Суд

Молодой повар, что особенно умело готовил сашими, полностью отрицал свою вину. Однако японский судья что-то подозрительно молчал уже несколько минут.

— Вы нашли труп, — начал японский судья, — возле ресторана «Квако», совсем трезвые, готовящие… как вы сказали? — сырую рыбу...

— Сашими, — сказала незнакомая никому девушка. Судья посмотрел на неё.

— Да, верно, так, — пробормотал судья.

Молодой повар был чем-то напуган. Неприятно пахла рыбья слизь на пальцах, которые он не успел утереть тряпкой на своей кухне: его слишком внезапно выдернули.

Он сказал:

— Уважаемый судья, я действительно был трезв. Вы хотите упрекнуть меня в том, что я был пьяным, когда нашёл труп? Вздор… Простите, но я не пью алкоголь.

Японский судья гладил свои костлявые запястья.

— Это было ночное время суток, повар? — сказал японский судья.

— Это была ночь, — ответил повар, — и тогда я находился на ночной смене в ресторане «Квако».

— Что же делали там?

— Готовил, право. За несколько минут до нахождения трупа меня уведомили о заказе сашими; я начал готовку.

Девушка, сидевшая рядом с судьёй, нервно поправляла коричневые волосы, заплетённые в узлы, подобные скорее изломанным и искалеченным пальцам, чем узлам. Кажется, её зовут Исидзиё, думал повар, он слышал что-то созвучное с этим именем в начале судебного процесса.

— Вы готовили сашими; кому вы готовили сашими? — спросила Исидзиё.

— Я не обязываюсь знать заказчика в лицо, — ответил повар. — Моя задача завершается на том этапе, когда еда попадает на поднос официанта.

— Кто был официантом конкретно этого блюда? — спросила Исидзиё.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Мне неизвестны подробности о персонале в ту ночь. Прошу взять на заметку, что моё рабочее место, то есть кухня, полностью отделено от самого ресторана, где питаются люди. Я не могу видеть, кто забирает заказ так же, как не могу знать своего заказчика.

Исидзиё делала вид удовлетворённости, надменно смотря своими узкими щелистыми глазами. На её языке крутилось какое-то слово, губы дрожали.

— Что же, — встрял японский судья, — эти подробности… не столь важны. Вы, — обратился он к повару. — Расскажите, при каких обстоятельствах был найден труп? Что побудило вас выйти через чёрный вход кухни, где в ту ночь вы приготовляли… сашими, и когда вы вернулись обратно?

Повар с минуту молчал.

— Кажется… я не помню этого, — наконец ответил повар, превозмогая непонятную внутреннюю тошноту. — Однако-таки да: что меня побудило выйти?.. — возбуждение.

Говоря это, повар смотрел в глаза японскому судье.

Исидзиё прекратила пронизывать своими пальцами волосы.

— Что вы имеете в виду? — раздражённо спросила она. — Выражайтесь более понятно для суда.

— Возбуждение, — повторил повар, — возбуждение, пожалуй… оно лучше всего передаёт собственную суть произошедшего тогда. Я ведь могу быть полностью честен?.. Меня переполнило возбуждение. Я ощутил, как мозг покалывают тысячи тупых игл, и эта боль… тогда неприятная, доставила мне удовольствие.

— Какое удовольствие? — спросил японский судья. Он был очень худ и смотрелся стянутым кожей.

— Вожделенное, судья, — ответил повар с придыханием. — Необыкновенное, неведомое мною ранее, судья, удовольствие. Я ощутил его внезапно, когда нарезал рыбу… Сашими состоит из тонких ломтиков...

Японский судья посмотрел на Исидзиё. Она потупилась и слегла пожёвывала свою нижнюю губу, что-то представляя. Но что она представляла?

— Суд не понимает вас, — неуверенно произнёс японский судья. — Это внезапное возбуждение возникло беспричинно?

— Не могу знать, — ответил повар.

— Я думаю, — вмешалась Исидзиё, — это сексуальное возбуждение возникло от нарезания рыбы. Есть такое извращение.

Повар покраснел и почесал дряблую щёку.

— Извольте, — сказал он, — вы шутите. Возбуждение, что нашло на меня в ту ночь, совершенно беспричинно. Моё половое влечение, поверьте, истощилось бы, если бы каждый день, что я проводил на работе за нарезанием мяса, влёк за собой возбуждение… И, прошу отметить и это тоже, что возбуждение той ночи было абсолютно новым и неестественным. Это было не сексуальное возбуждение, судья.

Японский судья кивнул в ответ на пустотную речь подсудимого. Исидзиё громко глотала слюну; неприятные щелчки сбивали повара с мысли.

Она спросила:

— Как же оно на вас повлияло?

— Я становился беспомощным. Работа валилась из рук: нож не держался, соскальзывал. Чистить рыбу стало мне противно. Я бросил всё на пол и попятился назад… в некоем бельме, что появилось перед глазами… ударился, помню, затылком о выступающий зажжённый фонарь под потолком...

— Вам стало плохо? — спросил японский судья.

— Что-то настигло меня, — продолжал повар, будто не слыша никого, — и заставило меня выйти из ресторана. Я покинул его через чёрный вход. Несколько мусорных баков я увидел сразу, как только вышел, но кромешная тьма той ночи, — как-то пугливо отметил он, — не дала мне в полной мере рассмотреть местность. Вдали находилось шоссе, по нему редко проезжали автомобили. Я резко пошёл прямо. Упёршись в мусорный бак, меня слегка отрезвило… и я открыл бак. Перед глазами, конечно же, до сих пор была та белая тьма; виденное мною было слишком смутным.

Исидзиё подавляла менструальную боль, и взгляд повара заметил это.

«Что с ней? — пронеслось у него в голове».

— Судя по вашему описанию, вы были не в себе, — сказал японский судья, с сухим скрипом потирая кости в ленивом ожидании.

— Вполне в себе! — сказал повар.

Исидзиё скривилась. Повар улыбнулся кончиком губ.

— Перейдите к сути дела, — сказал японский судья, — а именно к моменту обнаружения трупа. Расскажите: положение трупа, его состояние (были ли на нём какие-нибудь повреждения?), пол, вероятный возраст. Вам предоставляется право свободного рассказа.

Повар как бы прослушал японского судью. Совершенно более насущным были, что казалось довольно странным, поведение Исидзиё и мимика, хоть и сдерживающаяся, но так явственная на холодном лице. Её коричневые волосы волнообразные и чистые, чем-то пахнущие. Возможно, песчаным светом, набухшим, пропитанным пещерным одиночеством. На красной стене висела её фотография: Исидзиё улыбается, на ней белая рифлёная юбчонка.

— Прошу смотреть сюда, — строго начал японский судья, — и только сюда.

— Труп я обнаружил сразу, как только открыл мусорный бак. Тело… ну, важнее всего сказать, что оно лежало в довольно человеческой позе...

Молчание, повисшее после слов повара, чем-то обеспокоило японского судью.

— Продолжайте, — с заглушённым удивлением разрешил он.

— Труп был одет. Под выражением «тело лежало в человеческой позе» я имею в виду, что не было заранее исправлено руками. Я считаю, что тело поместило туда себя само, без постороннего вмешательства.

Японский судья искривил улыбку в свином голоде:

— Что же вы такое говорите? Труп сам поместил себя в мусорный бак, вероятно, и закрыл себя там, вероятно, так же самостоятельно.

— Да, судья.

— Суд вас не понимает, — сказал японский судья.

— Простите, повар, вы сейчас понимаете, что говорите?.. — хрипло и слабо спросила Исидзиё. Верным будет предположить, что спазматическая боль не прошла, а молчать столь долго ей не представлялось приятным.

— Я не понимаю суд, — как-то внезапно сказал повар. — Мне несложно, впрочем, повторить сказанное. Речь идёт о моей свободе.

— Повторите, — сухо сказал судья, растягивая жилистые руки.

— Что ж, я могу: я судорожно открыл мусорный бак. Белая мгла перед моими глазами не дала возможности сразу опознать лежащее там. Как только развиднелось, я обнаружил, опять-таки, труп. Труп мужчины, одетый в чистое, глаженное, не порванное платье. Тело было маленьким, посему помещалось в мусорном баке полностью, без согнутых коленей. Мне показалось, что это обычный мужчина, возможно бездомный, что заснул в мусорном баке. Однако прошло несколько минут — к тому времени в глазах совсем уж стало ясно, и я сильно сжал щёки мужчины. На его бледном лице не отлилась кровь. Она походила полностью на сало.

— Прошу! — перебил повара японский судья. — С какой целью вы сжали щёки мужчины?

— Не знаю.

— Вы не можете объяснить свои действия? — удивился японский судья.

— Верно, так.

— Это ещё один признак, — вмешалась Исидзиё, — того расстройства, не только психического, но и полового, о котором подсудимый упоминал в начале рассказа.

Повар уловил едва дрогнувшую нижнюю губу её; менструальная боль плыла откуда-то снизу, намереваясь полностью поглотить девушку, а её лицо старалось не двигаться и, как будто, покрыться каменной корочкой.

Неразборчивое мычание японского судьи и улыбка, замеченные боковым зрением, заставили повара прийти в себя. Он выдохнул, пропустив слова Исидзиё внутрь.

—… Убедившись, что мужчина мёртв, — продолжал повар, — я потерпел резкое изменение в сознании. Мне стало очень холодно и зябко. Слизь рыбы не застывает долго, и тогда она тоже была на моих пальцах невыносимой, противной влажностью, которую я хотел было слизать… но понимал, что глуплю… В общем, вожделение прекратилось, — он странно посмотрел на Исидзиё, — что, возможно, станет для суда причиной прекратить также свои иррациональные домыслы насчёт моей половой жизни.

Японский судья наблюдал, как под кожей двигались кости его рук.

— Да… — отсутствующее начал он. — Что ж, это принимается судом. Вам не кажется требующим психиатрической помощи состояние, о котором вы ведаете? — Он что-то писал на белой, точно мел, бумаге.

Исидзиё глубоко дышала. Повар неустанно замечал оргазмическое подобие закатывающихся глаз, смотрящих или, правильнее сказать, пытающихся смотреть выше судебного процесса над каким-то странным, глупым и мрачным поваром.

— Этот труп, — продолжал повар в улыбке, — я нашёл, конечно, за день до смерти: ничего ещё не подгнивало, но трупный образ прослеживался в нём. Я хочу отметить суду, что к трупу мужчины прикасался всего лишь два раза; о первом я рассказывал… Второй раз моё прикосновение было, конечно, возможно, и лишним, но в тот момент я очень настоял на этом внутри себя — я вытер свои пальцы о платье мужчины. Они стали чистыми.

— Вы надругались над трупом, — сказала Исидзиё.

В зале суда сгущался закат. Неясно было, почему все до сих пор остаются здесь.

— Это вздор, — с усталостью оправдывался повар. — Вам стоит мне верить.

Исидзиё отвернулась и по-змеиному бросила волосами. Повар, видевший всё это, улыбался зубами, так, чтобы это не отразилось на лице.

Японский судья медленно встал со своего места. Худощавая тень пала на скамью подсудимого.

— Суд считает важным признать затянутость процесса… — сказал он.

— Мы обречены, — вскользь сказал повар.

— Совсем неважно, сколько времени идёт процесс, — унывающим голосом сказала Исидзиё. — Давайте продолжим суд.

Японский судья смотрел вдаль, потом смотрел на закат, опадающий медленно и плавленно на город, а затем сел. Он был очень уставшим и зажившие раны его снова кровоточили.

Он сказал:

— Что произошло дальше? После того, как вы обнаружили труп. Может быть, вы звали людей, кричали?

— Нет, я не кричал и никого не звал. Обнаруженный мною труп остался там лежать…

Исидзиё усмехнулась:

— С какой целью вы оставили там труп?

— Не знаю, — ответил повар, — право. Я просто хотел вытереть руки. Этот мужчина, точнее его труп, стал полезен.

Исидзиё захотела деловито рассмеяться, однако скрутило живот. Она сгорбилась и незаметно гладила перистальтику, что, конечно, замечал повар каждый раз, когда рассеянным взором осматривал тёмный, совсем уж неосвещённый закатом, судебный зал.

— Вы хотели смеяться. От чего вы хотели смеяться? — спросил японский судья. — Вам было смешно от трупа? Или от того, что вы вытерли об него руки?

— Нет, мне не было смешно от этого. Причину, полагаю, назвать не смогу… Хотя бы потому, что затрудняюсь ответить сам себе, лично. Ввиду смущения мне лучше промолчать, уважаемый судья.

— Это, как вы говорите, вздор, — сказал японский судья. Он вновь рассматривал свои фиолетовые вены на руках, переплетающиеся в петли и ветви. Повар замечал это.

Исидзиё замечала это так же; приходилось брать ораторство на себя, ноющую от боли и бедную.

— Вы касались трупа всего лишь два раза… — стонала она. — Но почему не три? Ведь зная о ваших отклонениях, можно предположить и не ошибиться в том, что вы трупа домогались. Ведь вспомните… Вы нам рассказывали, что вытерли об него руки. Надругательство над телом порой страшнее убийства. Вы слышали про такое?

— Нет, не слышал. Впервые услышал это только что от вас, — глупый вздор.

— Каким вы помните труп? — спросила Исидзиё, кажется, от бессилия, чем от разбирательства.

— Я уже говорил. Белая бескровная кожа. Слегла жёлтая она была на нём.

— Как вы трогали труп? Какими пальцами трогали его щёки? Вы упоминали, что трогали его щёки.

— Трогал, да, правой рукой. Ну, конечно, правой. Какой же ещё я могу трогать труп?.. Не знаю. Большим и указательным пальцами я сжал его щёки по обе стороны, пальцы, помню, провалились в щёчные дыры.

— Какие ещё дыры? — недоуменно спросила Исидзиё.

— Позвольте?.. Вы не поняли меня?

— Нет, подсудимый, я вас не поняла. Какие дыры?

— Я бы показал наглядно, но не имею возможности… — если прорезать ножом щеку и глубоко всадить лезвие, то кончик ножа выйдет в ротовую полость. Щекой именуется кожа, обтягивающая… — ну, скажем так, перепонка, обтягивающая пространство между челюстью и пазухами. Эта плёнка называется щеками.

— Господь с вами! — воскликнула Исидзиё с какой-то жалобной тоской. Она смотрела на японского судью в надежде встрять того в разговор, но он не двигался и писал что-то на белой, точно мел, бумаге. Очень белой бумаге.

«Ослепительно белой, — подумала Исидзиё».

— Я знаю, что такое щёки, — продолжала она, — и теперь знаю о так называемых щёчных дырах. Какая глупость, не правда ли? — она обратилась к японскому судье.

— Да, — буркнул он. — Какая глупость. Повар, скажите суду, зачем вы убили этого мужчину? Кем он являлся вам? Какова же причина убийства?

— Я не убивал его, — спокойно ответил повар.

Глазу стало заметно потемнение, появившееся в зале заседания из-за окончания заката. И все находившиеся здесь казались скульптурами, подогнанными под определённый рельефный свет. Одна сторона чёрная, а другая ещё чернее. Но что же тогда писал японский судья?

Исидзиё позволяла себе двигаться и принимать иные позиции, кроме как ровной и строгой; повар не мог этого видеть.

Японский судья, думал повар, хотел сбежать куда-то далеко, но не мог. Его обременяли работа и это помещение. И темнота за окнами не предвещает ничего хорошего. Зачем же ему покидать судебный процесс? Ради чего делать это?

Исидзиё смотрела тревожно за окна, и японский судья смотрел туда… Один только повар глазел на себя в отражении мокрого пола.

— Уважаемый судья, прошу выслушать, — сказал повар. — Пол под моими ногами мокрый. Я вижу себя в нём… но не таким, каким себя знаю. Что-то новое в очертаниях, например, носа. Не помню его таким вострым. И уши не узнаю: не были они такими большими.

— Полно, подсудимый, — не отрываясь, говорила Исидзиё растеряно. — Это всего лишь искажение, присущее воде. Какие глупости, какой вздор!.. Просто прекратите думать о чём-то… Совсем боимся покидать это место… Я не ощущаю себя частью этого места, я ощущаю себя чем-то цельным.

— Глупости… — соглашался японский судья, не моргая и не кивая. — Мы все тут говорим глупости. Однако же, повар, вам будет полезнее и нужнее признаться в убийстве; тогда судебное разбирательство кончится и… мы пойдём… домой!..

Японский судья ужаснулся своим последним словам.

Исидзиё испугалась и вскочила, по спине прошла дрожь.

— Домой! Вы сказали «домой»… — не поверила она. — Как страшно это слово, согласитесь. А где наш дом? — Она остановилась. — Разве он у нас есть? Те четыре стены, что нас окружают, — это наш дом? Но здешние четыре стены я не могу назвать своим домом. Как же, как же? Никогда здесь не жила и никогда не хотела здесь жить. Тут нет даже фонаря! Я вообще ничего не вижу.

— Я вас понимаю, — сказал японский судья. — Я вас старательно не замечал, но сейчас понимаю, сейчас я желаю вас заметить. Вы говорите о чувстве, в данный момент переполняющим меня. Ещё чуть-чуть, и рвотой оно выльется. Мне дурно… Выпустите его! Выпустите его! — вдруг завопил японский судья, бесполезно впотьмах указывая пальцем на повара. — Снимите же замки, отворите перед ним двери! Куда он нас загнал? Кто ему позволил лишить нас дома? Мне снилось, что он общается с существом Ипзилипутом, и после его слов, каких-то дурных слов! — все мы начали умирать. Меня рвало. Вас, милая девушка, убивали спазмы. Потом вы рожали на изорванном мною полу. Рвота была кроваво-красная. Кроваво-красная рвота беспрестанно лилась из меня…

Исидзиё кивала с тем же нарастанием, с каким нарастала речь японского судьи. Она буквально-таки сорвалась с цепи и, смеясь, скривив лицо в чём-то похожем на улыбку, говорила:

— Господи, кто держит его при замках? Немедленно, немедленно!.. Выпустите повара! Не он был в заточении сейчас, а мы. И не он нас закрыл, а мы его!.. Пожалуйста, — упала она на колени, — прошу тебя, Господь! услышь меня! Прекрати же этот судебный процесс, я не могу выносить его более. Этот человек неисправим и не нуждается в каре. Мы только лишь вши. — И сглотнув, продолжала: — Никто не заслуживает моей участи. Ведь он всего лишь предвидел это, как сновидец сны.

Японский судья подошёл к ней и обнял её. Исидзиё затрепетала в его объятьях.

Они завыли, задрожали вместе, словно в вымученном хоре:

— Этот суд слишком Страшный… Этот суд должен быть остановлен…

И, подбежав к скамье подсудимых, они обнаружили только свежую лужу воды. Повара не оказалось там, в темноте зала, в клетке. Замок не был тронут.