Вечная весна

И так до рассвета

Пролог

Ветки

Листва

Солнце

Да, это тепло и приятно. Оранжевый свет залил траву, по которой шли двое детей. Голоса их стонут. Они сгорблены тяжестью вины. Их лица капают на землю.

Но вместе с тем разгар весны. Животворное пение доносится от непрестанно кочующих птиц, никогда не садящихся на деревья.

В квадрате дня розовая листва поднята ввысь. Справа белое, идеальное солнце.

Один из детей щурится и берёт изображение в рамку.

— Повесим дома.

Другой из детей радостно улыбается и говорит:

— Нужно обязательно сохранить это. Кажется, именно здесь нам снился тот сон.

— Тот самый? — опасливо прошептал один.

— Да, это он.

Один приложил палец к губам и спросил:

— Значит, мы на верном пути, и дом этих самых находится недалеко?

— Я тоже так думаю. Нас не проведёшь.

— Стоит поспешить, — буркнул один. — Что-то надвигается.

«Что?» прозвучало от другого прежде, чем он обернулся на закат: чёрные лебеди-облака неслись ветром в одну большую пыльную кучу, давая путь чему-то иному. Мистический страх зажевал их головы, и они метнулись по обесцвеченной траве так быстро, как только могли.

Не то космос, не то существо плыло по небу в образе комариной стаи, до того густое и плотное, что обращалось в сплошной чёрный круг, движущийся в сторону деревни.

I. Обморок

Горы

Тучи

Дождь

Как же звучит это слово?

Упасть «вобморок» или упасть «в обморок»?

Она смеётся и утверждает, что «в обморок» правильно, но он ещё мал, чтобы верить в собственную глупость.

Её ноги босые стоят на горячей дороге, в руках обувь. Он тоже так стоял. Они шли. Вот — впереди дерево. Они не замечают, как сходят с дороги, надев обувь, и двигаются к дереву, растущему пышно и у забора дома старенькой бабушки.

Её ногти блестят и пахнут. В карманах полным-полно лаков с мягкой щетиной. Но не у неё, она в платье. Появившиеся из ниоткуда тени забирают лаки, смеются и громко-громко хохочут, как вулканы. Она поднимает их с земли и даёт ему. Он прячет их в свою футболку и опечалено смотрит на ребят.

«Что происходит? — думает он. — За что нас обижают?»

Больше он ничего не помнит. Она отмыла все лаки от грязи и, кажется, спасла их. А он в тот день был за неё.

На следующий день произошло что-то новое: разговор о морской ракушке.

Она сидела напротив него, разглядывая в руках ракушку. Его глаза горели интересом. Верно будет предположить, что за окнами царит вечер, и выйти из дома нельзя.

— Эта ракушка необычная, — сказала она. — Волшебная.

— Почему?

— Она дарит детям, таким как ты, подарки.

Он взял ракушку и приложила её к уху. Шум моря. Он услышал там, в маленькой ракушке, настоящее бескрайнее море, его прибои и, возможно, даже писк чаек.

Он округлил глаза и смотрел на ту, которая поделилась с ним волшебством. Он вновь и вновь слушал ракушку, завороженно улыбаясь, с детской улыбкой, пока не спросил с озадаченным видом:

— А что она мне подарит?

Она отвела красивые глаза в сторону, подумала и сказала:

— Попроси у неё что-нибудь, ракушка слушает тебя.

Он воодушевился и приклал её одной частью к уху, а другой — к губам. Несколько секунд облизывал их, обдумывая подарок.

— Хочу, чтобы весна не заканчивалась, — загадочно прошептал он.

Подождав, он обратился к сидящей рядом:

— Она услышала?

— Конечно. Ракушка умеет и отвечать детям.

И он начал задавать волшебному предмету у своего уха различные вопросы, но в ответном молчании послышался знакомый голос:

— Сейчас она занята, раздаёт подарки другим детям.

Он задумчиво кивнул.

— Как скоро она поговорит со мной?

— Совсем скоро, завтра. Ложись спать.

Свет погас, и он пошёл в свою постель.

***

Очнувшись после беспокойного сна, он обнаружил себя совершенно одиноким в этом доме. Её тоже не было, как и ракушки. Сонное лицо смотрело в туман, осевший над землёй, и слышались отчётливые детские голоса. Кто-то был снаружи. Он вышел, его окружили незнакомые дети, остальные весело бегали по заднему двору. Вороны молчали, сидя на высоких ветках, — двигали головами, моргали, но всегда молчали.

Подарившая ему ракушку исчезла. Её не наблюдалось уже как несколько дней.

Он спал и просыпался с одной и той же мыслью.

II. Выгорание

Ели

Трава

Луг

Дети, таявшие лицами, тряслись у окон с бревенчатыми стенами. Их никто не пускал. Комариный рой чернел вдали, на огромном небе, и увеличивался с каждой минутой.

— Мне снилось это место, — сказал один.

— Я видел этот дом, — сказал другой. — И в том кошмаре трупы комаров были свалены в кучу, под ними два ребёнка.

Один из них с трепетом посмотрел на себя.

— Мы ли это? — предположил он.

Но только другой собирался ответить, как ушам стали доноситься крики их — комаров. Значит, они совсем рядом. Опасаясь за свои жизни, дети в ужасе обняли друг друга, и стекающие с их лица глаза побелели от света.

Писк становился всё отчётливее. Тела детей ощущали дрожь. Гудящий рой распадался на отдельные стаи, огибающие дом со всех сторон, однако один из обнимающихся стоял, прижавшись к двери, и колотил в неё кулаком.

Комары набросились.

III. Ушки

Утро

Зайцы

Поля

Под утро он и она собрались на прогулку в чащу леса. Кажется, с ними шёл кто-то ещё, прячась в темноте деревьев и поваленных ветвей малины.

Тропу по обе стороны окутывала острая трава, на которой лежали блестящие от солнца стёкла. Ходить без обуви здесь опасно. Дорога извивалась, как змея. Это было нечто похожее на серпантин, с его возвышенностями и склонами, но в отличие от настоящего леса тут простирались гладкие бледные поля без тесноты и удушья растений. Деревья стояли далеко друг от друга, что через них возможно было бы пройти нескольким людям, держащимся за руки. Под тонкими берёзами изредка встречались пни. Кусты отсутствовали.

— В этом месте я был бы не против умереть.

— А я бы не отказалась нарвать цветов. Хочу поставить дома.

Она посмотрела в его душу.

— Почему же ты хочешь умереть? Твоё тело испортит красоту в здешнем лесу, и кто-то другой, кому действительно нужно будет здесь умереть, не сможет этого сделать.

Он ощутил вину и умолк. Молчание оборвалось, когда семья диких зайцев выбежала на тропинку. Солнечные лучи били на белоснежную шерсть.

— Стой! — остановила она. — Не спугни их.

— Какие хорошие!

Зайцы что-то вынюхивали, а зайчата бегали вокруг, показывая всем своё нетерпение. И в этот момент в небе заблистала розовая полоса света, словно чей-то коготь, воткнутый в ткань, медленно рассёк её. Полоса первое время тихо пульсировала, выпуская туман, но после затряслась, закружилась с немыслимой скоростью, обращаясь в четырёхконечную звезду.

— Это вечер? — спросил он.

Она медлила с ответом, тревожно глядя наверх.

— Нет, что ты? — улыбнулась она. — Пойдём, прогулка будет долгой. Я хочу собрать цветов.

***

Она шла позади, то и дело наклоняясь, чтобы сорвать яркое растение. Получался уже небольшой букет. Запахи дикого леса перемешались с простым от полевых цветов, и каждый вдох, который она совершала, вызывал у неё улыбку.

Обернувшись однажды во время этого, он увидел её, замершую на тропе с закрытыми глазами. Всё его тело будто порозовело в тот миг. Вскоре она приподняла веки, томительно глядя, вдохнула во всю собранные ромашки, колокольчики и петушки. Сделала шаг навстречу ветру, слегка наклоняя голову.

— Не помнишь, стоит ли в нашем доме ваза? — спросила она.

— Кажется, нет.

Она опечалилась.

— Тогда они завянут до того, как мы вернёмся. Но я не выброшу их.

Она осмотрела букет, пестрящий цветами радуги и, взглянув на него, сказала:

— Пойдём.

Он неторопливо пошёл дальше, давая ей возможность догнать его. Всякий раз, замечая её полумечтательное лицо краем глаза, он вертел на языке какой-то вопрос, однако боялся задать. Она увидела это и остановилась.

— Говори, — смутилась она. — Я же вижу, ты хочешь что-то сказать.

Он смутился в ответ и поробел. Тогда она предложила ему сесть под сенью дерева. Мягкая трава коснулась нагих ног, и робость отступила.

— Иногда я чувствую, что боюсь умереть, — начал он. — И я словно забываю о своём долге — покончить с собой.

Она грустно нахмурилась.

— Значит, тебе хочется жить, и ты не согласен с таким долгом. В тебе есть жизнь, вот в чём я уверена. Да, порой она выводит тебя из своего тела, разума. Но жизнь, бушующая в тебе, уничтожает эти зачатки.

— Мне столько же лет, сколько корням в этом лесу. Я заключён в себе. Знаешь, что я думаю? Я думаю, как тяжело делить одно тело с другим, обычным ребёнком, которого ты знаешь.

Но этот ребёнок счастливее тебя, — сказала она с грустью. — Я хотела бы видеть перед собой именно его, а не то существо, живущее в тебе со дня рождения Земли. Ты не такой, ты добрый.

— Я добрый, — согласился он, — просто слабый и больной.

Она подала ему нежную руку. Потом, спустя молчаливые минуты ходьбы, он поблагодарил её.

Улыбка озарила её лицо, и это придало ему новых сил.

— Помнишь, когда я обратился к тебе за помощью и рассказал о мрачных мыслях в моей голове? Ты почти остановила меня. Ту пустоту, которую я возложил на сердце, нельзя сравнить ни с чем. И ты стала единственной, кому удалось погасить во мне желание убивать людей.

Повисла тишина. Её не нарушали даже птицы, сидящие у кустов; и порхающие в небе — тоже не нарушали.

Она взглянула на него.

IV. Смотри, чтобы он не упал

Лицо

Как

Тучи

Сидя у берега реки, они слушали её журчание и наблюдали за головастиками, плавающими у тростника. Неподвижное солнце стояло в небе без единого облачка. Изредка он поглядывал на глубокую пропасть слева от него. Она была так близка! Казалось, одно неверное движение, и он будет лежать там, на дне, распластавшись насмерть, а через его тело будут течь и журчать сточные воды. Поэтому он опасливо взирал на неё, когда вдруг замечал себя замечтавшимся о чём-то хорошем. Она, как и он, сидела на небольшом склоне, ведущем к голубой глади реки, поблёскивающей и мерцающей в солнечном свете. Она тоже мечтала, улыбаясь в небо, но иногда ловила встревоженные глаза сидящего рядом, уставившись в чёрно-серую бездну.

На её дне лежала большая плюшевая игрушка — розовый заяц. Непрестанно текущая вода напрочь намочила его мягкую шерсть, и она вздыбилась, как от удара током, сливаясь в острые клочья меха. Она видела, что игрушка лежала лицом вниз, длинные уши прилипли к земле, кое-где и вовсе были заметны порезы и дырки, из которых торчала взбившаяся белая начинка.

Она мимолётно кивала головой, думая о бедном ребёнке, потерявшем свою игрушку в столь мрачном месте. Он, в свою очередь, представлял, как может оказаться на месте игрушки, упасть и остаться в такой же позе навсегда, омываясь журчащим потоком.

Хотя они сидели совсем близко, он ощущал страх за своей спиной, и через какое-то время она, предприняв попытку облегчить его душу, заговорила.

— Умеешь кидать блинчики по воде? — добродушно начала она, взяла камешек и, безуспешно кинув в воду, продолжила: — Я не умею.

Он обратил внимание на круги, появившиеся на поверхности воды, и, заинтересованно выискивая камень рядом с собой, ответил:

— А я не знаю.

Худая рука поднялась к небу, и он его бросил. Камень, как и следовало ожидать, тут же потонул, однако капризного детского огорчения не последовало. Он лишь тихо вздохнул. Мысли вновь вернулись к зайцу, мокрому и одинокому.

— Как ты себя чувствуешь? — не сдавалась она.

— Не знаю, мне страшно. — Наивно, как настоящий ребёнок, он поднял брови.

— Всё из-за этого зайца?

Он обернулся к ней и кивнул.

— Не бойся, ты не упадёшь, как он. Я бы в любом случае тебя спасла.

— Как? — искренне удивился он.

— Я бы кинула тебе верёвку и вытянула.

— А тебе хватит силы меня поднять?

Она задумалась, отвела глаза, а потом уверенно улыбнулась:

— Да.

Он повеселел.

Вместе с тем всё жарче палило солнце, накладывая лёгкий загар на кожу. Густые волосы его до того нагрелись, что обжигали ладонь, когда та к ним прикасалась.

— Хочешь в тень? — спросила она.

— Нет, мне хорошо.

Она прикрыла веки:

— Но долго не будем так сидеть. Наругают. Скоро пойдём домой.

Они друг друга поняли, и повисла тишина.

Он не смотрел в пропасть с сброшенным кем-то зайцем, щурился, глядя на солнце, и скучал. Она погрузилась в своё, беззвучно шевеля губами, будто проговаривала какие-то мысли. Её ласковое лицо очерчивали и свет, и тень, подменяя один одного. Почему не казалось скучающим? Ведь не время скучать. Ей всего тринадцать лет. В будущем, несомненно, её ждут разочарования и боль, но она счастлива хотя бы потому, что не знает их.

Что же может ждать его, скажем, через десять лет? Обретёт ли он семью? Найдёт ли своё призвание? И, так как всему настаёт конец, где он встретит свой последний день?

Их взгляды случайно встречались, но никто не нарушал молчания.

А какова же будет их последняя встреча? Да кто же его знает! Нечего и думать об этом сейчас, пока они оба дети. Сон развеется рано или поздно, и кто-то окажется совсем не тем, кем хотел бы быть.

Но вот слышатся голоса. Группа молодых ребят подошла к реке, а одна незнакомая девушка, спускаясь по склону к реке, бросила, обращаясь к сидящей:

— Смотри, чтобы он не упал.

Он проводил её взглядом, и ему стало грустно — даже не тревожно — от того, что плохие мысли никогда не пропадают полностью, а только прячутся глубоко внутри.

***

— Как дела? — радостно воскликнул он.

Она явно увиливала от правды.

— Нормально. Я потом расскажу кое-что за себя.

V. Падение

Этот

Лес

Сух

— Я зависим, — отрезал он, смотря в стол, — и мне нужна твоя помощь.

Снаружи стемнело, а в доме, где они сидели, горела тусклая лампа. На улице лаяли собаки, скулили тихо под окнами, заставляя тревожиться и вспоминать, хорошо ли закрыты двери. Пустой стол вплотную прилегал к стене и окну, занавешенному прозрачной тюлью. К сожалению, не было видно луны, и, глядя в весеннюю тихую ночь, он страшился.

— Отчего ты зависим? — уселась она поудобнее.

Но ему как никогда было тяжело вымолвить хоть слово: в глазах сидящей напротив он видел переливающееся в закате треугольное солнце, что кружилось в медленном ритме.

Однако она не подавала виду, плечи расправлены, лицо серьёзно.

— От одной вещи, которая меня изменяет. Раньше я жил без неё.

— Эта вещь реальна? — спросила она.

— Не знаю, если бы я только знал!

— Что тебе нужно от меня?

Он молчал.

Оборачиваясь на комнату, чтобы не видеть треугольное солнце, задерживался на одиноких углах.

— Мне кажется, от тебя мне нужно только слово, и всё, — сказал он.

— Хорошо. Какое?

— Отговори меня.

В наставшей паузе ему стало страшно, и он продолжил:

— Никогда не молчи.

— Я и не знаю, что сказать тебе. Вещь, про которую ты говоришь, — что же это?

— Это смерть, — без промедления сказал он, смотря прямо ей в глаза.

Солнце в них меркло.

— Пойми для себя — ты сильнее смерти, и она не должна думать за тебя.

— Я знаю, знаю ведь! Сколько раз я размышлял об этом. Но мне не хватает стимула, его нет.

— Стимул ты сам.

Тогда оба солнца погасли. Он прошёл сквозь испытания и с облегчением откинулся на стул.

— Я ничего для себя не представляю. Просто мне нужно влияние со стороны. Твоей стороны.

Она вдумывалась в его слова, оттого и обрела человеческий облик. Не находя слов, она мялась и, кажется, корила себя за неумелую помощь. Тогда он решил действовать сам.

— Из уважения к тебе — вот мой стимул, — уверился он. — Я брошу эту смерть из уважения к тебе и твоей поддержке. Ради тебя.

— Ради меня, — повторила она.

— Верно. Ведь я люблю тебя, и твоё слово для меня значит.

VI. Возле яблони

Луна

Угол

Она

Что-то совсем темно. И как не заметили они густую ночь над собой? Ведь она наступает не сразу, а медленно, что становится так легко успеть забежать в дом перед сумерками.

Во дворе дома шумели пьяные родители, сидя на ступеньках у входа. Единственный источник света — белая лампочка, усеянная мотыльками. Луна не виднелась на небе. Тени, ложившиеся на них, мрачно отделяли пьяные лица от добрых истинных, но не полностью. Кажется, им было весело: с языка не слетали грубые слова, а руки не совершали грубых действий.

Он стоял, не шевелясь, возле яблони, в паре метров от пьянствующих, и пристально смотрел за угол дома. Там что-то было. Что-то, перед этим обежавшее его со всех сторон и затаившееся в чёрно-синей мгле.

Он предполагал, что бояться не стоит, и оказался правым. В какой-то момент из-за угла выглянула, пугая его, она. С улыбкой, тёплой обычно, но тогда показавшейся ему издевательской.

Несколько мгновений длились их взгляды, пока кто-то из родителей не сказал:

— Не пугай его!

***

Затем они ушли, а родители исчезли. По правде, исчезли вообще все люди. Это произошло именно в тот момент, когда она, идя по ночной дороге у пруда, молча сдерживалась, чтобы не засмеяться. Ему стало одиноко.

— Мне страшно, — сказал он. — Кто ты?

И она взорвалась тихим смехом. А отсмеявшись, повернулась к нему и сказала:

— Не бойся, это я. Я добрая и настоящая. А звёздная ночь пройдёт, и родители вернутся. Главное — не отставай.

VII. Измученность

Ночью

Тропой

Вдвоём

Весь день он не мог её найти, и, хотя на ясном небе не горели звёзды, он подумал, что наступила её очередь исчезнуть.

Он неуверенно бродил по деревне, заглядывая в окна чужих домов, заходил через приоткрытые калитки во двор и упорно ждал её появления, сидя на лавочках или клубах. Но каждый раз тревожащееся сердце распалялось сильнее, так как вместо неё выходили тени незнакомых людей с ранеными судьбой лицами и что-то говорили ему невнятными губами. Всегда, как такое случалось, он спешил покинуть их дом и вновь обрести одиночество, сопровождающее его поиски.

Таким образом, день сменялся вечером. Солнце перестало жечь, с канала потянуло прохладным ветерком. Путь, казалось, никогда не закончится, и мир, где можно было бы её найти, становился всё меньше.

Изнутри его переполняла душевная тяжесть плохих мыслей и недобрых предчувствий. Что же могло случиться? День за днём умирал на его глазах, а та, кому он посвятил бессонные тревожные ночи, не подавала ни единого признака своего присутствия. Уже под вечер третьего дня, находясь в полном неведении, у него опустились руки. Сил на поиски не было. Все они истратились за его похождениями в лес; она очень любила находиться там.

Люди же, напротив, словно появились из ниоткуда, каждый являя собой полупрозрачную, неприметную фигуру, которая никогда не поприветствуется в ответ. С недавнего времени только они населяли деревню, и впервые в жизни ему захотелось заплакать в медвежьей берлоге, где одиночество — твоя единственная сестра. В редких порывах безумия и тоски он блуждал по закоулкам тростниковых троп, едва пересиливая себя, чтобы не спрыгнуть вниз, в скрытую стеблями воду.

И подобные муки терзали этого ребёнка три дня. Он ясно понимал, что без неё не сможет сжиться с миром, ставшим его реальностью, со всеми своими огорчениями, немыми снами и знойными полднями. Всего на секунду забрела к нему мысль: что, если он узнает о её смерти? Но в тот же миг пустота разлилась по телу, как кровь, и он осознал бесполезность своего дальнейшего существования. Это было чувство потери, невосполнимой чёрствой утраты. Всё существо его притупилось к холоду и теплу. Луна не охлаждала более его, а солнце не грело. Если раньше он что-то совершал и находил на это силы, то сейчас опустел, как заброшенный улей, с ног до головы, ощущая себя перегоревшей спичкой.

За какие-то несколько минут он принял поражение, и следующий шаг оказался бесцельным. Возможно, он так слепо поверил в её смерть, что отбросил затею отыскать исчезнувшую девочку.

Тропа выходила на перекрёсток. Он пошёл дальше, вступив на раздавленную тракторами дорогу. Она вела прочь со знакомых улиц. Не замечая скоротечности дня, он опомнился лишь тогда, когда яркий закатный луч, пробившись сквозь листву, ударил ему в лицо. Он остановился и с горечью подумал: «Приближается четвёртый день, как её нет». И его, кажется, больше не было: от бессонницы воспалились глаза; движения нервные и сонные, как у человека, который хочет спать, а ему не дают. И ведь он совсем ничего не ел. Кости стали выпирать, как древесина из мешка.

Он сел на краю дороги, в тени, мечтая заснуть. В тающих размышлениях он не сразу заметил два тихих голоса, мужской и женский, доносящиеся со стороны, скрытой сиренью. Надежда вытеснила недавнюю пустоту, и он встал. Эти голоса звучали живыми, не такими, как у серых мертвецов из деревни. Выждав их приближение, он затаился в густой розовой кроне. Затем увидел её, идущую за руку с каким-то грустно улыбающимся парнем. Однако он не мог поверить своим глазам — она, как и парень, выглядела куда старше. Ей было за двадцать. Всем телом он почувствовал, что с миром что-то не так. Но нет же, подумал он, если она, живая, идёт с кем-то за руку, пускай и немного старше, чем он её знал.

Она смущённо улыбалась, иногда печально молчала. Он решил не тревожить их своим появлением, так как ощутил, что сейчас она может быть счастливой.

***

Он всё сидел за густой розовой кроной, как за ширмой, и видел: они совершали один и тот же путь, порой выходя на главную дорогу, ведущую в город. Со временем она становилась увереннее, чаще смеялась и заговаривала первой при неловких паузах. Так продлилась до ночи. Остановившись однажды на дороге, лунный свет выделил их тела. Там они и разошлись.

Она попрощалась и, возможно, даже обняла его. Парень пошёл прочь, медленно исчезая в тени, создаваемой тучами, а она свернула на тропу, спокойно направляясь в деревню.

Он выдохнул с облегчением и показался из укрытия. Пару минут он наблюдал за ней, прежде чем пойти следом, ведь помнил её слова: «Главное, не отставай».

VIII. Ответ

Три

Мрака

Дома

Он спал в дождь. Под одеялом, плотно его окутавшим, было не холодно. Впервые за долгое время его сон выдался крепким и спокойным. В комнате царило нечто призрачное. Так синева проходила через окна и ложилась на стены предрассветной тьмой.

Она зашла в дом и увидела его. Кажется, вернулась с магазина. Её руки по локоть погрязли в крови, засохшей не полностью, а платье дурно пахло. Сквозь сон он ощутил беспокойство. В это же время солнце поднялось и пошли первые лучи. Один из таких забрался прямо в помещение. Огненный, жёлтый, страшный. Прямо посреди комнаты он тянулся к проёму двери, в котором молчаливо зависла повешенная она. Он осознал это и подорвался с постели, судорожно улыбнулся и изрыгнул тошноту. Её не было. Ужас объял его, когда он припустил, что вчерашний променад её — сновидение, поэтому встал с целью увидеть её. Потом он понял — ломает и грызёт подавленная зависимость. Ты словно превращаешься в цветок, который засыхает под гнётом собственной слабости. В горле ком образовывается каждые пять минут, тоже от страха. Он умолял её словесно, на расстоянии, простить его искушённую душу, всего один раз разрешить подвергнуться смерти перед окончательной завязкой. Страшное видение себя как бесполезного, нужного кому-то человека. Это так болезненно.

Он прогулялся, стояло голубое лето, и стрекозы в этот час особенно часто клеились на паутину. Кошки, гуляющие по улицам, неизменно худые и беременные. Затем, спрятавшись от гармонии в пристройке на заднем дворе, обнаружил там её, сидящую на диване. Расслабленное тело, тяжёлые глаза, улыбка. Она предложила ему покурить необычную траву.

Он согласился и через десять минут был с ней очень похож. Она говорила медленно и слегка надрывно:

— Так необычно, да?

Он кивал.

— Так хорошо. Вот так мне хочется жить.

Она сглотнула, полусидя, расслабившись на диване, и сказала:

— Ты не должен так думать.

Она хотела помочь, что-то объяснить, но сил не было. Спустя полчаса оба спали.

IX. Радуга над кладбищем

Пас-

Мур-

Но

Пасмурно и темно. Входные двери настежь открыты. Ветер сквозит и превращается в тихий вой. Как приятно видеть это со стула, сидеть на нём безмолвным человеком и ждать дождя.

На душе что-то стояло. Кажется, ожидание чего-то. А если ничего не произойдёт, день останется при своём — дождь не освежит воздух и землю.

Она как будто этого не замечала, снуя по комнатам. Что-то искала. Так это выглядело. Но ей нечего было искать. Они остались вдвоём, и в какой-то момент она спросила у него, хочет ли он есть.

— Хочу, — отвечал он.

Она шла к сырой плите, доставала из шкафчиков крупы, соль и прочее. Он коротал свой час на улице, совсем не боясь черноты неба. Ему казалось, что это будет фатально, если всё-таки разверзнется буря над деревней и затопит всё вокруг в тягучем болоте. Он дышал легко, даже очень, и мысли от этого становились теснее. Спокойствие и вместе с тем переживание находились в каждой веточке, и порою что-то одно пересиливало над другим. В таком случае он возвращался в дом, чтобы только увидеть её, готовящую ему за плитой.

В животе урчало от голода, а в небе — от наступающей грозы. Внезапный гром сотряс землю, клубясь чёрными тучами. Вскоре она позвала его есть. В тарелке лежали макароны, которые, спросив его разрешения, она заправила острым соусом. Соуса было так много, что есть макароны стало невыносимо. Так сильно они пекли. Но что же он мог сказать ей? Он вышел на крыльцо с тарелкой в руках и сел у стены на лавочку, и принялся лениво колупать еду вилкой. Съев нарезанные огурцы, он отложил макароны, так как во рту пересохло. На кухне она налила проточной воды в стакан и дала ему. И не понять, утолился ли голод, или всё это время сосущие чувства то в груди, то в животе — тревога.

Он поблагодарил её. Потом бродил по старым, заваленным хламом комнатам. Знал, что повсеместно здесь кружится пыль. Однажды он присел на диван, и мухи летали, не боясь быть убитыми. Несколько десятков погибло на липкой ленте, висящей на люстре. Каждый вздох драл горло, першило. А ещё так темно и тихо. Он прислушался к окружению, и стоящая в доме тишина напугала его. Да, он помнил о том, что она часто покидает дом, погружённая в работу, однако никогда не задерживается снаружи. Плюсом ко всему, небо за окнами заволокло бездной. Она была серой и изрыгала что-то похожее на птиц, летящих чёрным треугольником.

Выбежав на улицу, он осмотрел двор, но никого не обнаружил. Где-то далеко вопили свиньи. Макароны, заваленные в тарелку, по-прежнему остывали без дела. Даже кошки не притронулись к ним.

Он окликнул её по имени, и она отозвалась. Пошёл на голос. Малина. Её собирали вёдрами, общипывали большую от маленькой. Чуть дальше лаяла рыжая собака, метающаяся на цепи в порыве радости. Он шёл дальше, пока не достиг забора в виде проволоки и ржавой калитки. Трава росла кругом, как грибы, уходя вдаль и произрастая в деревья. Слева дорога. Большая, могучая шелковица. Закат. Здесь она убегала от него.

Но это всего лишь наваждения его печальной души… А голос дальше.

X. Икона

Ручей

Течёт

Ничей

— Прошу, разреши мне, — он умолял её. — Я поступлюсь всего один раз своими словами.

— И навсегда потеряешь моё доверие.

У него потемнело в глазах.

— Если навсегда, то прости, но оно сильнее меня.

— Его нет, — презрительно сказала она. — Есть только ты и твои слова. Ты дал мне слово бросить смерть?

— Дал.

— Сказал, что ради меня?

— Сказал. Но ты сама знаешь, как это тяжело, — продолжил он жалобно, и поражение скулило в голосе. — Я хочу. Тело требует этого от меня.

— Ты уже сдался.

Как гром, его поразили эти слова. Она — та, ради которой он пообещал бросить смерть — разуверилась в нём.

— Я знаю, это искушение дьявола.

— Ты всё знаешь. Да только что мне твои оправдания.

— Но ты сама говорила, что очень хочешь, чтобы я бросил! Тебе не плевать!

— Нет, не плевать, — она глядела в окно. Потом на икону. — Однако же мне приятно, что я для тебя святой оплот, обещание которому должно что-то стоить.

Что с ней? В глазах безжизненный упрёк.

XI. Рыжая корова

Болото

Берег

Просвет

— Не подходи к ней близко, — наставляла она. — Эта корова не такая послушная, как остальные.

Он смотрел в её чёрные глаза, а она в его. Хвост дико метался из стороны в сторону. Когда она мычала, он сжимал руку идущей с ним крепче, боясь потеряться.

— Буйная корова, — сказал он.

Миновав опасность, они уверенно пошли в магазин, где она купила ему мороженое. Всё просто, на дворе не то весна, не то лето, но в любом случае тёплое время года.

— Я так не хочу уезжать… В моём городе холодно и враждебно.

— Помнишь желание ракушки? — игриво спросила она. — Пожалуйста, это твоё.

Он попытался вспомнить.

— Вечную весну, — напомнила она. — Ты загадал её, и вечная весна на горизонте бежит тебя обнимать, целовать, утешать. Она, точно твоя умершая мама, защитит тебя от зимы.

Он остановился и, несмотря на режущую боль, вгляделся в треугольное солнце, повисшее на знойном остановившемся небе. В её глазах не было солнца.

— Ты держала вечность в себе?

Хладнокровная улыбка залезла на её лицо, и корова взбесилась в высокой траве.

Но пробежала мимо. Вина покрыла щёки его. Как он мог в ней сомневаться?

XII. Комары

Силуэты

Двух

Детей

Им отворили двери, и один из детей ворвался в тёмное помещение. Другой едва успел закрыть двери. Комары врезались в неё с разбегу, а парочка так и вовсе залетела вовнутрь. Дети быстро хлопнули их.

Теперь можно было выдохнуть. Коридор поглощён тьмой. Впереди не мерцает свет. Значит, здесь никого не находилось. Это пыльные комнaты, по которым не бегают даже мыши, а пауки умирают от старости.

— Кто нам открыл? — испугался один из детей.

Другой не нашёл, что ответить, но обоих встревожила эта загадка. Не может же дом открывать двери? Или только кажется, что призраков и духов нет в стоящей мгле? Один начал трястись от холода, и другой растопил печь деревом, лежащим в ящике. Дом наполнился теплом и приятным горелым запахом, впитывающимся в одежду.

— Посмотри на окна, — шёпотом произнёс другой.

Окна запотели, как при сильном холоде, покрывшись морозными узорами. Через размытые стёкла не выглядывали более зелёные листья растущей напротив яблони. Наоборот, голые ветви угадывались по ту сторону.

— Снаружи зима, — сказал один. — Я уверен в этом.

— Только взгляни в окна. Время года так просто не меняется. Кто-то замешан в этом.

Кости ломало под кожей. Свирепое дыхание зимы просачивалось сквозь незаткнутые тряпьём щели. Известно, что зимой темнеет раньше. Густая ночь от мороза раскалилась до чёрной ледяной. Печь старалась изо всех сил, но дрова не вечны, как вечна зима в округе и как весна везде, но не тут.

XIII. Холод

Стена

Облачность

Она

Она приехала из города, чтобы передать свёрток некой девочке. Она молчала рядом с ним. Лишь под конец, собираясь уезжать, вручила ему бумажный рожок с чем-то внутри. На нём было написано имя.

Он боялся её молчания, словно его не было, словно она — незнакомка. Поэтому побежал вслед за ней, но задать вопрос не хватало сил, и он шёл нога в ногу так же молча. Потом появилась бетонная стена, сравнимая с небом в тот час. И деревья, редко растущие вокруг, под которыми валялся мусор, а не росли цветы.

Она вела его куда-то далеко от дома. Вот она проходила совсем рядом, обязательно должна была хотя бы поприветствовать, но грустное лицо её ничего не выражало. Протягивая руки в надежде обняться, он их опускал с поражением.

Он знал: её дом находился здесь, а не в городе; однако всё в ней выдавало человека, которому стоит спешить. Это было взросление ребёнка. Он ещё не взрослел, ему неведомо, как холодно это порою случается.

— Куда ты? — жалостливо сказал он идущей в спину.

— В город.

— Домой? — переспросил он.

— Нет. — Она сковалась. — Я не знаю, где была.

Она замерла и взглянула на него с сердечностью:

— Города не было, понимаешь? Что-то изменилось во мне, когда я вернулась оттуда.

— А этот свёрток?

— Его передай девочке.

— Кто она?

— Моя близкая подруга, — она улыбнулась. — Скоро она станет взрослой.

XIV. Тот самый сон

Вера

Над

Солнцем

Он тепло обнял её, когда она вошла в дом. Ясное небо запылало за её спиной; тени; свет от солнца скатился на стены полосами.

В его глазах нет печали. Он больше не боится остаться один под скоплениями холодных звёзд; не трепещет, когда небо становится красным, а всё вокруг чёрным, и когда люди являются не теми, кем кажутся. Но почему?

Она удивилась, однако ответила на объятие.

— Что, что с тобой? — возрадовалась она, отстраняясь.

Лицо порозовело её. Он верил, если вдруг тучи сгустятся над деревней, ему хватит лишь подумать, чтобы прогнать их. Это словно вечный рассвет перед глазами, точно он!

— Вика, — сдерживая радость, сказал он, — я просто убедился в том, что ты настоящая. Треугольное солнце в твоих глазах — всего лишь моя выдумка; ребёнка, который боится всего, которому так чувственно поднесён мир на ладошках.

Она слушала внимательно.

— Ты не поймёшь, сестра, что я испытал только что!

Невольно руки снова обняли её.

— Ты видел тот самый сон? — спросила она.

— Нет… Я, Вика, наконец проснулся из него.

XV. Вечная весна

Судьбы

Дети замёрзли до смерти, когда дрова кончились. Попытавшись выйти, чтобы собрать новых, обнаружили намертво примёрзшую дверь. И зима за окнами становилась всё темнее, и ничто не могло её осветить. Два гудящих трупа с разинутыми ртами…

А там, где он обнимал её, бушевали краски, ящерицы и вечная весна. Сейчас они идут по дороге вдоль рассвета, улыбаются и молчат.

— Хочешь пожелать ещё что-то? — нарушила тишину она и достала ракушку.

— Да, — ответил он и взял. — Хочу быть у костра.

XVI. Засиделся за костром

Как

Всё

Это...

Кончается?

Весна обманчива, и её ночами бывает холодно. А у костра — да, тепло, он согревает душу. Два ребёнка очутились вокруг него и наблюдали, как огоньки, стремясь вверх, тают в воздухе. Пламя колыхало тени за их спинами, длинные мерцающие силуэты ложились на траву и дрожали. Пахло цветением отовсюду — это сирень разрослась у забора, в ночной темноте кажущаяся платьем.

Он сидел на бревне, и она рядом с ним, заправляя непослушную прядь. Ветер куда-то подевался: обычно он завывает и шумит в пустынных огородах, что ненароком забоишься покидать дом. А сегодня, безлунной ночью, он молчал. Слышалось потрескивание дерева, которое разгоралось. Огонь выше крыши. Но, несмотря на приветливость весны, обоих сдавливала немая тревога. Никто не решался заговорить первым. Но каждому было, что рассказать.

— Совсем забыла предупредить, — обратилась она. — Желания, которые ты загадал, исчезают после твоей смерти, а последствия этих желаний остаются.

— Последствия? Какие же?

Она задумалась.

— Например, вечная весна. Сейчас в этих краях царствует она и будет ещё какое-то время, до твоей смерти. Потом всё вернётся вспять. За весной последует лето, обычное лето. Но вот что я думаю… Почва здесь всегда плодородна, а трава не перестаёт расти ни на секунду. Всё вокруг цветёт и созревает. Животные не будут прятаться от холода в норах и берлогах и выйдут на тепло. Понимаешь, к чему я клоню?

В тени огня он кивнул.

— Я боюсь, что твоё желание могло нарушить естественный порядок вещей. Это как пытаться изменить природу, старшую весны на миллиарды лет.

— Ты говоришь о последствиях? — спросил он.

— Да. Мне не по себе от мысли, что будет потом, после твоей смерти. Если весне суждено продлиться полвека, эти места и деревня исчезнут в растениях, в деревьях и животных, которые придут к людям из леса. Как много будет клещей и комаров. Из-за этого наступит неурожай. Расти будет только бурьян. — Она оглянулась вокруг себя. — Как темно и мрачно. Особенно, думая о таких вещах.

— Давай не будем думать. Мне кажется, нужно наслаждаться теплом весенних дней, а не тревожиться о далёком будущем. Ведь правда, какое нам дело до него? Я сомневаюсь, что существует что-то кроме прошлого. Я помню о нём, значит, это было. А настоящее — его даже невозможно уловить. Любые слова — взять хотя бы эти — направлены только назад, а за ними новые слова, и ещё, и ещё.

— Не знаю, как ты, — ласково сказала она, — но я переживаю за будущее этого места. Я здесь родилась. Представь, во что оно превратится. Ведь время идёт, и когда-то ты покинешь этот мир. А что будет тогда? Животных станет так много! Птиц на небе и рыб в озёрах никто не сможет сосчитать. Канал закишит ими, ведь им некуда будет деться. Наступит лето, и всё это медленно начнёт засыхать под солнцем. Звери погибнут от непривычной температуры, попадают замертво в густой, высокой, как деревья, траве, начнут разлагаться. Небо заполонят мухи, а землю — черви. Что, если начнётся массовая гибель от какого-нибудь паразита? На месте полей будут лежать скотомогильники. И хорошо, что людей к тому часу, вероятно, не найдётся в этой округе… Вот в чём ужас: лето только ускорит то, что начала весна — цветение, оно пустит новые корни. Обильные дожди сведут реки с ума. Всё в природе имеет свойство обновляться, братец. А создание вечного тепла… Ты подумал о себе и обо мне. Но как же деревня?

— Вика, ты делаешь меня виноватым, — трезво сказал он, замерши взглядом на ней. — Я хотел всего-навсего проснуться, я был в кошмаре. Да что там? — ведь и ты была в нём! Только не всегда видела то, как он тебя преображал. А я оставался собой, наблюдал.

— Нет, не виноватым. Я тебе объясняю: загадав это, ты не знал кое о чём, и так уйдут все твои желания.

Она озабоченно выпрямилась и всмотрелась в небо. Затем на него, добродушно.

— Я виновата, что не сказала тебе об этом сразу, а дала ракушку.

— Не говори так. Никто не виноват.

После паузы она сказала:

— Настанет осень. Зима. Растительность вымрет. Деревьев будет столько же, сколько цветов в поле, и все они сбросят листву. Трупы животных, или их скелеты, больше не будут скрыты в траве. Вот какую картину я хотела показать… Я очень люблю животных. За период вечной весны это место станет их домом, они приспособятся к хорошим условиям; а потом — лето, резкая смена климата. Осень. Холода. Все запасы наверняка пропадут, так как животные перестанут заготовлять их на зиму. Зимой обнажатся последствия, и вид у этой деревни будет ужасный.

Когда она окончила, он долгое время молчал, пытаясь спрятаться за ненужной занятостью: то подбросит брусок в костёр, то станет отряхивать одежду от пыли. Однако её глаза по-прежнему устремлены на него, показывая, что ждут ответа.

Он поднял голову.

— Хорошо. Я не тот ребёнок, который загадывал желание. Я нечто старшее и печальнее. Надеюсь, ты видишь это. И ты молодец, что не сдаёшься. Вот, я услышал тебя, так давай же поскорее возвратимся назад.

Эти слова погрузили её в задумчивость, и она испугалась.

— Ты хочешь покончить с собой? — резво опомнилась она. Её большие ясные глаза смотрели так, будто бы исход был уже решён.

— Это один из двух вариантов, но ты так переживаешь за меня, что отбросила другой. Где ракушка? Я загадаю, чтобы всё вернулось. А после моей смерти ничего не изменится, то есть будет так, как ты хочешь.

Она достала ракушку и дала ему. Шум моря у уха отозвался среди костра и ночи тоскливым воем, и ему отчётливо показалось, что ракушка стонет от усталости.

— Сколько же я могу загадывать желаний?

— До тех пор, пока она хочет слышать тебя. У этой ракушки интересная история. Рассказать?

— Я думаю, она с тобой уже давно, — сказал он. — Расскажи.

— Я увидела, что на берег моря, на котором я была в далёком детстве, выбросило блестящий предмет. Подбежала и поняла — ракушка. Потом родители сказали приложить её к уху, и так якобы я услышу всплеск волн и крики чаек — словом, море. Они говорили, что там, внутри, находится маленький аквариум со своими рыбами, креветками и водорослями. Я везде носила её с собой, всем показывала, хвасталась. Но в один день ракушка треснула, и шум моря исчез. Я до ужаса боялась, что тот самый аквариум лопнет, и поэтому всячески латала ракушку, клеила, красила, наносила блёстки. Так я начала с ней общаться. Поначалу, конечно, не было ответа — со временем. Это произошло тогда, когда я отчаялась и стала умолять ракушку жить, чтобы в ней снова слышалась жизнь… И что ты думаешь? Она выполнила моё желание, а однажды так и вовсе ответила мне.

— Какой у неё голос?

— Мамин, — ответила она и улыбнулась. — Да, у неё мамин голос, и теплее его нет.

В тоске опустилась его голова.

— Я забываю лицо своей мамы, — буркнул он. — Что там голос?

— Ничего, ты уже это пережил.

Она обняла его одной рукой, такой лёгкой и тёплой, что он сразу согрелся.

— Я помню, как удивилась этой новости. Казалось, всё хорошее придёт с летом. Но с летом пришла Смерть. Тебе было всего десять… Прости, может быть, ты не хочешь об этом говорить.

— Я могу говорить об этом, я научился этому. И знаешь, я вот что хотел сказать тебе. Когда рядом с тобой нет близкого, которого ты любил, всё плохое с ним в большей степени вытесняется из памяти. Помнишь самые яркие события. Но так же случается и с хорошим. Внешность, голос, тепло… Вика, я представляю, как обнимаю свою маму — и такие моменты есть в воспоминаниях, — однако не могу ощутить теплоту её рук. А её руки были прекрасными. Она столько умела! Она шила мне мягкие игрушки, рисовала, лепила и клеила поделки. Никогда она не била меня, Вика.

Она молчала, что-то вспоминая.

— Да, тётя Инна всегда была ласкова.

— Тебе не по себе? — спросила она, пересев на бревно поближе к нему.

— Прости, я знаю, что твоя мама была более строгой. Я услышал это как-то от тебя, когда ты шла с бабушкой в магазин.

— Она выгоняла нас на мороз и очень много ругала, а когда выпивала, становилась бешеной. У мамы сложная жизнь… Она сделала для меня очень много хорошего; и если любишь — умей прощать.

Костёр ослаб, и он кинул в него охапку ветвей. Пламя поднялось, на миг выделив из мрака всё вокруг. Их локти дотронулись друг до друга. Он взглянул на неё и понял, что она огорчена.

И стало ему обидно. Вина полоснула сердце. Он поднёс ракушку к губам.

Она, заметив это, опередила его:

— Постой, не проси всё вернуть. Мне кажется, это не имеет смысла.

— Почему?

— Ты хочешь изменить будущее, но сейчас я взволнована больше, чем могла бы быть взволнованной спустя полвека, потому что с тобой что-то не так. Ты стал другим, и меня пугают эти изменения. Они не подходят для ребёнка вроде тебя! Попроси ракушку обернуться прежним мальчиком, которого я знаю.

— Я верну природу, и следующее моё желание будет таким, каким ты сказала. Зачем выбирать что-то одно?

— Я слушала ракушку несколько дней тому назад. Она выбилась из сил, и, возможно, что у тебя осталось всего одно желание. А я не хочу рисковать тобой. Пойми мою тревогу. Мне неуютно с тобой, с существом, которое холодно рассуждает о смерти. Ты ребёнок: застенчивый и добрый, — верни его.

— О, я понимаю тебя, Вика. Я столько раз старался проявить задавленное внутри добро, что потерялся. Теперь мне тяжело скрывать себя, даже перед тобой. Удивительно, Вика, удивительно! Ведь ты стала мне таким близким человеком. Я доверил тебе свои мысли, будучи обречённым. Одной тебе; другие казались мне не теми, кому стоит рассказывать о своих безумных проблемах. Я понимаю тебя. Я пожелаю исчезнуть, чтобы на моём месте остался мальчик, предсказуемый, весёлый, как все дети.

В порыве он закричал в ракушку:

— Обрати меня в ребёнка! Такого, что не резал бы свою плоть, не утопал бы в грехопадениях, не поддавался бы похоти!

Делать и спрашивать что-то было поздно. Она поняла это, когда увидела закатывающуюся белизну глаз своего брата, а затем зарождение нового лица.

***

Вика ощутила себя свежей. Правда, костёр принял голубое свечение и весенняя гладь травы исчезла.

Она была рада. Мальчик, сидящий рядом с ней, одновременно знакомый и далёкий. Она возжелала его вернуть, но не учла, что теперь будет знать будущее брата. Теперь, видя смех на лице, будет грустить летящему времени. Скоро он не сможет улыбаться, что-то чёрное, как собака, захлестнёт его в одиночестве, и никто не увидит, что происходит с ним наедине. А потом он доверится ей. И в итоге, почему она?

Он был маленьким и долго глядел на костёр, а иногда совал в него ветки, чтобы те немного погорели на конце.

— Как дела? — спросила Вика.

— Хорошо.

Может быть, его доверие к ней обусловлено излишней добротой, и очень трудно отказывать в помощи; но любой же помог бы на месте Вики!

— Помнишь, как я разбил себе лоб? Я бросил камень высоко в небо, и он упал. Пошла кровь. Я помню, как ты стояла надо мной. У меня осталась белая точка на лбу.

— Помню, мы тогда все испугались.

Она отвечала скованно, раздумья засели в голове.

— Ты очень красивая, — сказал он. — Прости за то, что я грубо игрался с кошкой и садил её на деревья. Ты тогда вышла и так на меня посмотрела…. Мне стало ужасно неловко.

— Я этого не помню, — стеснительно улыбнулась Вика. — Но не подумай. Я не винила тебя тогда, уверена в этом.

Она опомнилась, что сейчас глубокая ночь и до рассвета два часа. Похолодало, но он отсел на другое бревно, хотя прохлада пробиралась к нему.

— Послушай меня, Вика, — сказал он жалобно. — Я хочу рассказать тебе обо всём. Помню, как твой папа словил черепаху. Я пошёл к дороге и нёс её, а тут ты идёшь из магазина. Я тогда очень обрадовался. А когда-то давно я пришёл в гости к нашей тёте и стоял в коридоре, пока вдруг ты не вышла из душа. Я очень удивился.

Она не понимала, к чему это.

— Ты хотела забрать щенков с канала домой — просила бабушку. Помнишь? Я помню, как какая-то девочка издевалась над собакой, таскала её и не давала спокойно походить. Я сказал тебе, но ты ответила, что она просто играется… Однажды ты приехала на мой день рождения и подарила мне синий фургон из конструктора. Потом я много игрался с ним. Ты дала мне конфету, когда я грустил и хотел, чтобы меня пожалели. Ты просила, чтобы я не кидал колючки на спину твоего родного брата. Мы собирали малину. Я помню, как ты звала брата гулять со мной. Было тепло, солнечно...

— Постой, зачем ты это вспоминаешь? — недоумевала Вика. — Всего этого я не помню.

Улыбка сбывшегося ожидания на его лице. Она не вглядывалась в него, ей хватило мгновения, чтобы понять: перед ней всё тот же больной и слабый брат, которому суждено навечно просить помощи у двоюродной сестры, задыхаясь собственным цинизмом.

Июль — октябрь 2025 г.