Глава 18, в которой говорится о мессе, апельсинах и маврах.

0.00
 
Глава 18, в которой говорится о мессе, апельсинах и маврах.

***

 

Малага совершенно не изменилась за те девять лет, что Тоньо здесь не был.

Все так же ласково и осторожно поутру касаются кожи солнечные лучи, манят сохранившейся с ночи прохладой беленые стены домов, а тяжелые гроздья только начавшего поспевать винограда обещают терпкое молодое вино и сладость близкой осени. Над портом перекликаются чайки, заглушая вопли торговок рыбой и ругань докеров. Скрипят мачты, грохочут бочки. Плещет о сваи ленивая волна. А входящая в гавань бригантина словно летит над водой на своих белых альбатросовых крыльях…

Лишь остановившись у каменных перил лестницы, спускающейся к «чистой» части порта, Тоньо вдруг понял, что понятия не имеет, почему ноги принесли его сюда. В Севилье он не тосковал по морю и вовсе не жаждал вернуться на флот, но сейчас взгляд сам обращался к вольным просторам и выискивал знакомый силуэт.

Странно.

Ведь он прекрасно знает, что фата Моргана — всего лишь мечта, видение, и ее бриг не войдет сейчас в гавань.

Пожав плечами, Тоньо отвернулся от моря и направился к Ла Манкита — кафедральному собору, нежно прозванному жителями Малаги «Однорукой дамой». Колокола как раз созывали горожан на мессу, а он так давно не был в церкви… Почему-то за тот месяц, что он провел в Севилье, так и не нашлось времени отстоять службу. А ведь когда-то он любил приходить в собор и под гулкие летящие звуки хоралов рассматривать витражи, или прелестных дам под мантильями, а потом подсылать пажа к самой красивой из них и назначать свидание.

Именно так он встретился с Анхелес в Саламанке… давно, целых пять лет назад! Ей тогда было четырнадцать, она была прекрасна, как только что распустившаяся роза, а он сам был юн, наивен и безумно влюблен.

Тоньо снова не заметил, как оказался теперь уже в соборе. Хор мальчиков выводил свое проникновенное «Agnus Dei», жизнерадостно чирикал где-то под сводами случайно залетевший в храм воробей, и в пыльном луче солнца, окрашенном в цвета моря и крови, молилась юная донна под мантильей. Тоньо видел лишь темный силуэт в нимбе танцующих пылинок и несколько льняных прядей, выбившихся из строгой прически, но точно знал, что донна юна и прекрасна. И — что в Ла Манкита нет никого, кроме них двоих. Ни падре, нараспев льющий латынь, ни служки в белых ангельских одеждах, ни сонм прихожан, внимающих благословению и предостережению — никто не имел значения. Только незнакомка, почему-то похожая на белокрылую чайку, скользящую вдоль последних лучей заходящего солнца.

Чудесная тишина длилась до самого конца службы, даже похожий на грохот штормовых волн органный «Sanctus» не посмел ее нарушить. И только последний «amen» с кафедры проповедника внезапно наполнил неф шорохом шагов, шелестом юбок и голосов, и радостный воробей с новой силой зачирикал откуда-то с горних высот. А она, белокурая незнакомка, вместе с благоговейно гомонящей толпой прихожан двинулась к чаше со святой водой.

Тоньо ждал ее там, в тени колонны.

Идущие мимо доны и доньи не замечали его, одетого в скромный черный камзол, а может быть просто не ожидали увидеть будущего господина Малаги одного, без пышной свиты. И это было прекрасно. Последние глоточки свободы перед тем, как явится ее величество, начнутся балы и приемы, и ему придется облачаться в роскошные одежды и вести себя сообразно титулу и положению.

Святые каракатицы, как хорошо, что это будет не прямо сейчас!

Пока есть только белокурая донна, и она идет к нему такой знакомой походкой, словно дельфин играет в волнах, словно русалка прячет лукавый взгляд под пеной мантильи. Словно… наваждение? Или просто французская паломница приехала поклониться святой? Или, быть может, ее величество Изабелла Кастильская тоже захотела вспомнить молодость, сбежала ото всех, нарядившись в скромное платье цвета пронизанного солнцем моря, и ее выдают лишь столь редкие для Испании светлые локоны?

Тоньо подал донне святой воды в горсти, улыбнулся. В пене кружев почудилась ответная улыбка, такая знакомая, что сердце зашлось, замерло в надежде.

— Марина? — шепнул он, уже зная, чувствуя, что это она, его фата Моргана.

Тонкая рука в перчатке коснулась кружева, чуть приподняла край, и Тоньо увидел такие знакомые морские глаза, и улыбку, и услышал тихое:

— Тоньо?

А прикосновение обнаженных пальцев к ладони было молнией, святым чудом, обещанием рая и свободы…

Из собора они вышли вместе, ни слова больше друг другу не сказав — хватило и взглядов. Марина положила руку в перчатке ему на рукав, опустила мантилью, и шла рядом тихая, как видение. Кроны апельсинов около храма шелестели громче ее шагов, а легкий запах ее волос, напоминающий сразу и утренний бриз, и цветущий луг, и далекий северный берег, кружил голову лучше выдержанного вина.

Почему-то теперь, когда рядом шла Марина, все вокруг стало нестерпимо ярким, звонким и настоящим. И казалось, ветер сейчас поднимет их, и они полетят на крыльях невидимых парусов, над крышами и кронами, над садами и куполами Алькасабы — туда, где будут свободны и счастливы.

Наваждение нарушила сама Марина. Она тихонько спросил:

— Тоньо, это же апельсины? — и посмотрела на свисающие над церковной оградой ветви.

— Конечно, — ответил он, подпрыгнул и сорвал самый красивый и крупный плод, очистил от кожуры и протянул ей.

Марина рассмеялась, откинула мантилью и взяла дольку, положила в рот.

— Они такие сладкие, Тоньо! Но почему они красные?

Он отвечал ей что-то галантное и неважное, а сам смотрел на крохотную капельку апельсинового сока, манящую слизнуть ее с нежных губ, и голова кружилась от предвкушения счастья — и от обещания в ее глазах. Темных, как морская глубина, сияющих тем же предвкушением.

Они оба несли какую-то чушь, смеялись, пили молодое вино из купленного у уличного торговца кувшина, кормили голубей безвкусной пресной лепешкой, касались друг друга лишь кончиками пальцев и взглядами… Это было остро и сладко, как последний вдох перед казнью, или, быть может, как первый вдох на свободе… Мысли путались, голова кружилась, шумная раскаленная Малага казалась лучшим местом на свете, почти райскими кущами.

— …оливы посадили еще мавры, а в этой беседке, говорят, ждала своего повелителя прекрасная Лейла, — Тони оборвал рассказ и рассмеялся: он сам не заметил, как привел Марину в сады Алькасабы, к любимой с детства ротонде, укрытой от любопытных взоров ветвями померанцев и струями искусственного водопада. — Здесь прохладно в любую жару… И послушай: вода поет.

Похоже, и она не слишком думала о том, куда Тоньо ее ведет, вложив свою руку в его ладонь доверчиво, словно монастырская послушница. Правда, улыбалась она совсем иначе. Нежно, открыто и не скрывая желания. Прямо как тогда, в капитанской каюте «Розы Кардиффа». Не хватало только веревки на его руках, а вместо шума волн где-то внизу, под холмом, гомонила Малага.

— Вы любите свой город, Тоньо, — сказала она, проводя затянутым в кружево пальцем по его запястью и глядя ему в глаза.

— Люблю, — ответил он, думая вовсе не о Малаге, и стягивая невесомую перчатку с бледных пальцев. — Вы снова хотите пленить меня, грозный пират Морган?

Она покачала головой, по лицу ее скользнула тень грусти. Прохладный палец коснулся его губ, веля умолкнуть.

— Здесь нет пирата Моргана, Тоньо. А мне… Разве мне нужно пленять вас?

Теперь он покачал головой. К чему пленять, когда он…

— Я хочу, чтобы вы остались, Марина. Со мной.

Она засмеялась, все так же невесело, и поцеловала его. В губы. Сначала легко и невинно, а потом…

Потом их одежда валялась по всей ротонде, а они сами лежали на подушках, слушая песни водопада и далекий гомон города. Марина окунала соломинку в невесть откуда взявшийся бокал с мандариновым шербетом и рисовала на Тоньо холодные морские течения. А может быть — путь к зарытым на Тортуге сокровищам. Или просто ей нравилось слизывать капли шербета с его кожи.

Особенно вдумчиво она обрисовала шербетом огненную птицу на его плече.

— Ты похож на этого феникса, Тоньо. Горячий. — И потерлась о нарисованную птицу губами. — Почему феникс? Только у вас, у Альба…

Тоньо тихонько засмеялся, сел на подушках и усадил Марину рядом.

— Потому что Альба и есть огонь, моя фата Моргана.

Сорвав цветок бегонии, обвивающей колонну, протянул ей на ладони. Она хотела было его взять, но не успела: повинуясь желанию Тоньо, цветок вспыхнул и взлетел птицей, покружил над ними и вернулся обратно на ладонь. Не цветком, не пеплом, а крохотным фениксом — ало-оранжевым, с любопытными золотыми глазами-бусинами.

Марина ахнула, а потом засмеялась и осторожно погладила птицу по спинке.

— Он не жжется! Горячий и… — Она искоса глянул на Тоньо, улыбнулась. — Нежный. Как ты.

Феникс курлыкнул и подпрыгнул, попытавшись клюнуть надетое на ее палец золотое колечко. Не удалось — Марина испуганно отдернула руку.

— Не бойся, — усмехнулся Тоньо, накрывая обиженно пищащего феникса второй ладонью. — Он всего лишь хочет золота. Как и всякий Альба.

Сняв одно из своих колец, Тоньо на открытой ладони дал его. Феникс глянул на золото сначала одним глазом, затем другим, взмахнул крылышками — и подношение исчезло, а сама птичка потяжелела, засверкала еще ярче и довольно курлыкнула.

— Альба и золото. Альба и сказки… — Марина задумчиво потерлась щекой о плечо Тоньо. — Или это была не сказка? Один чокнутый на Тортуге уверял, что любой, кто посмеет напасть на «Санта-Маргариту», сразу пойдет ко дну.

— Ну нет, не сразу. — Тоньо чуть подбросил феникса на ладони, и тот перепорхнул на запястье к Марине. — С затонувшего судна казна ее величества не получит ни медяка. Просто порох то взрывается, когда этого никто не ждет, то не взрывается…

Почему-то казалось совершенно естественным вот так, запросто, рассказать Марине о тайне рода Альба. О том, что Тоньо, как и два десятка поколений его предков, — колдун.

А Марина погладила его по щеке, улыбнулась.

— Паника действует лучше пушек, — продолжила она его мысль. — Враг сдается, Альба получает свое золото. Тоньо, но почему ты?..

Тоньо не позволил ей закончить. Он знал, что она хочет спросить: почему он не пустил ко дну «Розу Кардиффа»? Но ответить на этот вопрос Тоньо не мог. Не только Марине, даже себе. То есть он знал, почему не утопил Моргана сразу, как только очнулся на палубе пиратского брига. Просто не мог сосредоточиться, огонь не слушался. Эта невыносимая легкость бытия после удара по голове сделала его беспомощным кутенком. Потом, в каюте у Моргана — выжидал, уж очень не хотелось умирать вместе с пиратами. А вот когда его посадили в шлюпку и «Роза Кардиффа» показала корму… А дьявол знает, почему! Тоньо не желал об этом думать, особенно сейчас, когда она была так близко, его фата Моргана.

Вместо ответа он ее поцеловал и притянул ближе, совсем-совсем близко, не обращая внимания на гневное курлыканье феникса. Кажется, его немножко прижали.

На этот раз они занимались любовью медленно и нежно, словно паря в морской глубине, среди любопытных морских коньков, ослепительно-ярких актиний и блеска золота, вытекшего из разбитых сундуков. Не думая о времени, забыв о войне, видя и слыша только друг друга…

Немножко украденного у судьбы счастья.

Самая малость.

Потому что в глазах Марины снова был тот же вопрос, на который Тоньо не знал ответа.

— Теперь твоя очередь рассказывать сказки, фата Моргана, — шепнул Тоньо, опередив ее на удар сердца, не более. — Как ты стала капитаном?

Ее глаза посерели, словно подернулись дымкой. Что-то блеснуло в них, как акулья спина совсем близко от поверхности воды, тут же по губам пробежала еле заметная улыбка.

— Как в сказке, Тоньо. Была юнгой, вызвала на дуэль капитана — и о-ля-ля — вот уже я капитан! — Она передернула плечами и потерла тонкую нитку шрама над ключицей. — Если б Фитиль не напился, если б не полез ко мне в штаны, если б не принял вызова на бой, если б не та волна… ты видел когда-нибудь волну, которая идет по морю в полный штиль и захлестывает корабль по самую мачту?

Она замолкла и глянула на Тоньо: тайна на тайну, дон колдун.

— Нет, никогда. — Он взял ее ладони в свои, поднес к губам, коснулся дыханием пальцев.

— Фитиля смыло, а меня выбрали капитаном. Вот и вся история.

Ее шутливый тон не обманул бы и цыпленка. Тоньо ужасно хотелось расспросить ее подробнее, хотя бы о том, как она попала на корабль, и почему притворяется юношей, и еще о сотне разных разностей.

— Вся ли, фата Моргана?.. — только и успел он спросить, как на башне Алькасабы пробили часы.

Тоньо вздрогнул: часам не было места здесь и сейчас, как не было Алькасабе, Малаге и всему миру. Только он и Марина, его мечта и наваждение…

— Не вся, — тихо ответила она, тихо, как журчание водопада по крыше. — Я расскажу тебе потом. Тоньо? Тоньо!

В ее голосе было удивление, в глазах — зов моря, и сквозь нее просвечивали увитые бегонией колонны ротонды, а может быть — окно его собственной спальни. И голос был уже не Марины, а Берто…

— Останься, — попросил он, уже понимая, что просыпается, и цепляясь за ускользающий сон.

— Я приду в Малагу! На праздник!.. — услышал он то ли обещание Марины, то ли перекличку слуг под окном.

И проснулся.

Дома, в Малаге. В комнате, некогда принадлежавшей его покойному брату Фердинандо.

— Да просыпайтесь же, Тоньо! — в голосе Берто звучала чуть не паника. — Ваш батюшка… ваша невеста…

На последнем слове Тоньо подскочил, едва не стукнувшись макушкой о подбородок склонившегося над ним идальго.

— Невеста? — переспросил Тоньо, судорожно вспоминая, когда ж это он успел обзавестись новой невестой.

— …ждут вас к завтраку через четверть часа, монсеньор. — Берто уже держал наготове кувшин для умывания. — Их светлость герцог пожаловали после полуночи и не велели вас будить. Гостей всего трое, не считая слуг. Она такая… красивая, настоящая англичанка!

Тоньо вздрогнул и пролил воду мимо тазика.

Англичанка? Красивая?!

Марина?..

Он с надеждой глянул на Берто, уже готовый спросить, не зовется ли английская дама, его невеста, Мариной. И промолчал.

Потому что таких чудес не бывает.

Даже с Альба.

Расправляя на нем кружева и застегивая камзол, — какой злодей придумал завтракать в летнюю жару при полном параде! — Берто без умолку трещал об английских гостях, о слезах доньи Анхелес, узнавшей о невесте Тоньо, о негодяях поставщиках, о заболевшей лошади… Тоньо пропустил имя гостьи, услышал только, что невеста — ее дочь, и лет ей то ли пять, то ли восемь. И что их светлость герцог пригласил к завтраку дона Ортегу с супругой, и был весьма доволен тем, как дон Тоньо готовит Алькасабу к приему ее величества Изабеллы.

Все это было нужно и полезно, и Тоньо старался слушать и запоминать, но мог думать лишь о своем сне.

«Приду в Малагу. На праздник!»

Святые каракатицы, о чем он думает? Марина — сон, просто сон. Надо чаще приглашать Анхелес в свою спальню, вот и не будет никаких наваждений. Никакой фата Морганы.

Взгляд Тоньо упал на зеленые четки, ждущие на столике. Так и не проданные в Лиссабоне, последовавшие за ним сначала в Севилью, а затем и в Малагу. Тридцать три круглых и три плоских камешка, изученных до последней шероховатости, прохладных, пахнущих морской свежестью. Ее подарок.

Вздохнув, Тоньо обернул их вокруг запястья, под кружевной манжетой, привычно тронул серебряный крест, заменивший мусульманский полумесяц, и только тогда заметил, что на пальце нет кольца. Не родового перстня, а феникса, неудачного эксперимента самонадеянного мальчишки, возомнившего себя повелителем стихии. Разумеется, феникс не ожил, не взлетел и не стал его верным слугой. Чушь это все, прав Великий Инквизитор. Это кольцо Тоньо забрал у отца, едва вернувшись в Испанию, и носил как напоминание о бренности сущего и вреде тщеславия.

И вот оно пропало.

— Берто, ты не видел мою птичку-счастье? — без особой надежды спросил он.

Разумеется, Берто не видел, и напомнил монсеньору, что четверть часа истекают через две минуты, а их светлость…

— …не терпит опозданий. Идем, Берто.

Они вошли в малую лазурную столовую, когда часы били десять.

Ровно в тот самый момент, когда в другую дверь входила англичанка. Ее утонченную красоту не портили даже круги усталости под ярко-синими глазами, а чопорно-строгое платье делало фигуру еще более хрупкой и беззащитной. Англичанку сопровождал герцог Альба. Рядом со смуглым герцогом кожа англичанки казалась белой, как крыло чайки, и особенно ярко выделялись пятна румянца на скулах. Как ни досадно было это признавать, но англичанка совершенно затмила прелестную Анхелес, — супруги Ортега уже вели светскую беседу у окна столовой в ожидании хозяев дома, — даром что была старше раза в два.

«Похоже, отец нашел себе новую пассию. Ее величество Изабелла будет ревновать».

Испанская королева предпочитала, чтобы ее верные вассалы любили только ее, восхищались только ею и склоняли головы только перед ней. Прекраснейшей. К тому же, еще при жизни неверного супруга она считала герцога Альба своей законной добычей. Хотя бы потому, что Карлос Фердинанд выдал за него собственную фаворитку, беременную его бастардом. Братцем Фердинандо Марко Альваресом де Толедо и Бомонт, предыдущим графом де ла Вега, да не устанут черти подбрасывать уголь под его сковороду.

С англичанкой были ее дети. Мальчик и девочка, четырех и пяти лет. Оба — бледные, длиннолицые, светлоглазые, с соломенно-рыжими кудряшками. Настолько же некрасивые, насколько хороша была их мать.

Дети тоже рассматривали его. Тихонько, исподтишка, слишком строго воспитанные, чтобы глазеть.

Тоньо с улыбкой приблизился к отцу и англичанке, поклонился.

— Мой сын, дон Антонио…

Пока отец перечислял его имена, титулы, владения настоящие и будущие, Тоньо мимолетно пожалел свою маленькую невесту. Ее мать и донья Анхелес уже обменивались такими взглядами, что будь они в открытом море, кто-нибудь уже пошел бы ко дну. Глупо. Сколько бы пробоин прекрасные дамы не устроили друг другу в бортах, ничто не изменит того факта, что граф де ла Вега женится на невинной девице голубых кровей, а донья Ортега останется его любовницей столько, сколько граф де ла Вега пожелает. Свой шанс стать его супругой она давно упустила, и неважно, что приданое будущей донье Ортега дал герцог Альба. До своей службы на флоте Тоньо бы разозлился на отца, лишившего его возлюбленной, теперь же понимал, что все к лучшему. Анхелес ему не пара. Зато, быть может, эта маленькая девочка лет через десять станет хорошей женой. Главное, не думать о фата Моргане и не сравнивать малышку с ней. Донна как-ее-там не виновата, что не родилась на полтора десятка лет раньше и не стала капитаном Генри Морганом.

Выслушав длинный перечень титулов гостьи и ее детей, Тоньо со всей галантностью поцеловал пахнущие ладаном пальцы и приготовился стоически вытерпеть сначала этот проклятый завтрак, а затем все официальные церемонии. Спорить с отцом относительно своей женитьбы он не собирался. Смысл? Все равно единственной женщины, которую он хотел бы видеть рядом каждый день и каждую ночь, он не получит. Никогда. Потому что фата Моргана — бред и наваждение, о ней просто надо забыть.

Надо.

Прямо сейчас.

И прямо сейчас что-то вежливое сказать этой донье, герцогине как ее там… Торвайн, кажется. Ничего, сегодня он все выучит и запомнит.

Тоньо улыбнулся как можно теплее:

— Я счастлив нашему знакомству, донья Элейн.

 

***

  • О не-мышах / "Теремок" - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Хоба Чебураховна
  • Джон (Аривенн) / Песни Бояна / Вербовая Ольга
  • 13 июня 2014 года. Пятница. Ночь. 00:56 / Транс / Гуляева Настюша
  • «Шутки моды» / Запасник / Армант, Илинар
  • Rainer Rilke, я весь в слезах / РИЛЬКЁР РИЛИКА – переводы произведений Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • [А]  / Другая жизнь / Кладец Александр Александрович
  • Розы и мимозы. / Ямвиль Сиклен
  • Прекрасная Анна. / Myqeen James
  • Полёты над... / Рыжая Соня
  • О войне / Евлампия
  • Первый поцелуй / Седов Иван Юрьевич

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль