Мой сын

На зелёной траве ползали улитки. Мой сын подходил к ним и брал их с брезгливой осторожностью за панцирь. Каждый раз, делая так, он издавал бекающий звук. Потом он бросал со всей силы улитку об траву и, если видел, что улитка оставалась жива, прыгал на неё, топтал её своими крохотными ботиночками, показывая мне, что-ли, превосходство? И так много раз на день. Я очень люблю своего сына. Вот взять даже недавнюю нашу прогулку по лесу: мой сын бегал по сваленным деревьям, как медведь, и рычал на всех лесных обитателей, улыбаясь мне с деревьев, широко, повелительно опуская глаза на меня, находясь в тени; да, мне становилось не по себе, но я тут же вспоминал, что это — мой сын. И вот после прогулки он сползал с гнилых стволов и растянуто, как ленивец, касался ботиночками земли, потом спрыгивал полностью, отряхивался и бежал ко мне, радостный. Мать, то есть моя жена, говорила ему, что он немного не тот, за кого себя выдаёт. Мол, он «чеширский котик», он «урод в семье»; я не слушал оскорбления. Оскорбляя его, она, в первую очередь, оскорбляла меня, своего мужа. Я давал ей предупредительные пощёчины. Затем мы снова выходили на прогулку: вторую за день. (Мы просто не хотели оставаться с матерью в одном доме.) Мой сын дёрнул меня за шарф и сказал, что хочет подкрепиться какой-то едой, снова улыбаясь мне упоительно и весело. Я смотрел на него и молчал, как бы ослеплённый; так труп смотрит на солнце. Я замечал в его глазах ужасную осознанность происходящего. Так бы сказать, я видел в его детском взгляде — взгляд взрослого человека. Или, правильнее сказать, человеческий взгляд. Возможно, звучит не так, как должно, но так оно и есть! Я, понятное дело, тут же приходил в себя, выполнял просьбу моего сына и продолжал с ним прогулку. Прогулка происходила вот таким образом: мы заходили в случайный магазин еды и я насильственным образом доставал моему сыну что-то вкусное, будь то леденцы или конфеты. Мой сын очень любит есть крупы. Я имею в виду — сырые. Мать постоянно жаловалась на больные зубы моего сына, так как из-за того, что он ест твёрдые крупы, у него постоянно болят зубы. Он плакал каждую ночь. Помню, как сейчас: в тёмной комнате мать наклоняется и даёт ему, моему сыну, свою обвисшую грудь, прижимает его голову к себе, силой заставляя сосать молоко. Мне было жаль её соски. Я видел, что у неё проблемы с сосками и некая сыпь, сплошь покрывающая ареолы; словно кожура вялого, гнилого арбуза. Мой сын рассказывал мне о неприятном привкусе её молока, он смотрел на меня… Мать плакала, что её сын болен чем-то, я её успокаивал. Она дрожала, её грудь так же дрожала. Мы топили дом дровами, а электричество заменяли восковыми свечами, поэтому тогда её худая спина была освещена свечой. Я всегда говорил всем, и сыну говорил: что позвонки — это лицо зимы. Что зима морит себя голодом ради красоты. Мой сын рано или поздно упивался молоком, он уходил подальше, в свою комнату (я выделил для моего сына гостиную.) Мы с матерью повесили на двери наволочки, закрыв обзор, занавесили окна и создали моему сыну уютную атмосферу. С матерью у нас была одна спальня. Любовью мы занимались исключительно тогда, когда моего сына не было дома, что, признаться, было очень редко. Большую часть времени мать трогала себя. Если рассказать, одним словом, почему сына иногда не было дома, то вот: мой сын самостоятелен. Он имеет небольшие зачатки садиста, поэтому я разрешаю ему выходить на наш двор и всяческими способами ублажать свои требования, так скажем. (Я улыбаюсь.) Понятно, что я строго за этим слежу. Мать перестала волноваться по этому поводу уже давно: привыкла. Я тоже перестал заострять на этом внимание. Я отец неглупый, понимаю, что у моего сына есть отклонения, посему пытаюсь помочь ему справиться с агрессией. Он убивает голубей и пьёт сырые яйца (я, кажется, уже упоминал о любви моего сына к сырому). Я послушно и молча убираю трупы голубей, когда мой сын получает нужную разрядку. В этот период, пока сын убивает голубей, я занимаюсь сексом со своей женой. Она, когда в истерике, всегда не забудет намекнуть мне на странность нашего секса; говорит, что я её насилую. Это глупость. Не знаю, зачем я вообще говорю о такой глупости, ибо секс у нас с нею взаимный, страстный. Я её не бью и никак не унижаю (если на то нет причины). Причина есть всегда, скажете вы. Я с вами буду согласен, но, из-за личных соображений о слабости женского пола, я её не бью. У меня тоже есть садистские наклонности. У кого ж их нет? Покажите мне этого человека. А у нас с сыном есть чёткий план: он вырастет и сдаст меня в дом престарелых, где, по его словам, он будет надо мной издеваться за причинённый в детстве вред. Я слушаю его и улыбаюсь: «чем бы дитя не тешилось». Я верю в его яркое будущее. Это мой сын.