Чемодан

Одним ранним утром у брата и сестры была прогулка. Брат был младше. Короткие тёмные волосы с хвостиком на затылке. Сестра была старше. Длинные коричневые. Любила носить браслеты, кольца, заколки.

Мать, строгая по нраву, не всегда отпускала ребят на прогулку. Бывало, что сестра подначивала брата шоколадкой, чтобы тот сбежал вместе с ней и ничего не рассказал маме впоследствии. Так и делали; до ночи задерживались, всегда находились вдвоём, не связывались с другими детьми. Могли долго резвиться на одном месте, заросшем, мрачном, старом.

Не раз бывало такое, что брата и сестру ловили за кражей кукурузы с соответственных полей; что фермеры приказывали сестре идти за родителями, а брата оставляли как бы в заложниках. И всегда им удавалось выйти сухими из воды.

Сестра приучала брата прятать в ботинок небольшой ножичек, кухонный: что-то где-то подрезать, да и на всякий случай. В мире бывает разное. Посему, когда брату удавалось незаметно ножичек достать — фермеры и столбенели. Кто — отпустит, кто — за ружьём побежит. Тут ребята уже и в кукурузные поля сбегали.

А как было приятно ходить босой ногой по раскалённому асфальту улиц, без вьетнамок, оголять одно плечо, а то и два, снимать свои хлопковые блузки и футболки, дышать телом.

Сестра говаривала:

«Никогда не употребляй ничего. Пожалеешь, ты предашь наш уговор».

Брат говаривал:

«Клянусь мамой, я не предам».

Потом перекус под деревом. Сестра, бывало, достанет из рюкзака книгу, откроет и расслабится на какое-то время, а брат отойдёт на метра два — три, в траву, и начнёт ловить кузнечиков. Кто знает, отпускает ли он их? А брату весело, лыбится. Во все свои кариозные зубы, коричневые, не все…

Возвратится брат, станет на колени или приляжет, поспит, накроет голову панамкой. Увидит краем глаза «Убить пересмешника», надумает себе что-то, да не вдумается. Это не в его стиле — вдумываться.

Так пройдёт какой-нибудь час. Сестра с хлопком закроет книгу, посмотрит в пустоту, размыслит о прочитанном; взглянет на брата, снимет панамку с его лица, и брат сощурится от закатного солнца. Она не улыбнётся: что-то задело её при прочтении.

Сестра говаривала:

«Забуду, скоро всё забуду».

И забывала.

Брат встанет, потянется, зевнёт во весь рот, раскинет руки куда ни попадя. Посмотрит на сестру: а её коричневые волосы по краям сияют от солнца. Она грустна, она мрачна, она смотрит не на брата, а лишь забавляется собственным унынием. Брат ведь, понятное дело, думает совсем по-другому.

Соберутся домой; сестра закинет рюкзак на плечо, слегка сгорбится и медленно пойдёт по протоптанному следу полей. Брат за ней: вымазанный соломой, травой, землёй.

Мать будет ругать, да забудет.

Сестра говаривала:

«Забудут все. Что бы я ни сделала, всё забудут».

Утро за утром. Холодные ночи стучались в окна уплотнёнными костями. Никто никому не открывал.

На следующий крик петухов сестра стояла одетая, пробиралась в комнату брата.

Сестра говаривала:

«Пойдём под домами погуляем».

Брат кивал, сонно одевался. Уже обуваясь, прятал ножичек.

Вышли. На улице никак: тучи спрятали солнце на левой части неба, а правая как-то непропорционально блестела голубым, белыми облаками. Тучи надвигались влево.

Сестра говаривала брату, что стоит поспешить, дабы не попасть под дождь. Брат улыбался, он любил дождь. Но спешили оба.

Когда добежали, сестра убрала фанерный лист и залезла внутрь, в их небольшой шалаш, обустроенный как здесь, так и снаружи.

Брат послушно ждал своей очереди, как тут заметил в бурьяне нечто такое, что обычно не видел: коричневый квадрат. Он подбежал к нему и стал очищать от сухой травы, от веток ореха; это, несомненно, был чопорный чемодан. Чёрная окантовка у ручек, болтики, серебристые полосы, видно, дорого металла… Тут брат округлил свои глаза. Позвал сестру, которая уже налаживала освещение в шалаше. На интригу брата — быстро вылезла.

Сестра говаривала:

«Чемодан ручной работы. Ни одной царапинки».

Брат полез открывать его — сестра плеснула по рукам. Говаривала:

«Это может быть всё что угодно! Как оружие, так и наркотики; как бомба, так и инструменты».

Брат пугался.

Просидели они над ним несколько минут. В дальнейшем — сестра упрятала его в шалаше, накрыла тряпьём. Брат перекрыл вход фанерой.

Их никто не видел, сестра убедилась в этом, после убедился и брат.

Они ушли.

***

Как можно было понять по внутренней мягкотелости ребят, они вернулись этим же днём в свой глупый шалаш. Сестра с присущим нимфоманке возбуждением била по швам чемодана ручкой молотка, взятого с дома, а брат аккуратно нанизывал защёлки на свою дистопию. Они провели за вскрытием почти всю ночь: наутро, если они вернутся, будет очень страшная кара. Ягодицы будут болеть и будут красными. Ребята не увидят улицы целый месяц.

У них, впрочем, не получилось его открыть. Когда сестра трясла чемодан, внутри ничего не двигалось, хотя и имело плотный вес. Чемодан, думала сестра, был набит по горлышко.

Потом они садились перед чемоданом и, еле шевеля сухими губами, играли в игру «Угадай, что в чемодане». Таким образом, они перебрали более тысячи предметов, которые с некоторой вероятностью могут находиться внутри, но, не имея возможности разгадки, сошли с ума под дождём.