно залить водкой, задавить работой, заговорить. Это отпечаталось глубже. На душе. А душу не зальёшь.

И вот теперь стоит мальчишка у доски и говорит им: опять.

—… и что ты предлагаешь?! — орал Кузьмич, нависая над Никитой, как скала. — Что?! Опять в окопы?! Нас четырнадцать! Четырнадцать калек! Мне пятьдесят три года, у меня спина не гнётся, у Сеньки вон руки трясутся девятый год, а у Михалыча одной руки и вовсе нет!

— Я пока ничего не предлагаю, — сказал Никита.

— А зачем тогда припёрся?!

— Сказать вам. — Никита посмотрел ему прямо в глаза. Снизу вверх — Кузьмич был выше на две головы. — Вы же сами сюда приехали, потому что чуете. Каждый у себя. Захар правильно сказал. Я просто пришёл сказать вам, что вы не сошли с ума.

Кузьмич открыл рот. И закрыл.

— Тихо, — сказал Ратмир.

Он не крикнул. Просто сказал — ровным, негромким голосом. И класс затих. Будто кто-то повернул ручку громкости до нуля.

Ратмир закрыл блокнот. Положил его на учительский стол. Посмотрел на Никиту.

— Доказательства, — сказал он.

* * *

Никита рассказал.

Про женщину в Екатеринбурге, которую забрали посреди ночи, хотя ей ещё жить и жить. Про печать на её запястье — сорванную, чисто, будто так и надо. Про то, что жнецы не ждали трёх дней, а взяли её, ещё тёплую, и потащили.

— Жнецы? — переспросил Тимур, и лицо у него вытянулось. — Жнецы печати срывают?

— Срывают.

По классу прошёл глухой ропот.

Про чистилище. Про тридцать деревьев с метками на одной опушке. Про неупокоенного, который «только за хлебом вышел».

— Тридцать? — пробормотал Феликс. — На одной опушке?

— Я считал.

Про Москву. Про драку на детской площадке, про тело, из которого душа ушла сразу — не через три дня, а сразу, будто её вынули. И про то, кто пришёл за этим пустым телом. Чёрная масса размером с микроавтобус, щупальца с крючьями, пасть в несколько рядов зубов.

— Пустой, — сказал Захар сквозь ладони. Не вопрос.

— Пустой.

— Кто видел?

— Бан.

При этом имени в классе стало очень тихо. Несколько мужиков переглянулись. Кузьмич, всё ещё стоявший посреди класса, медленно сел на ближайший стул.

— Мелкий, — проговорил он хрипло. — Живой, значит. Летает.

— Летает. Сжёг его. — Никита помолчал. — А тот перед смертью сказал Бану, что помнит его. Изнутри.

Кто-то за задней партой тихо выругался.

И последнее. Про школу в Екатеринбурге. Про новенькую девочку, вокруг которой полшколы за два дня начало ходить с пустыми, остекленевшими глазами. Про её память — про то, что в этой памяти было.

— Кровь, — сказал Никита. — Озеро крови, метров тридцать. Девочка в центре. А вокруг — люди в чёрных балахонах. Десятки. Медные чаши, факелы. Поют. На языке, которого нет. Кашляют кровью — и продолжают петь. И это было не один раз. Её делали годами. Медленно. Как глину лепят.

Он замолчал.

Никто не сказал ни слова. Буржуйка потрескивала. В коридоре за дверью однорукий Михалыч докуривал уже третью сигарету подряд — было слышно, как он чиркает зажигалкой.

— Не учёные, — сказал наконец Феликс. Очень тихо. — Учёные так не делают. Учёным нужна дверь. А этим нужен… человек.

— Сосуд, — сказал Ратмир.

Все повернулись к нему.

Ратмир стоял у доски, скрестив руки на груди, и смотрел в окно, на чёрный, безлюдный деревенский двор. Лицо у него было неподвижное. Только шрам, перечёркивающий его, в свете лампы казался белее, чем раньше.

— Значит, так, — сказал он. — Подведём.

Он открыл блокнот и начал читать — ровно, сухо, как зачитывают приказ:

— Души уходят раньше срока. Жнецы нарушают три дня и срывают печати. Неупокоенных — втрое, вчетверо больше нормы. Звери бегут. Пустой в Москве — материализовался, ел тело. В Екатеринбурге — девочка, сделанная через кровь и песню, тянет из людей… — Он поднял глаза на Никиту. — Что тянет?

— Не знаю, — честно сказал Никита. — Но те, кто подолгу рядом с ней, становятся как куклы. Будто из них что-то вычерпывают ложкой.

— А память её кто видел? — спросил Ратмир. — Ты?

Никита помедлил.

— Август.

При этом имени по классу будто прошёл сквозняк. Лёва Хромой криво усмехнулся. Кузьмич отвернулся к окну. Тимур поджал губы.

— Август видел, — повторил Лёва с ядом. — Ну раз Август видел. Вот пусть Август и разбирается, раз он у нас такой всемогущий. Нас-то зачем трогать? Он один целую школу из мёртвых поднимает — по телевизору показывали. Чего ему старые калеки?

— Он и разбирается, — спокойно сказал Никита. — Но в одиночку не вытянет. И ты это знаешь лучше меня, Лёва. Ты был у Ладоги. Ты видел, что бывает, когда он делает всё один.

Лёва замолчал. Усмешка сползла с его лица, и на секунду под ней проступило что-то совсем другое. Старое. Страшное.

— Хватит, — сказал Ратмир.

Он закрыл блокнот.

— Слушайте меня все. Я не знаю, правда это или нет. Может, мальчишка ошибается. Может, Август ошибается. Может, они оба врут — по своим причинам. — Он посмотрел на Никиту, и тот выдержал этот взгляд. — Но я знаю, что каждый из нас приехал сюда, потому что почуял одно и то же. И я знаю, что всё, что он сейчас перечислил, я уже однажды видел. В таком же порядке. Девять лет назад.

Он помолчал.

— Нас четырнадцать, — продолжал Ратмир. — Кузьмич прав. Мы старые, мы калеки, у половины руки трясутся, у второй половины — душа. Четырнадцать стариков в пустой деревенской школе — это не гвардия. Это кружок ветеранов.

Никто не возразил.

— Гвардия, — сказал Ратмир, — это когда есть, за кем идти.

Он повернулся к доске. Взял из жестяной коробки на учительском столе обломок старого, пожелтевшего мела. И прямо под надписью «Классная работа», под которой стояла прислонённая трость с золотым львом, вывел крупными, ровными буквами:

АЛГАЛОН.

Мел скрипнул и раскрошился в его пальцах.

— Без него мы никто, — сказал Ратмир, не оборачиваясь. — С ним — мы гвардия. Поэтому первое и главное: найти Алгалона. Найти — и вернуть. Любой ценой.

— Да он же нас пошлёт, — устало сказал Тимур. — Ратмир, ты же сам знаешь. Он после войны ни с кем не разговаривает. Ни с кем. Я ему три года подряд писал на Новый год. Ни одного ответа.

— Значит, поедем и скажем в лицо.

— А где он хоть? Кто знает?

Молчание.

Мужики переглядывались. Кто-то пожимал плечами. Кто-то качал головой. Захар отнял ладони от лица и посмотрел на остальных красными, воспалёнными глазами. Никто не знал. Девять лет Алгалон был для них как покойник, о котором не говорят, — только не похороненный.

Никита молча забрал свою трость от доски.

Он не сказал, что знает. Пока не сказал.

Ратмир заметил это движение. Посмотрел на Никиту — долго, внимательно, своими холодными светлыми глазами из-под перечёркнутых бровей. И ничего не спросил.

Только снова открыл блокнот и под всеми своими записями — запахом, собаками, птицами, маралом, жнецами, Москвой и девочкой в крови — дописал одно слово. Имя.

И подчеркнул его дважды.