Глава 4

Август проснулся сам, без будильника, — будто кто-то выдернул его из сна, как рыбак выдёргивает удочку с пустым крючком.

Утро было пасмурное. Из тех, когда небо висит так низко, что кажется — подпрыгни, и стукнешься головой. Свет за окном был серый, жидкий, и в нём всё в комнате выглядело выцветшим: скомканное одеяло, стул с брошенной толстовкой, тени в углах, расплывшиеся, как чернила по мокрой бумаге. В такое утро не хочется начинать день. Хочется, чтобы он как-нибудь начался без тебя.

Он лежал и слушал город. Машины на прогреве урчали во дворе, как недовольные псы. Где-то лязгнул трамвай. Женский голос внизу крикнул: «Шапку надень!» — и хлопнула дверь подъезда. Люди шли на работу — сонные, злые, нехотя. Шли, потому что надо. Потому что без этого «надо» всё остальное рассыпается.

Август полежал ещё минуту, а потом всё-таки сел.

Мамы уже не было. На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой: «Котлеты в холодильнике, ешь горячими!!! Вернусь поздно, у нас проверка. Целую. Мама». Три восклицательных знака — значит, знает, что он съест холодными.

Он съел холодными. Стоя у окна, с котлетой в одной руке и вилкой с макаронами в другой. Внизу дети тянулись к школе. Одни бежали — рюкзаки подпрыгивали за спиной, как живые. Другие плелись, будто на каторгу. Один и тот же маршрут, одно и то же серое утро, одна и та же школа впереди — а для одного это тюрьма, а для другого праздник. Август хмыкнул. Он сам был ни то ни другое. Для него школа была просто местом, где можно спокойно посидеть у окна.

Пока что можно.

Он сполоснул тарелку, натянул белую рубашку — мятую, пахнущую порошком «морской бриз», который мама брала по акции, — закинул на плечо рюкзак с облезлыми наклейками и вышел.

* * *

Ещё на подходе к школе Август понял: что-то не так.

У ворот толпились. Не так, как обычно толпятся перед первым уроком — кучками по трое, кто курит за углом, кто доделывает домашку на коленке. Иначе. Плотно, возбуждённо, с гулом, как у входа на концерт.

— Блин, она вообще не отвечает, — ныл высокий парень в капюшоне, ковыряя носком кроссовка трещину в асфальте. — Я ей вчера раз пять написал. Пять!

— У всей школы так, — мрачно отозвался его приятель, коренастый, с рюкзаком на одном плече. — Она, типа, выбирает. Я ей три сторис лайкнул, а она даже не посмотрела.

Чуть дальше щуплый очкарик теребил лямку рюкзака:

— Как к ней вообще подойти-то? Там же вечно толпа.

— Ждать, пока одна будет, — авторитетно заявил его сосед. — Или в личку что-нибудь умное. Типа: «Ты как будто из аниме вышла». Не ответит — её потеря.

Август прошёл мимо, ловя обрывки, как радио, которое не до конца настроено.

У забора, в стороне от всех, стояли четыре девчонки из одиннадцатого. Он их знал — их все знали. Ещё неделю назад вокруг этих четырёх вертелась половина школы: их фотки лайкали, им носили шоколадки, за их внимание дрались на переменах. Красивые, ухоженные, громкие.

Сейчас они стояли тихо. Одна, с каштановым хвостом, привалилась к забору и смотрела в никуда. Другая ковыряла ногтем облупившуюся краску на перилах. Никто из проходящих мимо даже не поворачивал головы в их сторону. Взгляды соскальзывали с них, как вода с клеёнки.

Будто кто-то просто взял и выключил им свет.

Август замедлил шаг. Посмотрел на них. Потом на толпу у дверей. Потом снова на них.

Странно.

* * *

Внутри было ещё хуже.

Главный коридор, широкий, как река, был забит до отказа. Толпа стояла плотным кольцом вокруг кого-то в центре и гудела — то взрывалась голосами, то стихала до шёпота, то снова вскипала. Звук был раздражающий, как комар над ухом.

«Что за бред, — подумал Август. — Вчера же всё нормально было».

Он протиснулся ближе — плечом, локтем, ещё плечом.

В центре стояла девушка.

Красивая — это было первое и самое бестолковое слово, которое приходило в голову. Тёмные волосы падали на плечи мягкими волнами. Глаза — светлые, серо-зелёные, будто подсвеченные изнутри. И улыбка — такая, от которой в сером коридоре будто становилось светлее. Она стояла спокойно, никуда не торопясь, и отвечала на вопросы, которые сыпались со всех сторон.

— А ты откуда? Из Москвы, да?

— Из Москвы, — кивнула она.

— А чем увлекаешься?

— Книги. Музыка. Люди, — сказала она, и улыбнулась так, что спросивший парень покраснел до ушей.

— Ты выглядишь просто… вау.

— Спасибо.

— От тебя так пахнет… как будто сад цветёт.

— Спасибо, — повторила она тем же мягким голосом.

«Ещё одна из Москвы, — отметил Август. — Второй новенький за два дня. И оба — оттуда».

Девушка повернула голову. И их взгляды встретились.

* * *

Вспышка.

Ослепительная, как фотовспышка в упор. В ушах зазвенело. Глаза залило слезами, будто в них плеснули мыльной водой. Коридор, толпа, гул — всё смазалось в одно грязное пятно и исчезло.

Тьма.

Абсолютная. Густая, как смола. Ни звука, ни света. Секунда. Две. Три.

Пять.

Где-то вдалеке заплакал младенец. Тонко, захлёбываясь, на одной ноте, без остановки. Так плачут, когда плачут уже очень долго и никто не подходит.

Хлопнула дверь — громко, как выстрел.

И женский голос, сорванный, хриплый, полный такой ненависти, что от неё перехватывало горло:

— Да заткнись ты! Заткнись! Лучше бы такая мразь, как ты, вообще не рождалась!

Тишина.

Вспышка.

Деревня. Покосившийся забор, серый деревянный дом, раннее лето. Пахнет мокрой травой. Перед забором — качели: доска на двух ржавых цепях, привязанных к перекладине.

На качелях сидит девочка. Лет четырёх, может, пяти. Платье застиранное, коленки в зелёнке, сандалии на босу ногу. Она качается — медленно, вперёд-назад, вперёд-назад. Ручки вцепились в цепи так, будто это единственное, за что в мире можно держаться.

А из открытого окна дома гремит музыка. Шансон, на полную. Мужской хохот — громкий, пьяный, чужой. Звон стаканов. Что-то падает и бьётся. Женский смех, визгливый, слишком громкий. Потом мужской голос рявкает: «Наливай!» — и все снова хохочут.

Час назад мама вывела девочку за калитку и сказала: «Иди погуляй и не путайся под ногами. Пока не позову — не заходи». Мама её не позвала. Мама её не позовёт до ночи. Так было вчера, и позавчера, и на прошлой неделе.

Девочка оглядывается на окно. На лице у неё нет ни обиды, ни слёз — только усталость. Взрослая, тяжёлая усталость, какой не должно быть у пятилетних.

Она отворачивается и начинает качаться быстрее. Сильнее. Выше. Чтобы скрип цепей был громче, чем хохот из окна.

Не получается.

Тьма.

«Что это? — подумал Август. Мысль была вялая, далёкая, как сквозь вату. — Чьё это?»

Где-то рядом, в темноте, заговорили двое. Женщина и мужчина. Голоса приглушённые, деловые.

— Сколько дашь?

— А сколько хочешь?

— Ну… Две тысячи хоть дай.

— Две? — Мужчина хмыкнул. — Это много.

— Да она здоровая! Не болеет вообще. Не орёт почти, привыкла.

— За здоровую и даём. Полторы.

Пауза.

— Ладно. Давай полторы. Только сегодня забирай.

— Как её звать-то хоть?

— Миланка.

Август почувствовал, как внутри него что-то сжалось в холодный комок.

Мать продавала дочь. За полторы тысячи рублей. Торговалась, как за мешок картошки на рынке.

* * *

Гул нарастал.

Не снаружи — внутри, в самой глубине черепа. Он отдавался в костях, заставлял зубы клацать, а сердце — колотиться в ритме, который был не его собственным. Как будто где-то под землёй просыпалось огромное сердце.

Тьма начала таять. Неохотно, клочьями, как туман на ветру.

Август опустил глаза и увидел свои ноги.

Только это были не его ноги. И стояли они в крови.

Сначала — капли, жирные, тёплые, стекающие по коже. Потом — ручейки. Потом — лужа. Она росла, расползалась во все стороны, как живая, жадная до пространства. Метров тридцать в поперечнике, не меньше. Огромное багровое озеро, по которому шла мелкая рябь, будто оно дышало. Запах ударил в нос — густой, металлический, с примесью сырой земли, как на скотобойне. Август почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Он хотел отвернуться — и не мог. Тело в видении было не его. Оно смотрело, куда ему было велено смотреть.

В самом центре озера сидела девочка.

Лет шести, может, семи. Белое платьице, промокшее насквозь и ставшее алым. Коленки прижаты к груди, ручки обхватили ноги, мокрые волосы слиплись сосульками.

Она не дрожала. Не плакала. Просто сидела и смотрела в никуда.

И глаза у неё были пустые. Не испуганные, не заплаканные — пустые, как стеклянные глаза куклы, которую выкинули на помойку. В них не было ничего. Ни боли, ни страха, ни мысли. Там, где у человека живёт он сам, у неё зияла дыра. Будто кто-то аккуратно вынул из неё всё, что делало её человеком, а оболочку оставил.

А вокруг озера, кольцом, стояли люди в чёрном.

Десятки. Может, больше. Тяжёлые чёрные балахоны, глубокие капюшоны, под которыми не видно лиц. Только рты — открытые, кричащие. Они пели. Нет — ревели. Слова были на языке, которого Август не знал и не хотел бы знать: тяжёлые, рваные, как камни, которые кто-то выплёвывает из горла. В медных чашах у их ног чадили благовония, густой дым смешивался с запахом крови. Чуть дальше горели факелы, и тени от них плясали по балахонам.

Голоса срывались. Кто-то хрипел, кто-то кашлял. Одна из фигур — женщина, судя по тонкому, визгливому тону, — согнулась пополам, захлебнулась кашлем, и изо рта у неё в общее озеро плеснула кровь. Она выпрямилась и продолжила петь. Громче.

Девочка в центре не шевелилась.

Август чувствовал всё это изнутри. Воздух, густой от страха, как сироп. Кровь под ногами — тёплую, почти живую. И эту пустоту в центре — она отзывалась в нём, тянула к себе, как воронка. Это была не чужая память. Это было что-то хуже. Это было место, откуда выскоблили душу.

И тут девочка подняла голову.

Медленно. Мокрые волосы соскользнули с лица.

Она посмотрела прямо на него. Не на тех, в балахонах. Не в пустоту. На него — на Августа, которого здесь не было и не могло быть, потому что это было прошлое, это было десять лет назад, это была просто память.

И улыбнулась.

* * *

Транс оборвался, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Коридор хлынул обратно — гул голосов, толчки локтей, запах дешёвых духов и булочек из столовой. Август стоял на месте, моргая, как человек, которого только что вывернули наизнанку, прожевали и выплюнули обратно. В голове гудело. В носу всё ещё стоял медный запах.

«Это чё вообще было», — подумал он.

Девушка в центре толпы улыбалась.

Она уже отвернулась от него. Отвечала кому-то, кивала, поправляла волосы. Обычная улыбка. Милая. Ничего общего с той, на дне кровавого озера.

Почти ничего.

Август стоял и смотрел на неё. Видение сидело внутри тяжёлым камнем. Такие удары он получал и раньше — нечасто, но бывало. Они били под дых, а потом отступали, оставляя только тень, как после плохого сна. Привыкнуть к этому было нельзя. Но можно было научиться дышать дальше.

Он вдохнул. Выдохнул.

Что-то было не так. Что-то ещё, кроме видения, кроме девочки, кроме озера. Что-то, что он должен был заметить сразу, но не успел. Мысль крутилась на краю, как слово, которое вертится на языке.

А потом он увидел Пашу.

* * *

Паша стоял в самой гуще толпы, у центра. И был на себя не похож.

Глаза остекленевшие, неподвижные. Лицо раскрасневшееся, губы приоткрыты. Он дышал часто и шумно, как после стометровки. Кулаки сжаты. Он протискивался ближе к девушке — медленно, упорно, ни на кого не глядя, как лунатик, который идёт по карнизу.

Август сначала замер от удивления. А потом — сам не ожидал — почувствовал, как губы ползут в улыбку.

«Паша. Серьёзно? — подумал он. — Малой, который вчера допрашивал меня про рай и „Криминальное чтиво", — стоит тут, как зомби на концерте. Видать, эта штука действует на всех. Даже на мелких».

Ситуация вдруг показалась почти смешной. Как анекдот посреди похорон.

Август сунул руку в карман куртки. Пальцы еле заметно шевельнулись — короткий, точный щелчок, которого никто не услышал.

Пашу будто толкнули в спину невидимой ладонью. Он вздрогнул, дёрнулся назад, чуть не споткнулся о чужой рюкзак — и схватился обеими руками за голову. Лицо у него стало совершенно ошарашенное, как у человека, который проснулся посреди чужой свадьбы.

Август протиснулся к нему через толпу.

— Паш. Пошли.

Паша поднял на него глаза. Растерянные, мутные, как у щенка, которого забыли на улице.

— А… а я что тут делаю? — пробормотал он. Голос был хриплый. — Я ж в класс шёл. А потом… бац — и стою тут. Как будто вырубило.

— Не знаю, что тебя торкнуло, — легко сказал Август и подтолкнул его к лестнице. — Может, недоспал. Или в игры вчера пересидел. Пошли, звонок сейчас.

Паша кивнул и побрёл к лестнице, потирая висок и глядя в пол. Шаги у него были шаркающие, механические. Август прошёл рядом пару пролётов — чтобы малой не развернулся обратно, — а потом хлопнул его по плечу и свернул к своему классу.

На лестнице он всё-таки оглянулся.

Внизу, в центре толпы, девушка стояла лицом к лестнице. И смотрела вверх. Прямо на него.

Улыбалась.

* * *

Август толкнул дверь класса.

После коридора внутри у него всё ещё бурлило — то ли тошнота, то ли смех. Ну и цирк. Девчонка проучилась в школе один день, а у неё уже своя секта. Парни сохнут, девчонки завидуют, восьмиклассники ходят, как зомби. «Интересно, что из этого выйдет, — подумал он. — Ладно. Разберусь потом. Если дойдут руки».

Взгляд упал на его парту у окна.

Там уже сидел Костя.

Подпёр подбородок ладонью, локоть на парте, и смотрел в окно, где по серому небу ползли серые тучи. Светлые волосы падали на лоб. Профиль был спокойный, почти мечтательный — будто он думал о чём-то хорошем и далёком.

Заметив Августа, Костя обернулся. И улыбнулся. Искренне, тепло, будто правда рад его видеть.

Улыбка Августа сползла с лица, как маска, которую сорвало ветром.

«Приеееехали, — пронеслось в голове. — Точно. Я ж теперь с ним сижу. Каждый день. Рядом».

Его парта была его крепостью. Годами. Сидишь у окна, смотришь на дождь, думаешь о своём, и никто не лезет. А теперь рядом — вот это. Милый, вежливый, улыбчивый. Вокруг таких очень быстро собирается толпа. Сначала девчонки начнут оборачиваться. Потом записки. Потом шоколадки в парту. Потом весь класс будет тереться на каждой перемене у его, Августа, парты. А он — в первом ряду этого сериала. Без попкорна. С обязательным участием.

«Прощай, спокойная жизнь», — обречённо подумал Август.

Он подошёл к парте, стараясь держать лицо. Ни улыбки, ни хмурости. Просто лицо.

— Привет ещё раз, — сказал Костя.

Август кивнул. Бросил рюкзак под парту, вытянул ноги и откинулся на спинку стула, как будто день уже закончился.

* * *

В класс вошла Тамара Ивановна, учительница истории.

Строгая, сухая, в очках на цепочке, со стопкой тетрадей под мышкой. Она положила стопку на стол, поправила очки и обвела класс взглядом — усталым, но цепким. Взглядом человека, который давно разочаровался в человечестве, но продолжает его учить.

Класс мгновенно затих.

— Ребята, — сказала Тамара Ивановна. — Я вижу, как вы забываете материал. Стоит перейти на новую тему — и всё, старое улетучивается. Поэтому с сегодняшнего дня у нас тесты. Внезапные. Чтобы держали тонус.

По классу прошёл стон.

— Сегодня — Смутное время. Вопросы простые. Пятнадцать минут — и переходим к новой теме.

Кто-то цокнул языком, кто-то тяжело вздохнул, сзади прошептали «ну за-а-ачем». Но возразить вслух никто не посмел. Тамара Ивановна была из тех, кто одним взглядом превращал бунт в покорность.

Пока она раздавала листки, Август лёг на парту. Голову — на скрещенные руки, глаза закрыл. «Вообще не впечатляет», — подумал он лениво. За окном начинался дождь, мелкий, монотонный, и под его стук так хорошо было лежать, отгородившись от мира.

Рядом заёрзали.

Нервно, беспокойно — как будто кто-то пытался усидеть на месте, а ноги сами дёргались.

Август приоткрыл один глаз.

Костя сидел прямо, как на иголках. Плечи напряжены, пальцы теребят угол листка, глаза бегают по вопросам. Лицо бледнее, чем пять минут назад. Губы поджаты. Он то брал ручку, то клал обратно.

«Кто правил после Фёдора Иоанновича?» «Назовите самозванцев Смутного времени». «Что решил Земский собор 1613 года?»

Костя смотрел на вопросы, как на китайскую грамоту. Видно, в московской школе Смуту ещё не проходили. Или проходили, но он болел. Или просто растерялся — новенький, в чужом классе, рядом с парнем, который за весь вчерашний день не сказал ему и пяти слов.

Август лениво приподнялся. Сел. Взял свой листок, пробежал глазами вопросы. Вытащил из-под тетради черновик и быстро, почти не думая, набросал ответы — коротко, чётко, столбиком. Рука двигалась сама. Знания приходили, как всегда, ниоткуда.

Потом небрежно, не глядя, подсунул черновик Косте под локоть.

Костя вздрогнул. Посмотрел на листок. На Августа. Снова на листок. Щёки у него медленно, от скул к ушам, налились розовым — так, что это было видно даже в сером свете пасмурного утра.

— С-спасибо, — прошептал он. — Я немного растерялся...

Август не ответил. Он уже заполнял свой лист — ручка летала по бумаге, ровно, без помарок. Минута — и готово. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и от нечего делать обвёл взглядом класс.

И чуть не фыркнул вслух.

Началось. Ровно так, как он и предсказывал.

Лена Корнилова со второй парты среднего ряда сидела вполоборота, будто ей очень нужно было посмотреть на часы над дверью. Часы были у неё за спиной. Смотрела она не на них. Аня, та самая, что вчера шёпотом рассказывала про невидимого спасителя, грызла колпачок ручки и каждые полминуты поднимала глаза от теста — точно в одну и ту же точку, точно на их парту. Маша на соседнем ряду наклонилась к подружке, что-то шепнула, и обе разом посмотрели на Костю. И разом отвернулись, когда Тамара Ивановна кашлянула.

Никто ничего не говорил. Никто бы и не сказал — не на тесте, не при Тамаре Ивановне, не в первую же неделю. Но смотрели. Так смотрят на витрину, мимо которой проходят каждый день и каждый день замедляют шаг.

Вчера ещё ничего такого не было. Вчера Костя был просто новенький. А сегодня класс, кажется, успел его разглядеть.

«Ну да, — подумал Август с мрачным весельем. — Шоколадки в парте — к пятнице. Записки — к следующему понедельнику».

Костя ничего этого не замечал.

Он переписывал ответы, склонившись над листком, и светлые волосы падали ему на глаза. Время от времени он поднимал голову — и Август каждый раз видел это краем глаза — и смотрел не на часы, не на доску, не на девчонок с соседних рядов. Смотрел вбок. На Августа. Секунду, не больше. А когда Август поворачивался, Костя уже снова сосредоточенно писал, и только уши у него были красные.

«Проверяет, не передумал ли я, — решил Август. — Боится, что заберу».

Он отвернулся к окну. Дождь усилился и стучал по стеклу ровно, как метроном. Шуршали ручки. Тамара Ивановна ходила между рядами и поглядывала на часы.

Август закрыл глаза.

* * *

Через несколько минут что-то лёгкое коснулось его руки.

Он открыл глаза. На парте, у самого его локтя, лежал его же черновик. Костя вернул.

Внизу, под ответами про Смуту, было что-то написано. Сначала — целая строчка, мелким аккуратным почерком. Потом эту строчку зачеркнули. Не одной линией, а тщательно, плотно, в несколько слоёв, так, что под чернилами не разобрать было ни буквы. А ниже, уже другим, чуть неровным почерком — будто рука торопилась, пока не передумала:

«Спасибо. Правда».

Август скосил глаза на Костю.

Костя смотрел в свой листок с таким вниманием, будто там была написана тайна мироздания, а не вопрос про Земский собор. Ручку он сжимал так, что побелели пальцы. И не поднимал головы.

Август посмотрел на зачёркнутую строчку. Пожал плечами, сложил черновик вчетверо и сунул в карман рубашки.

Мало ли что человек хотел написать. Может, ошибся. Может, передумал.

За окном дождь размывал серый двор в одно мокрое пятно. Тамара Ивановна объявила: «Пять минут!» — и класс тихо застонал.

А Лена Корнилова со второй парты так и не повернулась обратно к доске.