4. Рэми. Заклинатель / Его выбор / Black Melody
 

4. Рэми. Заклинатель

0.00
 
4. Рэми. Заклинатель

Свободный человек свободен даже в рабстве.

Раб останется рабом, даже если дать ему свободу.

Сергей Федин

 

Хмель из головы вылетел быстро, так же быстро, как ее и затуманил. Рэми наскоро оделся, вздрагивая от любого шороха, скользнул в кровать, когда кто-то прошел по коридору, потом некоторое время лежал под одеялом, в одежде, боясь дышать и прислушиваясь к каждому шороху. Осмелев, он сполз с кровати, подошел к окну и осторожно скользнул за тяжелые занавеси.

Дождь уже закончился. Свет луны, заходящей за деревья, ударял по глазам, серебрил тонкие дорожки. Мерно покачивались ветви яблонь. Рэми осторожно опустил задвижку, дернул на себя окно, вздрогнув от едва слышного скрипа. В лицо дохнуло холодом и тем особым запахом мокрой земли, что всегда появлялся по весне. А еще сладостью цветущей у фонтана лозы и влажной свежестью, от которой кровь вскипала в жилах.

Где-то внизу покачивались кусты роз, что так красиво цвели летом, а теперь казались далекими и колючими. Рэми шумно втянул в себя воздух. Высоко. Страшно. Но не отступать же? А по дому незамеченным не проскользнешь — вездесущие дозорные и слуги не выпустят.

Заметив в паре шагов от окна волну дикого винограда, волчонок несмело скользнул на узкий карниз и, стараясь не смотреть на разбухшую внизу темноту, опираясь спиной о стену, мелкими шажочками начал карабкаться вправо, к спускающемуся с крыши покрывалу лозы. Нащупав пальцами первую шершавую плеть, он осторожно потянул ее вниз. Поддается — плохо, не выдержит. Выбрал ветку пожестче и потолще, вновь дернул. Вроде, гораздо лучше. Зажмурившись, взмолившись богам о пощаде, он схватился за выбранную плеть, и, оттолкнувшись от стены, перевернулся в воздухе. Пальцы второй руки судорожно вцепились в лозу, редко связанное покрывало винограда дрогнуло, рискуя порваться, ноги сами нашли опору, сердце глухо ударило в гортань. Раз, два.

Рэми боялся дышать. Двинуться боялся. Потом, очнувшись, начал медленно спускаться. Виноград поскрипывал, пальцы быстро содрались в кровь, плечи болели как сумасшедшие, перед глазами плыло. Когда Рэми добрался до окна первого этажа, что-то наверху хрустнуло, виноград поддался под ладонямм. Поняв, что летит, волчонок с ужасом зажмурился. Очнулся он уже на земле, исцарапанный розовым кустом, накрытый содранной со стены виноградной лозой, но, на диво, живой. Только бок болел, но не настолько сильно, чтобы Рэми не мог встать.

Рэми повозился, выкарабкиваясь из-под лозы, исцарапался еще больше и с ужасом подумал, что скажет суровый садовник, когда увидит уничтоженные розы. Говорили, что они дорогущие, из столицы привезенные… что к ним подходить, трогать, даже дышать на них нельзя, тем более вот так сминать в некрасивый, запутанный блин. Но думать и гадать было поздно. Вернуться незаметно уже невозможно, вернуть куст — тоже. Потому оставалось идти вперед.

Где-то недалеко раздалось тихое поскуливание. Рэми скинул с себя остатки лозы и тихим шепотом принялся успокаивать показавшегося рядом волкодава. Пес яростно махал хвостом, ластился к ладоням и, когда Рэми обнял его за шею, чуть поддался назад, помогая встать.

Потому-то и выбрал Рэми путь через сад, что знал — собаки, которые не пропускали никого чужого, его не выдадут. Мальчик частенько приходил их кормить с Брэном, а этого пса, Черныша, и вовсе знал с самого детства. С того самого мига, как появился малыш на свет в теплой конюшне и уткнулся в ладонь влажной слепой мордочкой.

— Тише, тише, — прошептал волчонок, поглаживая собаку по косматой шее.

Черныш понимающе вильнул хвостом, осторожно лизнул ладонь Рэми, залечивая глубокую, оставленную розами царапину. Он все так же поскуливал и едва заметно махал хвостом, не спуская с человека внимательного, дружеского взгляда, жадно ловил каждое движение, будто спрашивая, чем еще может помочь или услужить.

— Тише… — Рэми глянул на окна — света нет, на счастье, его никто не услышал.

Забыв про розовый куст и все еще саднившие царапины, он скользнул под сень яблонь и понесся по узким дорожкам, обрамленным низкими каменными оградами. Сад он знал как свои пять пальцев. Собак, что легкими и едва заметными тенями выныривали из темноты, не замечал. Смотрел тревожно на начавшее сереть небо и страшно боялся опоздать.

У забора он погладил еще раз Черныша, поцеловал его в нос, и, не слушая более тихого поскуливания пса, вскарабкался на растущую тут яблоню. Управляющий Жерла давно уже порывался спилить старое дерево, но не решался — больно вкусные и сладкие плоды давало оно по осени. А Рэми было и на руку — ветви яблони свисали с другой стороны забора и, если двигаться по ним осторожно, прислушиваясь к каждому хрусту, можно выбраться из сада, минуя ворота с охраной.

А дальше лес. Полный шорохов, но родной и понятный. И ручей. И шаткий мостик, переливающийся в свете луны капельками росы. И еще казавшаяся огромной нива, в мягкой, недавно вспаханной земле которой увязали ноги.

А за ней — ровные ряды огородов, разбитая копытами дорога, темные ленты заборов и нужная Рэми калитка.

Забор старейшины был ниже, чем забор Жерла, перемахнуть его оказалось раз плюнуть. Мягко приземлившись с другой стороны, Рэми спрятался за сараем и выглянул во двор. Дом спал. Пес старейшины поскуливал, запертый в сарае, волчица стояла с другой стороны двора, у забора, к которому была привязана, и смотрела на Рэми неподвижным, поблескивающим в свете луны взглядом.

Не опоздал. Облегчение ответило усталостью, на миг Рэми почувствовал, что слабеет. Тенью выскользнув из-за сарая, он подошел к волчице и вздрогнул, услышав едва слышное рычание. Вспомнив наказ Брэна не лезть к большим зверям, Рэми на миг замер. Но, посмотрев в глаза волчицы, как завороженный, шагнул вперед.

Матерая. Гораздо больше тех собак, что охраняли замок, казармы или дом Жерла. Свободная. Такой не прикажешь, такую можно только попросить. Красивая. И глаза ее блестели в темноте, отражая лунный свет, и шерсть дыбилась на холке. «Нельзя подходить», — шептал разум. «Нельзя», — повторял, краешком сознания отмечая вздрагивающую верхнюю губу зверя, острые белые клыки, с которых капала в песок пена слюны.

Рэми и сам знал, что нельзя. Умом. А ноги сами шли к волчице, пальцы сами зарывались в длинную шерсть, успокаивая. И ноги подкашивались, коленями падая в грязь. И губы уже сами шептали, прося о доверии. И заветные слова, которые когда-то пытался вдолбить Брэн, вдруг оживали.

Рэми наконец-то понял, что такое — разговаривать с животными. Понял, что такое связь, крепчающая с каждым мгновением, окутывающая их обоих. Когда кажется — лишний раз вздохнешь и оборвется, лунным светом рассыплется по звездам, растворится в хрустальном журчании ручья. Тише… мягче. Спокойнее. Дышать в такт. Заставить сердце биться в такт. Толчками гнать по жилам кровь — в такт. Раз, два, три… Набрать побольше воздуха в легкие, до одури, и открыть глаза, вновь возвращаясь во внешний мир.

Волчица покорилась. Смотрела не преданно, как волкодав, а с искренней свободной любовью. Рычала, но уже ласково, почти нежно, лизала щеки, уши, шею, как самому любимому, дорогому детенышу. Верила. Безоговорочно. Но и к рукам не ластилась, не прислуживала, а смотрела как на равного. Как на друга, не как на господина.

Очнувшись, Рэми заглянул в умные глаза, вытащил из поясных ножен тонкий клинок, подаренный Брэном, и вновь зашептал успокаивающие слова, когда волчица дернулась при виде обнаженного оружия. Звякнула цепь, прикрепленная к веревке на шее волчицы, захлопала в курятнике крыльями птица.

Теперь уже волчица была заворожена голосом человека. Теперь она смотрела в глаза смело и доверчиво, когда нож скользнул между шеей и плотно завязанной на ней веревкой, возвращая свободу. Теперь она уже не хотела уходить, слепо, как щенок, тыкаясь носом Рэми в плечо и сминая лапами лежавшую в песке змею цепи.

— Беги! — тихо прошептал Рэми, отталкивая волчицу. — Беги!

Волчица посмотрела на него в последний раз и бесшумной тенью исчезла в сереющей перед рассветом темноте. Завыла, громко и нудно, соседская собака. Рэми живо вскочил на ноги, вновь перемахнул через забор и побежал по дороге. Страх, нарастающий с каждым шагом, гнал его вперед. Он боялся быть пойманным, боялся вернуться и посмотреть в глаза Жерлу. Рэми ослушался. Впервые. И не знал, что дальше. И не заругает ли старшой, как ругал слуг? И не выпорет ли на конюшне, как не раз порол дозорных? О том, что будет, если его первым поймает отец Вела, Рэми думать не хотел. Знал, что старшой смилостивится и защитит, а вот старейшина — то вряд ли.

Запоздало услышав за спиной стук копыт, Рэми хотел нырнуть в прибрежную траву, да не успел — сильная рука поймала его шиворот и грубо перебросила через круп коня. От страха Рэми вмиг взмок, свежие царапины полыхнули огнем, в горле противно запершило. Волчонок было дернулся, но его вновь дернули за ворот, да так, что дыхание перехватило.

— Несносный щенок! — выругался Жерл. — Не рыпайся! Упадешь с коня — поднимать не буду.

Рэми «не рыпался». От бешенной скачки его мутило. Казавшаяся черной трава сливалась перед глазами в сплошную ленту, в которой изредка мелькали белые пряди подснежников. Брызнуло в лицо, когда конь, подчиняясь руке хозяина, пролетел по луже. Приветственно скрипнули, открываясь, ворота. Руки стоявшего на страже дозорного помогли снять Рэми с коня, но поддерживать не стали, и с огромным трудом мальчик устоял, едва не упав на мокрый от росы песок. Но больше не боялся. Рядом с Жерлом можно не бояться. Может, накажет, но не навредит.

— Мальчишка спал тут и никуда не выходил, — приказал Жэрл дозорному, и грубо схватив Рэми за шиворот, толкнул его к дому. — В свою комнату, паршивец, пока я не передумал и тебя не высек! Герой, мать вашу! Молись, чтобы я поймал эту бестию, и пока не вернусь с отрядом, из моего дома ни ногой!

— Но Жерл… — начал Рэми.

— Еще и пререкаться вздумал! — старшой обеспокоено посмотрел на дорогу, на которой показались мчащиеся к поместью всадники. — Марш в дом, пока тебя не увидели.

Рэми развернулся и вбежал в раскрытую дозорным входную дверь. Взлетев на второй этаж, чуть было не сбив с ног управляющего, бросился в «свою» комнату. Дрожа, сполз по двери на пол и, спрятав лицо в ладонях, замер. Никогда еще не видел он Жерла столь разгневанным. Никогда еще старшой не кричал. Никогда не грозил выпороть.

— Я не сделал ничего плохого, — прошептал Рэми. — Ничего плохого…

А теперь Жерл будет с псами гнать по лесам его волчицу, может, сам выпустит смертельную стрелу, может, вернется вечером со свежесодранной шкурой… заставит есть вяленное волчье мясо. Рэми не хотел об этом думать. Молился всем богам, чтобы волчица все же ушла, а Жерл не злился так сильно.

Не желая пачкать белые простыни грязной одеждой, еще менее желая раздеваться, Рэми свернулся клубочком на пушистом ковре у камина. Он не боялся наказания, которое, несомненно, последует. Он понимал, что виноват. В том, что ослушался. Что отпустил опасного зверя. Что вышел в ночь без позволения. Много в чем… но все же виноватым себя не чувствовал. И ни о чем не жалел.

Сам того не заметив, Рэми заснул. Когда проснулся, было уже светло и солнце лилось ровным потоком через окна. Кто-то отодвинул тяжелые занавеси, подложил под голову подушку, укрыл колючим, но теплым одеялом. Рядом, прямо на ковре, стоял поднос, на котором остывали свежие булочки и поблескивало в кружке молоко.

Все тело болело, будто его целую ночь мяли, как тесто, пытаясь придать другую форму. Жгли царапины, ныл бок, во рту застыл соленный вкус крови. Сглотнув и подавив тошноту, Рэми заставил себя съесть половину булочки и выпить все молоко, потом аккуратно сложил на сундуке одеяло с подушкой, пригладил ладонью одежду и волосы — Брэн учил быть опрятным — взял поднос и, толкнув плечом дверь, понес нетронутые булочки на кухню. Он понимал, что всего лишь слуга в этом доме. Хоть и почему-то любимый, а все же слуга. Что ему не должны прислуживать, как архану, убирать за ним, приносить еду, уносить после пустые тарелки. Он вошел на кухню, в дверях разминувшись с розовощекой смешливой служанкой, поставил поднос на стол у двери и выскользнул раньше, чем его заметила толстая повариха.

Начались бы вопросы, почему он так мало съел, охи и вздохи, какой он худой и запуганный, ласковые уговоры съесть чего-нибудь и удушающая забота, которую сносить было сложно.

Не зная, куда себя деть, и вовсе не желая попадаться на глаза управляющему, которого наверняка не обрадовал уничтоженный розовый куст, Рэми вышел в сад, укутавшись в тонкий плащ. Ветер, что за домом лишь слегка ощущался, гонял по небу лоскутья туч. Мягко покачивались ветви яблонь, скидывая на тропинки последние капли дождя, пробивались через прошлогодние листья еще мягкие и нежные стебли упрямой травы, пестрели синие кисти мышиных гиацинтов, белые звездочки подснежников и желтые — весенника. Белым и синим ковром раскинулись у дорожек крокусы.

Услышав невнятный шум разговора, Рэми спрятался за будкой садовника, в которой хранились инструменты, и вздрогнул, когда понял, что остановившиеся в двух шагах дозорные разговаривают о нем:

— Ну, пожалел волчицу, выпустил, мальчишка же. Сам молодым не был?

— А ты подумал — как? Эта бестия трех деревенских разорвала раньше, чем ее поймали. Все лето выслеживали, выследить не могли. Сколько скота побила, не счесть, а как ее выводок подрос, так и вовсе спасу не стало. Умная, зараза. И свирепая. А тут мальчишку к себе подпустила…

— Брэн вернется из соседней деревни, пусть и разбирается. Его щенок. Нам бы теперь волчицу выследить да прибить от греха подальше. Если волчица еще кого порвет, щенок себе не простит.

— Что за дело мне до Рэми?

— А должно быть. Когда его не было, Жерл совсем зверел. Хороший он, справедливый, но горечь даже сильных мужиков к земле жмет. Я не знаю чем и знать не хочу, но с тех пор, как мальчишка появился в отряде, сразу спокойнее стало. И для меня это важно. И для тебя будет важно, если не хочешь за мелочь на конюшне быть выпоротым. Как раньше.

— Старшого и снять можно.

— Язык придержи, Дал. Молодой ты да неопытный. Жерл — это тот, кто отряд на себе тянет. И благодаря ему у нас есть и что пожрать, и что выпить. И спину он за нас подставит, не раздумывая, если придется. Уже не раз подставлял. Оттого мы ему и верим, как себе. И мальчишку его хранить будем, как одного из нас. Запомни это… если хочешь на границе остаться. Иначе тронуть тебя никто не тронет, но, коль что, и на помощь тоже не придет. А одному у предела — смерть.

— Что в нем хорошего-то?

— А плохого что?

— Так рожанин же, слуга, крестьянин. Не понимаешь?

— Понимаю, что молод ты и глуп. Временами слуги ближе родных бывают. Потому что верны и не предают…

Шаги затихли, а Рэми еще долго сидел и не двигался, глядя в одну точку. Он вдруг вспомнил слова Жерла о том, что волчица свирепая была, что резала овец, оказывается, и людей, что деревне покоя не давала. И Рэми ее выпустил…

Но ведь… он вспоминал умные глаза самки, ее горячее дыхание на шее, мягкость ее шерсти под пальцами, вспоминал, сколько боли было в ее затуманенных глазах. Вспоминал, как на миг стал с ней одним целым, даже почувствовал, как гладит шерсть ветер, как убегает под лапами луг, как хрустят одуванчики, как ласково греет зимнее солнышко. И горечь мокрой коры, и мягкость талого снега, и ласковое поскуливание волчат, и гордую радость, когда первый из них встал на еще некрепкие лапы. Почему это все должно быть злом? Почему это все должно быть обязательно убито, уничтожено? К чему эта война, где люди обязательно хорошие, а волки — плохие? И почему Рэми все равно не кажется, что он сделал что-то злое…

Но ведь старшой злится. Всерьез злится. И едва сдержался вчера, чтобы не ударить… Рэми видел это в его глазах, читал на его лице, в сжатой челюсти, во взгляде, ставшем вдруг ледяным. А ведь он для Рэми как родной… роднее отца, которого волчонок никогда не знал. Роднее Брэна, что как старший брат. И если Жерл злится, то не просто так. И Брэн, наверное, разозлится. Еще хуже — разочаруется...

— Вот ты где! — жесткая рука схватила за воротник, заставила встать на ноги. Солнечный луч ударил по глазам, и взгляд Вела, сумасшедший, злой, вдруг показался правильным, знакомым. Вот он. Настоящий Вел. Не тот, улыбчивый. Не тот, что прислуживался. Не тот, что звал на речку или в лес. Вот такой. Озлобленный, с перекошенным лицом, с улыбкой, больше похожей на оскал.

— Думал, мы не догадаемся? — шипел Вел. — И твердил архан бате, что тебя и быть там не могло, а кто вам поверит? Кто поверит, что это не ты?

— Пусти, — прохрипел Рэми, но Вел не слышал.

— Ты хоть знаешь, как ты мне надоел-то, а? Любимчик дозорных. А батя все ныл — подружись с ним да подружись. Мол, и дружкам от дружбы перепадет. Перепало. Из-за тебя, суки, сапог мне не видать. А я так старался! Так тебя обхаживал! Как девицу красную. И всех от тебя разогнал, чтобы ты, сука, только со мной дружил. А ты что?

Боль, когда кулак ударил в живот, казалась невыносимой. Рэми сжался в комок и чуть не заплакал, получив коленом в лицо. Следующий удар опрокинул в листья, пинок заставил заныть ребра, еще один — пронзил болью позвоночник. Били, кажется, двое. Может, больше. Рэми не считал. Кажется, говорили, что волчица загрызла брата одного из них, что из-за «твари», утащившей единственную корову, семья голодала всю зиму, что… много еще чего.

А потом удары вдруг разом стихли. Поняв, что может наконец-то дышать, Рэми не поверил своему счастью. Все закончилось? И тишине, что царила вокруг — не поверил. И переставшим вдруг сыпаться обвинениям. И… едва слышному, утробному рычанию, доносившемуся из глубины сада. И лаю, перемежевывающемуся с беспомощным воем волкодавов, на день посаженных на цепь.

— Вел… — ставшим вдруг писклявым голосом протянул один из мальчишек. — Вел… скажи, что это всего лишь собака.

Рэми с трудом встал на четвереньки, посмотрел на застывшего перед ним Вела, бледного, трясущегося от страха, на пятившихся в глубину сада мальчишек. Все же их было четверо. Вот те двое — из деревни Вела, остальные — незнакомые. И все смотрели куда-то за спину Рэми, туда, где под яблонями едва слышно рокотало знакомое рычание.

"Она пришла", — всколыхнулась в душе радость. Его волчица не в лесу, где летят по следу дозорные, где дождем сыплются стрелы, несущие смерть… его волчица тут. Рядом. Охраняет и помогает.

— Думаешь, мне нужна твоя дружба? — сказал Рэми, поднимаясь на ноги. — Ты хоть знаешь, что такое друг? Это не тот, кто берет, это тот, кто дает. Себя отдает. А ты… ты, что можешь дать?

Обжег запястье браслет, обрадовался проснувшемуся внутри хозяину, стало вдруг тяжело дышать. Рэми забыл и о саде, и об убежавших мальчишках, и о стоявшей за его спиной волчице. Он видел только Вела и отражавшееся в его расширенных зрачках синее пламя. Откуда этот свет? Все равно. Рэми улыбнулся, почти ласково сжал пальцы на шее Вела, губы сами выплюнули странные чужие слова:

— Дрянь ты. Был дрянью, дрянью и останешься. Думаешь, боги ничего не видят… и душонку твою дрянную не видят? Говоришь, что всех от меня отпугиваешь… попробуй еще раз и почуешь гнев мой на собственной шкуре… Я даже буду рад. Люблю карать непослушных людишек.

— Не надо! — прохрипел Вел, чуть не плача. — Прошу… не надо! Все сделаю, все, что хочешь.

— Конечно, сделаешь… — пальцы провели по шее мальчика, оставляя на ней едва заметные следы синей татуировки. — Знаешь, что такое боль? Не знаешь… Так я покажу.

Вел застонал и упал в траву, свернувшись клубком, заскулила, попятилась к саду волчица, повисла вокруг гнетущая, беспощадная тишина. Сжав пальцы, Рэми обрубил соединяющую их с Велом связь боли и позволил мальчишке дышать. Жить позволил. Помнить, насколько он беспомощен и настолько хрупок. Бояться и вновь бежать от охватившей на миг темноты…

А ведь ничего Рэми ему не показал… только мир за гранью. Глаза богини смерти. Холод, пронизывающий до костей, последний поцелуй бесконечного страдания… То, что сам он испытывал так часто. Раз за разом. И еще, и еще, вместе со своими носителями.

— Никому не скажешь, что видел. Никогда больше не пойдешь против меня. Никогда и никому больше не причинишь вреда, — даже не приказывал, утверждал Рэми. Знал, что так будет. Знал, что иначе и быть не может. Знал и с удивлением смотрел в спину убегающего Вела.

Он не помнил, что произошло. Помнил лишь, как его били, а потом вдруг перестали. Помнил рычание волчицы и далекий вой волкодавов. Помнил, как вой стих… а дальше?

Волчица подползла к нему на брюхе, лизнула в руку, как бы прося прощения за недавнюю дерзость, и Рэми, очнувшись, погладил ее по голове, сел на землю и обнял зверя за шею, черпая в его тепле столь нужные теперь силы. Почему она боится? Почему меняется вдруг, будто понимая, что ошиблась, и уже не дрожит, а помогает. Успокаивает едва слышным рычанием, слизывает со щек набежавшие слезы.

— Почему ты убиваешь? — тихо спросил Рэми.

«Потому что я хищник, — ответили теплые желтые глаза. — Хищники убивают, чтобы жить».

Рэми понимал и не хотел понимать. Мысленно просил не трогать более хозяйских овец, не убивать людей. Довольствоваться лесной живностью. Волчица столь же мысленно обещала, зализывая его раны, мягко покусывала его в ухо, заглядывала с любовью в глаза. Называла любимым волчонком, молила быть осторожнее. Говорила, что охранит и более не позволит обидеть, что всегда будет рядом. И ради этого «рядом» даже стерпит человеческий дух на его шкуре, запах дыма, которым пропитаны его волосы, его беспомощное слабое тело.

— Рэми! — крикнули за спиной.

Краем глаза Рэми увидел, как выбегает из-под яблонь старшой, как выхватывает из-за спины лук, натягивая до отказа тетиву.

— Жерл, прошу!

Волчица зарычала, мягко выскользнула из объятий волчонка и встала между мальчиком и дозорным. Скрипнула тетива, отпуская на волю стрелу, и Рэми, крикнув:

— Нет! — толкнул волчицу, кубарем покатившись с ней по крокусам.

Раздался едва слышный визг, вновь залились лаем, вылетая из-под яблонь волкодавы, вскинули луки подоспевшие дозорные.

— Отойди, Рэми! — закричал один из них, но мальчик не слушал. Он прижимался к волчице, заслоняя ее своим телом, слушал ее дыхание, биение ее сердца, выплюнул заветные слова, приказывая собакам остановиться, и говорил сквозь слезы, все говорил и говорил, надеясь быть услышанным.

— Она никого не убьет. Пожалуйста. Я обещаю, она никого не убьет. Ради богов, пощадите, она хорошая… точно хорошая. Пожалуйста, Жерл, поверь мне. Она на самом деле хорошая, она обещала!

— Опустите луки, — раздался, казалось, где-то совсем далеко голос старшого. — Рэми, мальчик, иди ко мне.

— Нет! — он упрямо жался к волчице, гладил ее мускулистую шею, успокаивал и упрашивал не рычать, не злить дозорных, показать, что она совсем не опасна. Не опасна же! Почему они не видят? Они же умные, почему?

— Прошу, иди ко мне! — ласково уговаривал Жерл.

— Не пойду! Ты злишься, ты все еще злишься! А она хорошая!

— Не злюсь, иди сюда. Рэми, сынок, не упрямься. Я понимаю, что ты боишься, но она — дикий зверь. Пойми, это не собака, ей нельзя доверять. Иди ко мне.

— Нет! — покачал головой Рэми. — Я не дам ее убить! Не позволю, нет! Вы не слушаете! А она хорошая. Почему вы не понимаете?

— Тогда я подойду к тебе, а ты прикажешь ей меня не трогать…

Рэми кивнул, хотя и понимал, что Жерл ошибался. Рэми не мог приказать. Он мог лишь попросить. Мысленно рассказать волчице, что Жерл хороший, что он никогда не обидит, а еще, что он справедливый и просто так не тронет. Надо только не нападать первым, и тогда все будет хорошо. Обязательно будет.

И волчица слушала. Понимала. Она лизнула Рэми в шею, успокаивая, и уверенно смотрела на подходящего Жерла. В желтых глазах ее появилось любопытство, а уши стали торчком, делая ее морду похожей на щенячью, невинную.

— Как собака, — выдохнул один из дозорных. — Видят боги, она слушается его как собака!

— Магия? — спросил другой.

— Да какая тебе магия? Магию я бы почувствовал, а тут…

Жерл добрался до Рэми, не сводя с волчицы напряженного взгляда, подал мальчику палку, веревку и тихо произнес:

— Привяжи ее.

— Нет… ты отдашь ее старейшине. А он…

— Я выкуплю твоего зверя, обещаю, — уверил Жерл, — но сейчас ты сделаешь, как я сказал, и пойдешь со мной.

— Жерл…

— Рэми, посмотри на меня. — Он протянул Рэми палку. — Вставь ей палку в пасть. Хорошо...

Волчица дернулась и на миг Рэми испугался, подумав, что она не позволит себя неволить. Позволила.

— Теперь обвяжи морду веревкой, — едва слышно, спокойно продолжал Жерл. — Хорошо. Теперь возьмешь веревку, привяжешь волчицу к дереву и пойдешь со мной. Обогреешься, отдохнешь, смоешь с себя кровь, поешь. Обещаю, что после я тебя выслушаю. Обещаю, что, когда ты вернешься, она никуда не денется. Обещаю, что тебя не предам. Ты же знаешь? Ты же мне веришь, мальчик, правда?

Он протянул веревку, и на этот раз Рэми не нашел сил отказать. Он верил. И взгляду старшого, что никогда не обманывал, верил, и странному восхищению в глазах дозорных — верил. И тому, что волкодавы вместе с гончими скулили, прижимали уши и держались вдалеке, потому что боялись — верил.

Пальцы сжали веревку. Сильно, до боли. Никто Рэми не предаст. Здесь нет врагов. Ни одного. Здесь все свои, все родные. Взгляд старшого завораживал, уговаривал. Дозорные мягко положили на траву луки и начали ловить гончих и волкодавов, чтобы те не растерзали волчицы, сама волчица неподвижно ждала, тяжело дыша Рэми в ухо.

— Давай, мальчик, давай же, — прошептал старшой, и, не обращая более внимания на рычание зверя, протянул руку, коснувшись щеки Рэми. — Послушай меня. Доверься. Не бойся. Ты же меня не боишься? И она бояться не будет.

Рэми кивнул и перекинул конец веревки через шею волчицы.

— Не обману, — прошептал он в бархатные уши, затягивая узел. — Веришь?

Волчица обнюхала Жерла, будто запоминая его запах, примирительно и ободряюще ткнула Рэми мордой в щеку и даже не шевельнулась, когда старшой привязал второй конец веревки к одной из яблонь. Но стоило кому-то из дозорных подойти ближе, как на холке под ладонями Рэми вновь вздыбилась шерсть.

— Стойте, где стоите! — приказал Жерл. — Дайте мальчику отойти! Медленно, Рэми. Очень медленно, не теряя контакта со зверем, ты поднимешься и подойдешь ко мне. Давай, мальчик… умница…

Рэми медленно встал, не спуская с волчицы напряженного взгляда. Он чувствовал, как катится по щекам пот, как дрожат руки и поднимается в душе страх. Он смотрел на волчицу, улыбался, отходил шаг за шагом к Жерлу и не верил, что еще миг назад обнимал зверя, гладил и не боялся, что белые клыки вонзятся ему в шею, вырывая кусок мяса. Еще миг назад он верил, что волчица ему подруга, а теперь… Рэми рванулся в Жерлу и вслед за ним полетело грозное рычание.

— Не стрелять! — вновь крикнул Жерл, перехватывая убегающего Рэми за пояс и прижимая к себе.

— Все, все, — шептал он, глядя, как мечется на привязи волчица, как рвется в лес, к свободе, и рычит отчаянно, а на ее отчаяние отвечают воем рвущиеся на привязях собаки. — Все закончилось.

Рэми вцепился в плащ Жерла и спрятал лицо в пахнущей лошадиным потом теплой ткани. Его била мелкая дрожь. Ничего не закончилось. И волчица вновь озверела, вновь плакала и рвалась на свободу, вновь не верила и жалела о том, что так легко дала обмануться. И Рэми сам не верил, что миг назад...

— Не все сразу, Рэми, — будто прочитав его мысли, сказал Жерл и, не переставая прижимать к себе волчонка, приказал дозорным: — Борзых на псарню. Волкодавов сегодня не выпускать. Яблоню срубить, забор проверить и починить, а то больно гостей у меня много. Старейшине за волчицу заплатите золотом, а сына его, — голос Жерла вновь стал ледяным, — прикажите хорошенько выпороть. Скажите, что еще раз в моем саду появится, собак на него спущу.

— Но… — начал было Рэми. — Почему?

— Потому что нос ты, небось, расквасил, когда от волчицы бежал, и это, — Жерл снял с куста лоскут одежды, — тоже ты потерял? Знаю, что не скажешь, но и за дурака меня не держи. Вел тебя так разукрасил, больше некому.

— Жерл, я прошу, — выдохнул Рэми, хватая старшого за рукав. — Не надо, не из-за меня!

Старшой лишь усмехнулся, взял волчонка за подбородок и заглянул ему в глаза. Все так же продолжая усмехаться, он холодно сказал:

— Знаешь, как тебя в деревне зовут? Моим щенком. Правильно зовут, потому что ты — под моей защитой. И когда избивают тебя, это значит — дерзят мне. А дерзости я не спущу никому. Потому, Рэми, если ты так любишь своих обидчиков, в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем позволить себя тронуть хоть пальцем. Ты меня понял?

— Но… — замялся Рэми, опуская взгляд.

— Но что? В глаза мне смотри.

Рэми подчинился, сглотнул и решился:

— Если хочешь, чтобы я защищался, то научи.

— Научи чему? Держать в руках меч? Стрелять из лука? Хочешь выйти на тренировочный двор наравне с моими дозорными?

Рэми вновь отвел взгляд, поняв, что сморозил глупость. И действительно, тренироваться рядом с дозорными Жерла, на равных? Ему, рожанину? Да еще и слабому мальчишке? Глупо. Боги, как же глупо. И дерзко.

Жесткие пальцы отпустили подбородок, позволив Рэми склонить перед Жерлом голову. Низко, как и подобает низкорожденному, чувствуя на себе множество взглядов — дозорные никуда не уходили, прислушивались к разговору, но пока не вмешивались.

— Что скажете? — спросил Жерл.

— Смелый мальчик, — ответил один из них. — Еще и, судя по всему, заклинатель. А если заклинатель, так все равно с нами работать будет. Так почему бы и нет?

— Зак… — Рэми подавился новым словом и вздрогнул, когда дозорный ответил ему заливистым смехом:

— Святая невинность, даже не знаешь, как оберегали тебя до этих пор. Хотел дара — ты его получил. В девять лет. Жаль мне тебя, мальчик, но что поделаешь.

— Иди умойся, переоденься, поешь и отдохни, — приказал Жерл. — Когда вернется Брэн, тебя ждет работа. Скажешь управляющему, что больше в замок ты не вернешься. Будешь жить и прислуживать в казармах.

— Но… — начал было Рэми.

— Ты сам хотел быть полезным. Дохотелся.

 

Жерл оперся ладонями о стол, задумавшись. Тихо потрескивал огонь в камине, шумел за окном дождь. Раскинутая на столе карта в свете свечей каждый миг, казалось, меняла очертания. Отмеченные точки на ней были столь маленькими и ненужными… Три. Три деревни, что еще седмицу назад жили посевами, надеялись на богатый урожай, а теперь навсегда застыли под толстым слоем пепла. Кому нужны деревенские «сокровища»?

И поймать виновных оказалось не так и просто, без магии тут точно не обошлось, а черный маг, неограниченный законами Кодекса — это уже не шутки. Как и столичный хмырь, что приезжает уже совсем скоро. Чего ищет у границы Сеен, доверенная ищейка самого повелителя? К чему эта тайная поездка и такая спешка?

Гость, за которым нужно присматривать. Да еще и Рэми, со столь некстати прорезавшимся даром. Правда, Рэми не так сложно и спрятать… если… как много вот этих «если».

Стук в дверь пришел нежданно. Жерл оторвал взгляд от карты и приказал войти, опустившись в кресло. Даже не удивившись показавшемуся в дверях Брэну, он показал гостю на стул, а сам потянулся за вином и чашами. День у обоих выдался немилым. Наверное, стоило бы выпить. Слегка. Чтобы развеять туман в голове, не более.

— Как Рэми?

— Спит, — ответил Брэн, опускаясь в кресло и с благодарностью принимая чашу. — Помяли его неплохо. Да и царапин немало. Пришлось слегка с ним повозиться и дать успокаивающего отвара, сам он засыпать отказывался. Все ныл о своей волчице…

— А волчица как?

— Слегка с ней поработал, — встретив удивленный взгляд Жерла, Брэн пояснил: — Да, я не особо умею работать с дикими животными, только с домашними, но тут мне пришлось лишь закончить то, что не закончил по неопытности Рэми. Сейчас она смирная, как ягненок, по крайней мере со мной и с Рэми… потому я ее отвязал и отвел в спальню мальчика…

— Не думаешь, что она…?

— Не причинит заклинателю вреда, — усмехнулся Брэн. — Залезла к нему на кровать, убедилась, что мальчик всего лишь спит, и легла рядом. Но вот заходить к Рэми в спальню без предупреждения я бы не советовал. Впрочем, не думаю, что кто-то и попытается… даже самому странно, что Рэми оказался заклинателем. А ведь с домашними животными у него не выходит.

— Понятно, почему не выходит, — задумчиво ответил Жерл. — Ты прости, если что, но это потому что вы с Рэми разные. Ты создан, чтобы подчиняться, потому и домашних, подчиненных животных "чувствуешь", твой же мальчик — волчонок, ты сам его так назвал. Свободный и неукротимый. Ему дикое зверье ближе домашнего. И твои подопечные это чувствуют, оттого его к себе частенько и не подпускают.

— Ты прав, — усмехнулся Брэн. — Но ты меня позвал не за этим...

Не за этим. Жерл задумчиво повертел в руках пустую чашу, прежде чем поставить ее на стол.

— Ты слышал, небось, почему мы вернулись?

— О появившемся в саду боге? — усмехнулся Брэн. — Слышал.

— Я бы не усмехался. Сила, которая шла оттуда, всех окрестных магов на колени поставила. Даже меня… только я единственный ее узнал… — Жерл поддался вперед и заглянул Брэну в глаза: — Ты ведь поишь его этим отваром?

— Да. — Брэн вздрогнул. — Думаешь, этого мало?

— Если действительно поишь, то, думаю, всего будет мало, — Жерл встал, подошел к камину и посмотрел на портрет умершего сына. Странно… впервые за долгое время улыбающееся мальчишеское лицо не вызвало укола боли. Может… так действительно было к лучшему? — Мальчишку старейшины видел? Так сходи, посмотри. Изменился. За миг. Если вчера был маленьким уродцем, вылитым папашей, то сегодня — чистый и невинный ребенок. Никогда таких перемен не видел. Никогда не видел, чтобы кто-то ложился сам, добровольно и бесстрашно, под розги, потому что «заслужил». Мои дозорные думают, что мальчик на обратном пути, улепетывая от волка Рэми, встретил младшего бога, но мы-то с тобой знаем правду. Боги… такой мощи не может быть в руках одного человека. Даже высшие маги не могут менять чужие судьбы вот так, одним мановением руки. И теперь… если бы я любил Рэми хоть чуточку меньше, я бы его сам убил.

Брэн вздрогнул, но Жерл этого будто не заметил:

— Заклинатель, говоришь? Покоряет диких зверей так же, как ты и домашних? Полезный дар. Люди будут рады. С заклинателем волки не тронут нашего скота, а кабаны не уничтожат наших посевов.

— Но это не магия, я не маг, мой дар подобный… почему ты?

— Рэми сейчас тоже не маг. Но та, его вторая душа… Дайте боги, чтобы мы не совершили ошибки. Потому что если это вырвется наружу, плохо будет всем. Врать не буду. Я боюсь… боюсь того, что сидит в Рэми.

Некоторые время они молчали, вслушиваясь в шум дождя за окном. И Жерл ловил себя на мысли, что наплевать ему «на всех». У него нет никого, кроме вот этого темноглазого мальчишки. Никого, ради кого бы стоило жить. Никого, кто мог бы сдержать зверя внутри. Рэми мог. Одним взглядом, одним словом. Мальчик, изменяющий чужие судьбы. Почти бог, опасный и неудержимый, в мальчишеском теле. Проклятый дар. Неправильно. Совсем неправильно. Но неотвратимо. И ничего тут не поправишь, как ни старайся. И однажды Рэми найдут, иначе и быть не может. И… Жерл сделает все, чтобы мальчик был готов к этому моменту и смог бы защититься.

— Скоро к нам приедет гость… — сменил тему Жерл, — приближенный самого повелителя с семьей, которым ни к чему видеть Рэми. Дай мальчику очнуться и забери его на пару деньков на ярмарку. Вместе с волком. И матери его намекни, чтобы сидела тихо и в замок в эти дни не совалась.

— Как скажешь, — ответил Брэн и облегчение в его голосе кольнуло ядовитой стрелой.

 

Возвращаться назад было невыносимо больно. Еще миг назад Аши жил, чувствовал, как бежит по венам кровь, вдыхал запах весеннего сада и был… всемогущ. Весь мир раскрывался на ладони подобно огромному цветку, дышал ароматом влажной земли, касался щек ласковым ветерком, умиротворял прохладой разгоряченную болью душу.

Еще недавно вокруг пестрил красками ковер весенних цветов, и взгляд скользил по кистям гиацинта, гладил венчики крокусов, наслаждался нежностью молодой листвы. И нити судьбы струились между пальцев, искрились и переливались силой, и весь мир был в нем, а он в этом мире, и очередная судьба повернулась вспять по одному только слову.

Это было восхитительно! Как полузабытый сон, воспоминаниями о котором наслаждаешься бесконечно. И это было слишком… коротко.

И слишком тошно теперь было висеть на цепях в ритуальной башне и сжимать до боли кулаки, исходя в бесшумном смехе.

Отец, почему ты так издеваешься? Почему искушаешь… ведь стоило бы Аши захотеть…

— Ну ты все же и дурак, — сыпал солью на рану Киар. — Ты бы мог стать свободным. Уже сегодня. Сейчас. Ты бы мог взять власть над телом этой слабой человеческой душонки, а вместо того…

… а вместо того Аши вернул тело носителю и вернулся в эту проклятую ритуальную башню. Сам не зная почему. Просто в тот миг это казалось правильным. Теперь — глуповатым.

— Он не такой, как все, — опустил Аши голову. — Понимаешь, не такой…

— Они все не такие, они же избранные, — с горечью ответил Киар. — И их убивают за их избранность. Знаешь, что будет, если повелитель узнает о Эррэмиэле и о том, что ты можешь взять власть над его телом без привязки? Знаешь, а все равно мешкаешь… так что же хуже — ты дашь душе мальчика спать в покое или же его убьют? Мы души «проклятых телохранителей». Ты забыл?

— Это не так просто, — сказал Аши.

— Я понимаю, что непросто, — в голосе Киара послышалась тень сочувствия.

Брат замолчал, на душе постепенно стало тихо и спокойно. Едва слышно звякнули цепи, темнота вдруг стала более глубокой, почти ласковой, и Аши погрузился в тяжелый сон.

Сны это единственное, что ему сейчас осталось.

  • Иные. Нашествие / Темная вода / Птицелов Фрагорийский
  • Не засыпай... / Пять минут моей жизни... / Black Melody
  • Глава 2 / Артур и тайна отражения / Сима Ли
  • Дорожка из фантазий и мечты... / Drolya Drolushka
  • Письмо ангелу / Зерна и плевелы / Jahonta
  • *** ПРАВИЛА  *** / НАШИ МИЛЫЕ ЗВЕРЮШКИ - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / ВНИМАНИЕ! КОНКУРС!
  • Приколол. Тори Тамари / Сто ликов любви -  ЗАВЕРШЁННЫЙ  ЛОНГМОБ / Зима Ольга
  • Поэтесса-скандал / Чугунная лира / П. Фрагорийский (Птицелов)
  • Бухалыч жив / Тарханкутов Иннокентий Ипполитович
  • Любимому / Стихи / Панина Татьяна
  • Всегда меж «я» и «мы» идет борьба  / Зауэр Ирина / Изоляция - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Argentum Agata

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль