День

В коричневой тишине кипел чайник. Он стоял на плите и являл собою запредельную тягучесть времени, которую нельзя побороть. Мне казалось, что каждая следующая секунда должна быть последней — перед тем, как засвистит выпуклая крышка. Но всё было зря. Я ждал и только и делал, что ждал, пока вода бурлила, как море, разбиваясь о стенки чайника внутри, как о скалы в бухте.

Потом я отдёрнул штору. Лицо залило светом, я задохнулся. Оранжево-белый, он полз по потолку то ли молоком, то ли паутиной. Чистый, словно ярая свеча, порхающая возле рясы инока.

Чайник вскипел. Я снял его с плиты, налил дымящийся кипяток в пустую чашку с надписью «Inferno». Что означает она? Я не мог вообразить. Подаренная чашка долгое время стояла на пыльном столе, не использовалась мною, и поэтому движение — заливание воды — давалось мне свежим, новым, первобытным ощущением.

Отвлекающие мерцания лампы приводили меня в ступор. Я забывал, что хотел сделать и для чего наполнял чашку. Есть ли вообще у меня то, что я хотел заварить? Оглядывая беспорядок на столе, прихожу к выводу, что нет.

Не составило труда позвонить на неизвестный номер и жалобным голосом попросить каштанового кофе. Мне вежливо кивают и говорят, что «с радостью».

Я ложусь на кровать, закрываю глаза, выливаю в горло остывший кофе, кривлюсь, утешаюсь мыслями о родственниках, снова кривлюсь; панциреобразная спина сдавливает мои рёбра; я кривлюсь. Мечтаю, пожалуй, разбогатеть. Хочу иметь детей. Хочу жить по-другому, счастливо, без христианского возвышения духа, без стоического героизма моего молчания, без страха перед завтрашним днём.

Но!.. Но трагически обёртываю лицо в платок, плачу, слёзы льются сквозь, застилая мои блестящие обувь и штаны. Чрезмерная любовь находится в том же месте, в котором бушует изжога, и я часто путаю их, подавляя что-то одно горькой таблеткой.