Волшебный лес

Сгорели ступни

Когда я вошёл в волшебный лес, встретил там большую, одинокую осу. Чёрная напасть из деревьев выступила на земле, в проходящих дебрях впереди. В дебрях страшнее своих подножий, пролесков, кишащих пауками. Также узнал о том, кто именно обидел осу, а точнее осознал с дрожью в коленках, что виновник моей водянистой ярости таится в глубине мёртвого тихого леса. Чтобы выжить в дебрях подобного мрака, следовало бы точить зубы и когти изо дня в день, расчёсывать запёкшуюся от крови и грязи шерсть на груди, питаться мясом, свежими фруктами вместе с косточками, кожурой и ветвями.

Да у меня душу драло. Но что, неужели я забоялся неизвестной угрозы, как туфяк, и обещанное моей яростью возмездие погаснет?

Она жалобно завихрилась в потоке густого воздуха, идущего от ульев вдали. Большие и маленькие, слепленные коконы источали приторный запах мёда, сгущая атмосферу, и кругом жужжали осы. Из одного такого осиного гнезда явилась моя сопроводительница. Я был уверен, она волновалась не меньше меня, хотя я и не понимал, почему оса так жаждет мести, и вновь страх овладел моим телом, когда я смотрел на гигантскую — по-другому не скажешь — осу и вспоминал, что кто-то смог её обидеть.

— Ты знаешь, кто это? — через скованные губы проговорил я. — Что за зверь?

Она отмахивалась и хлопала крыльями быстрее, проворнее, словно подзывая идти.

Дрожащие ноги, пробираемые холодом, стояли на пороге теневого навеса и отделяли меня от того злополучия, что изростало здесь. Клянусь, сотни отмазок я придумал, только мои злые предчувствия воспалились. Однако больше угнетало полное бессилие перед сложившейся ситуацией — слова сказаны, а значит, что и дело должно быть сделано.

Я вошёл в тёмный лес. По спине пробежали мурашки; так я, по крайней мере, успокаивал себя от мыслей о пауках, и словно чувствовал эти ниточки руками, когда брёл по тропам, и словно слышал, как что-то спускается на паутине.

Мерзкие создания населяли каждый кусочек этого дьявольского леса, а оса с каждой минутой пугала меня всё больше, так как молчала и улыбалась. Я успел усомниться в собственной безопасности и подобрал себе какую-то крепкую ветку с заострённым, как у копья, концом. Но где вера в то, что мне не понадобится её применять?

Однако ярость по-прежнему бурлила во мне, и я лишь сжимал брусок крепче. А оса замедляла свой полёт всякий раз, когда я отставал. Она не говорила, но хотела, чтобы я шёл впереди. Ладно уж, думал я.

Из маленьких и сохлых стволы взросли до толстых и редких на листву. Кора торчала, как камни на отвесной скале, твёрдая и гнилая. Стоило мне только прикоснуться к ней, и она сыпалась каким-то порошком или трухой. И тут же, как тараканы, застигнутые врасплох светом, со всех сторон на своих лапах бежали мелкие букашки, жуки, муравьи и прочие насекомые. Я прямо дрожал от мерзости, когда видел беременных самок и огромное количество яиц, которые они несли на себе. Захотелось — клянусь! — сжечь к чертям весь этот лес, не оставить и пенька стоять на этой земле. Хотя, если поразмыслить, в здешних норах живут твари не менее страшные и большие.

Подавляя омерзение, шёл я за осой. Света оставалось катастрофически мало, хотя листвы, как я писал ранее, большинство деревьев не имели от слова совсем. Всё дело в том, что кроны заменялись густыми серыми стогами паутины. Солнечные лучи замерли, и если пробивались через эту паучью завесу, ломались на блёклые отдельные вкрапления, которые только подначивали мой ужас, когда я цеплял взглядом то, что хотелось бы впредь не видеть.

— Оса, — обратился я, встревоженно комкая волосы. — Где же он?

Крылышки её замерли, и она осела.

— Мы давно пришли, — ответила она непринуждённо. — В гости.

— К кому? — опешил я.

Оса обиженно нахмурилась, и я видел, как её воспалённое жало вылезает будто из кишки, алое и с упругими мясистыми, вздувшимися стенками. Оно дрожит. Моё дыхание перехватило навечно.

— Меня обидел этот лес, эти дебри, каждая травинка!

Нет, я не мог сознать обречённость собственного положения тогда, и начал бить землю, кусты и деревья своей палкой. Потом вышли они, обитатели дебрей. Со всех сторон они двигались в чёрном тумане.

И я побежал прочь, в другую вечность обиды и ярости.