Темнее ночь перед рассветом

Сгорели брови, ресницы, очки

Дождя не обещали. С самого утра небо тянулось знойным, неизменным и долгим. Облака как облака. Беспечные слова о том, что приближается буря, местные деревенские дети радостно передразнивали. Не было причины полагать, что пополудни, примером, разбушуется ветер; ничего на это не указывало. Ясное дело, старики умело предугадывали ненастья, однако слушать их приятным не выдавалось.

Ребята сачковали весь обед на канале — вода там с недавнего времени чистая, оживлённая рыбами. Не болото — трубы вовсю работали, чтобы отфильтровать водоросли. Так, они собирались небольшими группами на ржавой вышке, смеялись и вскрикивали звонко:

— Прыгай!

Кто-то прыгал.

Возрастов совершенно разные — девочки постарше садились у полевой травы и плели бисером. Заставить их искупаться было труднее всего. Одну за другой они находили причину, чтобы остаться. Но ведь не все хвастались упрямством. Какая-нибудь Чайка, в улыбке отложив бисер, стаскивала с себя голубое платье и задорно взбиралась на вышку. Затем — всплеск за всплеском! Другие девочки, что помладше, следовали безумству.

Они испуганно вопили, погружаясь в воду.

Парни любили этот вопль. Им доставляло удовольствие наблюдать, как вынырнувшие девочки дивятся пустой нитке, на которой вот-вот был бисер. Тогда они обидно называли их по именам и вылезали из канала; парни скалили зубы и бросали нитку в траву. Но что нитка? Если сами бусинки бисера валяются абы где, что не сыскать. Вероятно, стоит таить обиду на того, кто его растерял. Так думала Чайка. Её подруги думали не так, может, вовсе не думали, и с парнями поддерживали весёлую ноту.

Чайка осталась плавать одна. Выйдя на берег, надела платье. Она обратилась к одногодке-девочке:

— Где наш бисер?

Одногодка отмахнулась, сказав, что где-то у мальчишек.

«Где-то! — возмутилась она про себя. — У мальчишек!»

После купания ветер освежил её, придал сил. Подбежав к тучному пареньку, Чайка ляснула ладонью по его плечу. Глаза её по-доброму вспыхивали.

— Эй! Ну что вы сделали? — кричала она. — Бисер моей бабушки!

Тут же вокруг неё столпились ребята. Речь зашла о том, чтобы позвать бабушку Чайки сюда; несколько из мальчишек поменялись в лице, говоря о том, что так делать не стоит.

— И почему же? — напирала Чайка. — Я сейчас её позову!.. Ты ответишь перед ней, Туча.

Туча — мальчик, попавший под горячую руку — умолк. Не зная, что ответить на девичью злость, он оттолкнул Чайку, и она больно поранилась о стекло, осколками лежащее у вышки.

Девочки сперва заступились за Чайку; но увидев закат испугались, бросили все свои дела, оделись. И девочки, и мальчики разбежались по тропам посадки, каждый к себе домой. Будучи уверенными в своей безопасности, ребята бежали долго. Парни задержались. Самый высокий поднял Чайку и лишь тогда рассмотрел её черты лица. Что он увидел? В первую очередь, ярко-розовые щёки, над которыми плачевно стояли глаза. Парень не запомнил их цвет. Во вторую очередь, волосы неопределённого оттенка. То ли они летне-коричневые, просвечивающие голубое небо, не густые; то ли густые, тёмные, блекло-пасмурные. Такие волосы можно повстречать один раз; ибо все остальные они будут казаться примитивными.

Парень хотел потрогать её голову, но Чайка вырвалась. Бежевая кожа похолодела от сгущающихся красок вечера. И он смотрел ей вслед. Чайка перешла на бег, её платье достигало колен, и поэтому не приходилось приподнимать, а ноги были босыми. Когда Чайка ускорилась, волосы заметались по спине, и парень долго и пристально всматривался в них.

Понять не удалось. Кто-то не дал.

Его всё отвлекало. Туча! — даже он успел покинуть канал. Всё — изменилось и поменялось, когда спокойную гладь воды нарушили многочисленные удары струй. Капля, попадая вовнутрь, разносилась кружками, уносилась течением.

Дождя не обещали… Парень остался стоять на месте. Приятно ему было вспоминать лицо Чайки — её волосы и щёки. Какие у неё глаза?..

В раздумьях кончился вечер. Он встретил ночь и сопутствующую луну смирно, без улыбки или переживания. Полевая тропа ветвилась на три тонких — все приводили к домам; однако парень перестал в это верить и не шёл. С ним произошло что-то странное. Да чего уж говорить? Он тоже понимал. Он попал в ту ситуацию, от которой ребята бежали со всех ног с наступлением заката.

Существует ли вечная ночь? Парень не знал; он видел только её темноту и холод.

Неясно, как правильно выразиться: умер, исчез, поглотился? Варианты уместны, но не честны, так как никто этого не видел.

Перед тем, как перестать быть, парнишка безответно глядел на удаляющиеся поля. Он мог бежать и двигаться, просто не хотел. И ничего, впрочем, здесь страшного нет — ничего необъяснимого и мистического. Это была первородная реакция на ужас, о котором он, между прочим, знал.

Чем чаще думаешь о последствиях, тем реже вспоминаешь первопричину. Вот так и здесь, вот так и — с парнем.

Чайка очень устала бежать домой. Зная о ужасе, не жалела ног. Когда солнце впритык прижалось к земле, она уже хлопнула дверью и зашумела замком. Ручки тряслись — не выходило закрыться. Пришла бабушка.

В тени лампы она выглядела как зомби. Чайка улыбнулась себе.

Бабушка ворчала:

— Где была? Ты не ела в обед. Куда ушла без спроса? Негодяйка!

В коридоре пахло йодом. У Чайки разболелась голова, и она прилегла на прохладную постель. Бабушка зашторила окна. Ходила по дому молча. Обе чувствовали — что-то не обговорено.

Чайка подумала: «Мне не хватает этого. Что эти шторы! И что — замок!»

Язык приятно отнимало, говорить не хотелось. Бабушка всячески этого избегала. Потом, через часа пол, Чайке удалось уснуть: настолько отяжелели веки этой девочки. Сон длился не всю ночь — пару беспокойных часов.

И вот проснувшись, Чайка, ещё не расщеперив глаза, очень забоялась, что превратилась в своей кровати в большое страшное насекомое. Проблемой было то обстоятельство, что ночь не кончалась, бабушка не ложилась спать и ноги Чайки болели всё капризнее. Лёжа в постели, она через кошмар смотрела в потолок.

Когда ей стало невыносимо, позвала бабушку. Она быстро пришла.

— Бабушка, — заговорила Чайка. — Скажи мне, бабушка. Зачем ты врёшь?

— Но я ничего не говорю.

Чайка приподнялась в постели и лениво перевела взгляд на окно.

— Ты врёшь, что ночь может закончиться, — грустно выдавила Чайка. У неё тряслись худые плечи, будто она готовится заплакать. — Мне страшно, бабушка. Сегодня ребята тоже поняли, как им врут их родители. А я ведь тебя защищала!

Бабушка тревожно растирала свои мраморные руки.

— Нет, нет… Никто никому не врёт, Чайка. Эта страшная ночь скоро пройдёт. Тебе, милая, нужно верить в утро. Все мы верим. Мы живём уже больше половины века! Как же я могу врать тебе?

— Не знаю! — ответила Чайка рассерженно. — Ты не готовила меня к этому, а пугала! Не предупредила! Ты… не защитила меня.

Бабушка собралась падать на колени.

— Не верю тебе! — закричала Чайка, встав с кровати. — Не подумай, я не боюсь вечной ночи. Я смелее, чем ты думаешь. Я понимаю всё! Я — не маленькая!

— Ты взрослая девочка, — опечалено согласилась она. — Но не будь такой доверчивой. Ночь будет долгой и тёмной, и тебе покажется, что конца ей нет… Зачем ты кричишь на меня? Я не заслужила этого, Чайка! Я всегда, сколько помню тебя маленькой, вбивала в твою головку, что ты не одна. И пускай у тебя нет мамы и папы — кто вправе высмеять тебя за это?.. Я всегда ходила разбираться, когда тебя как-то обидели. Не позволяла и слова сказать в твою сторону… Так ты платишь мне?

Чайка заметно остыла, но детская злоба осталась.

— Я не знаю! — рявкнула она, опустив глаза.

Бабушка покачала головой и словно сжалилась сама над собой.

— Ночь не вечна, Чайка. Она может забрать с собой, если ты одна и не веришь в утро. — Бабушка улыбнулась: — Я скоро умру, мне не страшно.

Чайка впервые за весь разговор ощутила колючую боль самолюбия. Смерти бабушки она боялась больше огня.

— Я уйду, мне нужно уйти.

Исчезнув во тьме другой комнаты, она открыла сперва замок, затем дверь, а уже спустя минуту Чайка услышала хлопок входной двери с улицы. Она как-то догадалась — бабушка больше не вернётся.

Хотелось верить в то, что ночь закончится. Слова бабушки подействовали на Чайку отрезвляюще.

Снаружи холодное марево, Чайка чувствует его подушечками пальцев. На сердце села бабочка одиночества.

***

Она устала. Смотря на себя в зеркало, Чайка всхлипывала: откуда-то взялась худоба, расположились по телу розовые ссадины, словно её бил ветер. Запустила она себя, не стоило всё пускать на самотёк, думая, что вещи имеют волшебное свойство добреть.

Чайка щипала себя. Лоб горел. Ей казалось, что это рассвет подогревает дом лучистыми новостями, но чувство повышенной температуры относилось к одной только Чайке. И снова — верить в окончание ночи очень хочется. Когда бабушка была в доме, вера коварно, хитро отступила; Чайка не боялась темноты. А речь о том, что вдвоём пережить ночь гораздо легче, воспалила в Чайке страшное тщеславие. Теперь, оставшись одна, Чайка осмысляла сказанное.

В окне мрачный двор. Кусты и сирень. Оба не шевелятся. Почему-то так сложно устоять на одном месте. Пол кажется зыбким, как дерево, и ужас провалиться вниз присутствует. На кровати нельзя уснуть, усталость тянет к этому, но всецело обманывает. И когда Чайка ложилась под одеяло, сон сгоняли протяжные кошачьи стоны. Чайка с обременением думала: «Кошки остались снаружи». Не знает она ничего. Толком ничего не знает. Бежать некуда. И даже нет пассивного желания это сделать. Силуэт бабушки мерцает в темноте отдалённой комнаты, однако Чайка не пугается. Ей, стало быть, знакомы они — не то люди, не то облака.

Бушует по комнатам тишина. Гробовая и вражеская. Иногда Чайке было особенно тяжело ждать рассвет (она поверила в него, так как, находясь одна, подвластна всяким глупостям). Ей снова кажется, что это облако. Много чего виделось в липкой протяжности времени: набухающая солью рана, свеча, золото, клубника.

Клубнику Чайка заметила, когда лежала на тёмном полу. Спелая красная ягода. Она тоже молчит, как и все объекты здесь. Клубника, чем дольше Чайка на неё смотрела, вселяла смутную тоску по бабушке. Сколько раз она плакала в голос, нарушая молчанку. В свой плач вслушиваться было опасно — происходило слияние с кошачьими стонами. Чайка думала и злилась на саму себя, что изменила ход событий и погубила бабушку. А скольких ещё она погубила? Сотни людей. Просто не видела, как ночь забирает их, оставшихся поодиночке в своих домах или не успевших добежать до места спасения. Прямо на тропах, в траве, они лежали и не верили, что у них есть куда идти. А те, кому посчастливилось не потерять друг друга...

Чайка кушала клубнику. Мягкий сок капнул на ладони, и она слизала кровь. Не выбрасывать же клубнику: пришлось доесть. Или скорее допить. От сладкого не было и следа. Напасть — чёрная сволочь ночь — темнее с каждой новой надеждой. Чайка разделась догола и укуталась в плед. Находиться на ногах до того обезобразило её ноги, что было больно ступать. Известно, когда холод достигает крайности, начинается гул, сопровождаемый выбросом вшей.

Какие-то странные, словом, умозаключения преследовали Чайку.

Ей не было хорошо. Кому было?

***

Чайка отдёрнула шторы. Рассвет.

На улице по-прежнему тихо.

Просыпаются белки…