Отец видит в дочери муху

Когда тяжело — взываешь к богу: «Господи», просишь его помиловать твою наземную жизнь, продлить удовольствие, укоротить смертью страдание. Ты знаешь, что пройдёт джаназа, твоя душа вечна.

В табакерке юшка крови волновалась, когда трясся стол. В крови плавал пепел. Чернокожий труп повис на стуле, раскинув руки во все стороны; как-то случилось, что он остекленел, подавил свои чувства переломом. Каким-то там переломом.

Господи, сколько ещё? Давайте так: я убью своего отца. За то, что он видит во мне муху. Да! Представьте себе: в одном бельё, ночью, встаёшь, потом замечаешь голого отца, и на потолке перебегают журчащие тени… Ты крестишься, целуешь крестик на груди, а он греется в твоих руках! Ты кидаешь его. И вот соски набухают, как попкорн, выстреливают. Кровь льётся на север, на запад… на юг, на восток! Страшнейшие позывы к дефекации. Потом становится забавно от понимания, что ты во сне, что у тебя отец — не муха, а офисный работник, одинокий… Вспоминаешь, что он мужчина, а ты — девочка, совсем юная ученица. А он — муха.

Нет! Это я — муха. Он видит во мне муху. Вот почему его взгляд такой мерзкий, вот почему он опасается и бьёт меня.

Сон становится всё кошмарнее. Тени на потолках белеют. Мрак приобретает цвет, чёрный цвет становится естественным. И чёрный цвет — белеет. Комната наполняется внутренней жидкостью мух, подумала я. Я не щипаю себя; не верю, что граница сна способна сломаться под натиском… щипка. Я взываю «Господи». Взываю более десяти раз. Изобилие молитв. Крестик исчез: так часто бывает во снах, подумала я вновь. Да, это сон.

Отец вывернулся наизнанку, чтобы выбить пыль из себя. И его с хрустом прижало к потолку пластом. Я вскрикнула, так, что в банку, а затем заперла крик крышечкой. Отец упал и зажурчал; похожий звук я слышала, когда проснулась впервые. Снова взываю «Господи».

Просыпаюсь. Отцы такие отцы — то мухи, то видят в своих дочерях мух.

Я уже бегу к нему в спальню.

В углу икона.