VIII. Древняя песня сверчка умирает в полях

Когда я узнал о страдании нечто, о, когда с совершенной ненавистью я приблизился к чужому селу, чтобы развести очаги огня, я ненавидел природу и листья её; упрекните мою безответственность!

Он стал посреди длинной дороги, по обе стороны лежала тьма и лил дождь, как слепо он лил, ничего не было видно; в чернющей траве это было; там, кто-то, видно из бесов, пытался не показаться мне настойчивым, чтобы я не дай бог не заметил его и не вскрикнул; но я бы вскрикнул и без того, если бы оказался на этой дороге.

Вспомните рыжие ведьминские волосы; как они не к месту здесь! Однако они горели и пахли сожжёными, и будто ведьме взаправду снились вещие сны о её сожжении; как это было взаправду!

Грохотали гром и ненависть моя.

Дорога, однако, из детства, и здесь ему тоже виделись сновидения; можно сказать, все они были приятны и легки.

О, как легко страдание стало тотчас, с бурею! Как затрусило ковчеги на волнах! Как ревели в смертельной обиде на столь кроткую смерть пожилые и молодые девушки, ещё вчера ласкавшие ребёнка; как бедны они во свете фонаря; я вижу в них зрелую готовность к смерти, хотя вижу и то, как сильны терзания их душ.

Я бы не пережил! Я сделал бы вот что: длинная дорога полна светящихся струй, и ему достаточно страшно, и гиацинтовых сумерек облик вползает на шею, душит мрачная лилия запястья мои; к природе привычное влечение, даже вожделение к её нескольким деталям.

Мне ясно сейчас на душе, хотя всё непрогляднее туман, однако отчего так страшишься ты? Моего читателя подлая ночная бабочка, ты, походя на черта, шевелишься в этой самой траве; серы твои таракановские усики, до чего ты мерзок!

С сестрою я повстречался здесь; дорога была залита пеной и блеском воды, потому я вкрадчиво щурил свои большие глаза; однако во мне горело сочувствие к её прошлому.

Я спросил её позволения прикоснуться к ней. Она закричала! Она и была бесом, о, святые с неба, — поглядите! я возвёл вас в свидетелей на суде — до чего я был маловолен…