Маленькие люди

Они досняли кино и, несмотря на признание, выудили из потаённого кармана удостоверение. Тогда мы все присели обратно на диван, с которого встали. Все мои девушки немного испугались. Маленькие люди вошли в комнату и нарушили механизм диапозитива ладонью. Пара девушек прикрыла голые груди полотенцами. Кто вскрикнул из них: важно ли это вообще? В тот момент мы не смотрели маленьким людям в глаза. Никто не хотел начинать идти куда-то, что-то говорить маленьким людям. Сидели все, мои девушки тоже, их возбуждение понемногу сохло.

Да, это было очень страшно. Маленькие люди хотели найти и украсть из нашей студии важную вещь. Я приказал девушкам одеться в отдельной каморке, а сам подошёл к маленькому человеку в чёрном костюме, который достал удостоверение. Мы разговорились. Его глаза моргали часто, словно разрезая воздух в области наших голов. Его сотрудники, такие же маленькие люди, стояли сзади, охраняли его. Никто не хотел обижать маленьких людей, никто не смотрел на их рост.

Одна моя девушка, обёрнутая в полотенце, вышла из каморки с опечаленным видом. Она присела, сравнявшись с маленьким человеком, и что-то говорила ему. Её лицо было очень красиво, в ней бурлила похоть. У неё милый голос. Она продолжала говорить маленькому человеку что-то на своём. Её жёлтые волосы мерцали в полутьме нашего кинотеатра. Полотенце сползало очень редко, но сползало; всегда замечал отточенным глазом движение поправления полотенца или бретельки лифчика. Я ведь не один год в этом деле.

Я отвернусь и грустно посмотрю за окно, и действительно, выйдет, что я посмотрю за окно, а не в окно. Никого не увижу, мы высоко над землёй. Только синий вечер. Будут гореть огни автомобилей, троллейбусы будут ездить подвешенные проволокой, их будут водить, ровно за шиворот. Люди как запертые будут ехать домой.

Как ни посмотрю… всегда вечер отдаёт синевой. А моментами закладывает уши, что и не понимаешь происходящее. Грузно становится. За моей спиной что-то ищут, рыскают. Мои девушки напуганы, их нагло вырвали из работы. Но мне, как главному по этому заведению, стоит быть сдержанным в эмоциях. Сколько возможностей решить конфликт: убить, выгнать, солгать. И сколько в голове пронесётся мыслей, что ты не сможешь убить, что ты не сможешь выгнать (сердце не позволит), что ты не сможешь солгать этим людям, причём маленьким.

Она встала и подошла ко мне, я заметил, что полотенце спало. Смотрел в её глаза, а в её глазах просьба прощения. Я смотрю за её спину и вижу маленького человека, который тщательно ощупывает полотенце. Его ничего не смущает, и я убеждаюсь, что эти люди… вовсе не люди. Их так прозвали: «маленькие люди». На самом деле, человечного в них столько, сколько во мне материнского. Пусто. Я рос без матери сколько себя помню.

Я хлопну её по плечу, девушку, мою девушку с жёлтыми волосами, которая пыталась нам помочь, и она уйдёт, ковыляя прелыми ягодицами. Маленькие люди не обратят внимания на мой растерянный, мёртвый взгляд.

Три одетые девушки выйдут ко мне, сильно страшащиеся этих маленьких людей. Наши диваны начнут разбирать отвёртками и молотками.

Я обниму девушек. Непривычно, скажу честно, чувствовать вместо прохладной груди нечто хлопчатое. Это нормально для моей работы. Даже улыбка на лице, как вспомню оскорбления сокурсников. Сутенёром обзывали. Но не оказались правыми. Я ведь не получаю ни капельки. Моё удовольствие строится на животности, а их удовольствие, моих девушек, на вожделении. Мы соединяем это каждый синий вечер, если позволяет ситуация.

Трагично, когда не можешь удержать мысль на одном месте. Девушки прижмутся ко мне крепко, словно я их отец. Я обниму их так, как отец обнимает своих взрослых, статных дочерей. Я приласкаю их, что делаю и делал до прихода маленьких людей. В нашем бизнесе их принято называть бутафорными болтиками: кажется, что полка скреплена, покуда остаётся пустой.

Я приласкаю их, подчеркну второе слово. Мои пальцы просеют их волосы разного цвета, ладонь прижмёт мокрый затылок к перегару моего лица.

М?

Кому-то и покажется это мерзким, отрочески-отцовским, однако не моим девушкам. Мои девушки привыкли видеть меня, нюхать меня таким. Они выросли здесь. Их воспитали не родители. Скоро вы всё поймёте, если до того дойдут руки.

В голубом шорохе происходящего я люблю оставаться на минуту, может быть, другую. Голубой шорох это состояние сознания, когда ты намеренно лишаешь себя окружающих подробностей и зацикливаешься на чём-то одном, тонком, полупрозрачном, водяном… Все эти ассоциации… Из-за моей работы я вспоминаю только своих девушек, как после бани разгорячённые бёдра будут сбивать капли. Капля за каплей на мягкий кафель.

Это и есть голубой шорох. Почему он голубой?

Девушка прижмётся ко мне, обрадованная холоду, она захочет близости, не слиться со мной, а войти в меня. И я лишь улыбнусь на её позыв, прижму её ближе к себе, силой подогну колени на пару десятков сантиметров.

Почему он голубой: за окнами всегда синий вечер. Мы всегда находимся в кинематографической синеве, я, наши тела, мои девушки. Что мы видим днём? Ничего не видим, мы перекрываем собою дневной свет. Вокруг шорох, вокруг суетится пространство. Оно тоже синее из-за вечера, из-за неба, но приобретает более спокойный оттенок. Посему голубой шорох. Голубой шорох это всё то, что меня окружает. Переплетение времён повествования… Я могу выйти из этого состояния.

Маленькие люди нашли несколько плёнок, не обозначенные трафареткой. Они промолчат, говорить нечего, но эту находку они запишут в свой блокнот. Подъедут помощники. Начнут перерывать студию от а до я.

Один из маленьких людей крутился на чёрной петле возле обуха настенных часов.