Они были заодно

Вороны летали над кладбищем, воровали конфеты, клевали кресты — буянили. Да и сам чувствуешь себя подклёванным.

Малец, в одной только пижаме, сел у могилы на колени. Колени его покрылись грязью и зелёным мхом. Это была могила не его матери, а совсем чужой; ему не был знаком портрет.

Мать встала из могилы, совсем такая же, как при смерти: жёлтое тело, вместо рта, ноздрей и глаз — чёрные звуки. На левой щёчке осталась розовая складка от больничной жёсткой подушки. На предплечье дырявые колодцы, использовавшиеся когда-то для набора крови. В зубах, которыми она жевала, пломбы опечалены мышьяком.

Худой таз выпирает, просится наружу, а волосы несколько у неё слабые, хрупкие. Как птичий помёт, или как перхоть — глобусообразно лежит белая прослойка, под самыми волосами; точно со снятым скальпом, её лоб морщинист даже без удивления и злости.

Малец произнёс своим писклявым голосом:

— Ох, прости, чья-то мама. Я не могу видеть, у меня нет глаз.

Мать не двигалась.

— Я не хотел будить тебя, — продолжал малец, — но ты проснулась. Моя мама жива, она сидит дома, шьёт. Я часто спрашиваю, всё ли с ней в порядке. А ты, мама? Что же привело тебя сюда, на кладбище? Наверняка, сморила болезнь или убили из-за долгов, а твоего сына, как я понимаю, завербовали в условно сексуальное рабство. Когда ты можешь выбирать партнёра…

Мать покачала головой, ссутулилась.

— Тебе ли знать, что такое рабство? — сказала она. — Я умерла из-за тифа, и у меня не было сына. У меня была доченька. Она совсем уж взрослая, нашла мужа, кажется, планирует детей. Только вот имени её не помню, мальчик. Совсем забыла её внешность, голос…

— Конечно, конечно, она тоже не помнит тебя, — добавил малец.

— Как оно бывает? Забывают умерших. И умершие тоже грешны — забывают своих живых близких, друзей… кого ещё?

— Ложись, мама, ложись. Снись чаще своим детям, своим отпрыскам. Пусть радуются, пусть плачут. Главное, чтобы не забывали.

— У меня одна ведь дочь! — возразила матерь натужно.

— Нет, сынок у тебя есть. От первого мужа, в гражданском браке.

— Ты не хочешь, мальчик, сказать, что внутри меня есть окаменевший плод? Ведь меня вскрывали врачи, смотрели…

Малец встал, отряхнул красные пижамы. Что-то надвигалось на горизонте, и нужно было торопиться.

— Не знаю, где твой сын. Но он у тебя есть.

— Это… это замечательно. Но как я мёртвая передам своей дочери, что у неё есть брат?

Малец, тревожно смотря вдаль:

— Я передам.