VII. Кроток монах

Овца разбрелась; она встретила закат и мельницу, вечерние спящие грядки; и белые листья в снегу

Лиц заставили улыбаться мне вслед

Овца, поешь с ладони овса

и воды в наших сосудах поют потоками свежими

Лавочка на краю; заросший канал; собака плывёт

Неспасённая душонка гневается

когда небо было красным, а канал чёрным

я проснулся и записал имя будущей дочери

Вельсевул

Беден столб с повешенной

И, о, бедны ребёнка сны!

Он пробудившись на постели преклоняется

и маме вторит о стране

Я, мамочка, летал на крыльях

Мне было сорок лет!

Я поумнел и стал изгоем

и умер в сорок лет!

Мама плачет; «Кошмары эти

им нет конца»

Закат, овес, овца

Агнец, польщённый богом

наблюдал клубнику

(и, вероятно, ел)

В дыму горел

костёр обряда

архиерей громко пел:

Сказка несть человек

Ягода езмь Соломон

В бреду стлался орарь

золотой.

*

О, ночь, я вспоминаю секунду с ней, я чувствую белой от страха спиной, как мы вдвоём с нею, как кузнечики напрасно поют для меня, как их стенания звучат на чёрном небе.

Мне не важна ценность цветения человеческая больше, я каменьями облеплен после католической казни.

О, тогда ещё пришла весна, пришли газетные новости; ими залиты ваши печальные уши, не слыша сумеречное пение китов неподалёку Тихого океана; но это всё неважно! Положительно плевать мне, совершенному человеку, на эти задатки.

Я желаю отречься от воспитания, от сомнения в боге, чтобы пред ночью молиться ей скромно.

Молиться тихо, как мама, как она пред кроватью с умирающим ребёнком.

Меня поползновения света по рябой куриной лапе; о, ночь, как я буду? Как мне простить Землю за столь мрачный катехизис?

Молнии бурят небо, оно сияет беззвучно, оно страшно: наверно говорю вам, лишитесь вы глаз и обоняния с нею.

О, сестра, помни те лета и мракобесов тех, пред бурею на тёплой дороге; вероятно, мы слышали собак, мы шли уверенно.

Когда пламень заискрился на небесах, я залился слезами отчаяния; я плакал на брёвнах и долго; но ты взяла меня под руку и повела домой, хотя сама пребывала в мистическом страхе.

Из твоей нежной руки мне были дарованы каменья.

Я подумал, как велико горе дохристианского люда и как горек шоколад; я задумался о случайно возникшем спирте где-то в бамбуковой бочке; и, о гордость, я подумал о детстве и заплакал; я плакал под стоны столь горячо любимой мною сестры, и ты тоже смотрела на вечную ночь и слушала, как ребёнок отца, стрекот, или, как я зову эти ужасную флейту, пение.

Я слышу приближение дождя и нужность его, как будто во мне звенела его древняя обязанность.

Итак, ночь, всего лишь отсутствие света, потеря солнца землёю, но её дыхание: кто вас говорил, что дыхание тоже софистически объяснимо? Ведь здесь с темноволосой сестрой я несчастен и я помню, как сдерживал пост, как будто сестра была взволнована и сорвала с меня образок и зацеловала его в исступлении, горячо, о, помада алая губ её останется на распятии; ибо я надену его обратно после бури.

После бури станет лучше, только сырая могила станет ближе всякому, и даже светский, всякий, кому нет дела до натурализма, кому нет дела до убийцы и вины его, так вот: всякий такой заподозрит, глядя пред ночью, тягость, и если не был он отягощён прежде, то будет и застрадает; неумолимо посылая работы Виктору Гюго.

Погодите! Как я должен реагировать на сестринский ангст, о, как я должен упредить бледность страшащуюся её? Я поник лицом, я опьянел в надежде навсегда!