Праздник

Накануне обновления моя душа пустилась в пляс. Угомонить её танцующие ноги мне не под силу, но брови мои, насупившись, глядят поверх глаз. Я презрительно наблюдаю за её выходками. Глупец посоветовал заговорить, но душе заложило уши напрочь, как если бы слушать птиц на дне реки. То ли мстит она мне, то ли я позволяю? Я соглашаюсь со словами эпилептика: злодеяниями и страданиями моими не позволю унавозить кому-то будущую гармонию.

А я честно глазею на себя. Самокритично, но честно. За что я был избит им? Теперь мои рёбра жутко болят с правой стороны. Надуть свои лёгкие воздухом мне больно, и спать мне больно, и двигаться. За то я был избит, чтобы сейчас, с оторвавшейся душой, праздновать праздник? Нет же! — за то, что я ужасно тих и скучен, как лес; я мог бы сказать, что мою красоту можно распознать, приглядевшись, а в случае с лесом — прислушавшись, но пусть мне никто не верит, ведь веры мне нет. Я ношу голубую вину, столь же голубую, как лето, как цветочный яд.

Это коптят свиньи. В своём свинарнике им разрешено крутить траву и набивать её табаком близрастущих растений. У них всё на птичьих правах — попробуй рявкнуть. Сотрут на золу, не сотрут только глаз, чтобы не успел моргнуть.

В гуще диких колокольчиков змеятся змеи, и мне горько признавать, что мои попытки слиться с ними увенчаются успехом. Что я могу предпринять?

Жалость к собственному телу. Укор под обетом богу. Чахоточная тяга к смерти.

Боль в висках. Рыло проконопачено прыщами. Безглазое рыло.

Допустим, сегодня я излишне подробен в собственных проблемах, и даже указывая на них, я тайком внедряю мысль, как руки по локоть в молоко, что не хочу и не буду их разрешать.

Чернила наносят на бумагу вкрапления моих увечий. Их можно читать. Но больше всего стоит сказать о прирождённой пропасти, от которой человека по ходу его взросления уводят родители и тепло под одеялом, зимой, в безлунную ночь. Он покидает пропасть не спеша, а его голова тяготеет от достоинства и чести. Так рождаются семьи и строятся дома; так происходят тюремные свидания между убийцей и родственником, знавшим убитого; так любовь безмолвно вываливает язык, который хочется твари прикусить.

Однако почему же всякий, кто остался вселенски один, подбирается к пропасти? Что тянет его к разрушению чистоплотности и совести? Дурно она пахнет, яма, от неё несёт крокодилами, путаницей и молчанием. Человеку надобно будет заклеить рот, попав туда. Почему не отпугивает его холод пропасти, встреча со смертью или с тем, что хуже смерти, когда он, образумившись, стоя у края в чёрную гладь, задумчиво кружит голову и думает: «Ступать али не ступать?» — ну что останавливает его от жизни? Самое горестное в этом заключение страждущего. Он принимает страдания с должным, чопорным всевластием. Двери распахиваются перед ним, как ночные окна, ведущие в день, и он падает. Ему суждено будет после умолять самого себя покончить с собой. Всякая надежда выкарабкаться исчезает из поля зрения страждущего.

***

Однажды, привыкнув к темноте, с воспалённой эмпатией, он закричит наверх: «Сестра!»

Она отзовётся, высунет красивую головку с тёмными волосами и губами. Поможет она. Но он, поклонившись, промолчит, и ничего не изменится. Её спасительный трос даже не будет им тронут.

Сентябрь — ноябрь 2025 г.