Бал № 2

На меня насмешливо смотрят сотни глаз. Глаза состоят из людей, моих знакомых, моей семьи, например, или коллег по работе.

Я живу один, совершенно один. Меня не населяют микроорганизмы, как населяют других людей. В моей душе, внутри, живёт чернокожий моллюск. Он питается обгоревшей внутренней кожей. Их глаза выпаливают её во мне.

Глаза семьи: к примеру, моей сестры, ей двенадцать. Она смотрит пристальнее всех, и яростнее всех комкает подол своего летнего платьица. Я считаю, что под её платьицем лежит тайна мироздания в треугольной форме, жёсткое, но и мягкое, меховое, как бывает оно у девчонок её возраста. Мою девочку, сестрёнку, зовут Жоскана. Француженка с бельгийскими корнями, никогда не произнёсшая и слова на французом. Господи, какие у неё глазки! Белые, налитые голубой кровью, оттого-то они и смешаны, блики-то, в её глазах! Красивые впалые мешки под глазами. Представьте себе, как оно бывает: ничто и никогда не лишит меня уверенности в её Существе, в её девственном (конечно, девственном, ей всего двенадцать!) лице отражается правда, отражённая родительской любовью, затаившейся тем временем, которое не запомнилось.

Жоскана особенно меня пугала. Её глаза красивы, но обременяли меня чем-то плохим. Я не мог долго задерживать на ней свой простодушный взгляд и переводил его на матушку.

Матушку звали Йонеска, высокая и больная женщина, возможно, видела смерть во время рождения меня, своего сына, так как её резали множество раз с целью извлечения. Тогда она практически не смотрела на меня, а я, когда перевёл взгляд на матерь, понял о страхе, о страхе, что зародился когда-то глубоко в её наивной груди. Этот страх целиком отражался в серости глаз, в которые я смотрел; что у неё со взглядом, простите! Её, полагал, пугало отсутствие чего-то обыденного в этой ситуации. Матерь не оглядывалась на свою дочь Жоскану, я вообще не помню, куда она смотрела. Это страшная суть. Мне невероятно страшно и лёгкие внутри сжимаются, поднимается давление. В груди тяжело дышать тому, кто там живёт. Животное. Колючее...

Йонеска была в этом сборе самой непонятной для меня и, невыносимо что страшно, боязливой. Казалось мне тогда, что её семейный авторитет слишком велик даже для какой-нибудь слабой вещички на лице: имеется в виду эмоция. В общем, она всех более походила не просто на мертвеца, а на труп, который умер в сознании, скажем так, ожидавший своей смерти и принявший её не с болью и не с огорчением, а со стоицизмом зловещего дуба, который рос в дебрях полного мрака, полнейшего мрака! Конечно, конечно, я пошл. Что же мне даёт право так отзываться о своей матери?