Вы об этом уже писали №20. Голосование

И снова здравствуйте, уважаемые мастеровчане!

Для голосования предлагается 3 прозаических работы и 4 поэтических. Будет два топа: из одного места — в прозе и двух — в поэзии.

Прошу голосовать вдумчиво, спокойно, никуда не торопясь — времени достаточно.

Голосуют все желающие. Участники должны проголосовать обязательно. За себя не голосуем.

Голосование продлится до 10.03.2026, 23:00 по мск.

На всякий случай, правила здесь

________________________

ПРОЗА

№1

Купальская ночь

Ой, Купаленка,

Ночка маленька.

А я не спала,

Золоты ключи брала,

Зарю размыкала,

Росу отпускала…*

— Бабушка, слышишь? Поют!

— Слышу Алёнушка, — улыбнулась Евдокия, — люди Купалу славят.

— Ну, давай сходим, поглядим! — Алёнка оторвалась от распахнутого окошка и умоляюще посмотрела на бабушку.

— Куда же нам идти-то, — покачала головой старушка, — я уже стара для забав, а ты ещё не выросла.

— А. правду люди говорят, что в эту ночь клад сыскать можно?

— Правду, — кивнула головой бабушка.

— Ой, а кто-нибудь находил такой цветок огненный? Расскажи!

— Не знаю, цветок ли тому был виной али нет, но давно ещё, когда мне было столько же годков, как и тебе сейчас, то и от кумушек слыхала, да и сама видала, что нежданное богатство с человеком одним сотворило.

Жил тогда у нас в деревне один мужичок, бобыль. Гол, как сокол, зато такой весельчак да балагур — каких поискать. Помню, что перед Купалой аккурат, увидела я его на улице. Подмигнул он мне тогда и молвит: «Принесу я тебе, Дуняша, колечко золотое — пойдёшь за меня?» Смеётся, значит, я-то ещё девчонка малая. И пропал после того. А спустя неделю появился — и как пошли у него дела сразу в гору! И избу поставил, и скотиной обзавёлся, а потом аж на дочке старосты оженился. А откуда взял богатство — о том молчок. Только изменился он с той поры. Нелюдимый стал, угрюмый — ни шутки, ни прибаутки. Вот люди и судачили, что нечистое это богатство, что душу свою он за него отдал — недаром же в лес ходил на Купалу…

— Ой, бабушка! Как страшно-то! Как это душу-то можно отдать? — Алёнка прижала к щекам ладошки.

— Вот дура я, старая, — покачала головой бабушка, — тебе спать пора, а я тут страсти рассказываю. А душу отдать… да тут, глядишь, нечистая сила и ни при чём. Глянуть на богатых да с достатком кто — так нешто душа в них светится? Может, само богатство-то и лишает человека души…

— А разве нельзя быть и богатым и с душой?

— Да, если душа-то у кого есть — разве он сможет жить барином, коли кто рядом мыкается? — засмеялась бабушка. — Он всё сразу и раздаст, и от богатства его ничего и не останется…

Алёнка задумалась, потом будто прислушалась к чему-то…

— Слышишь? — шёпотом обратилась она к бабушке. — Снова поют. Только другое что-то…

— Это девушки веночки свои в путь провожают.

— А ты провожала когда-нибудь? — Алёнка с любопытством посмотрела на бабушку.

— Ты ложись, а я тебе расскажу, — бабушка мечтательно посмотрела вдаль, куда-то далеко, в прошлое, — было мне тогда семнадцать с лишком годков. А я девкой красивой была. И люди говорили, да и сама то чуяла…

— Ты и сейчас красивая! — перебила её внучка.

— Э! — засмеялась Евдокия. — Сейчас-то я сморчок сморчком, а вот тогда и впрямь была хороша. И пуще всех вздыхали обо мне два парня — Андрейка и Данилка. Андрейка светленький весь такой, вихрастый, а улыбнётся — будто солнышком умоет. А Данилка чернявенький, брови собольи, взгляд орлиный…

И оба хоть завтра сватов готовы заслать.

Маменька у меня строга была, да в этом деле неволить не стала. «Выбирай сама — кто тебе пуще люб…»

Смотрю я на одного — и вроде порой ёкнет сердечко, смотрю на другого — и тоже вроде бы сердцу мил. Родители уже и сердиться начали.

А дело аккурат шло к ночи Купальской. И помню — позвала меня к себе бабушка и говорит: «А ты сплети веночек. Дуняша, да по воде и пусти, глядишь, сама судьба тебя и выведет…»

Так я и сделала. Сплела васильковый веночек, поставила в него, как и положено, свечку, да и пустила по воде. А вода у нас в речке быстрая, плывёт мой веночек, а я за ним поспешаю. И всё дальше и дальше… оглянулась — а деревня-то далеко позади осталась. Даже боязно стало, а он всё плывёт. И тут ивнячок спереди, мой веночек за ним и пропал. Обежала я тот ивнячок, гляжу на воду — а венка-то и нет. И вдруг, слышу: «Не свой ли венок ищешь, красавица?» Глянула я — стоит передо мной парень незнакомый. А луна светит ярко, каждую травинку видно. Смотрю я на него, а он улыбается. И такая улыбка добрая да светлая! У меня вмиг весь страх пропал. И не знакомый, вроде — никак из другой деревни. А сам ладный такой, а волосы… будто сам цветок купальский, огненный. И луна светит, а он как солнышко.

— Бабушка! — вскрикнула Алёнка. — Да это же ты о дедушке говоришь!

— А о ком же ещё-то, — засмеялась бабушка, — о нём, голубчике моём. В него и ты у нас такая рыженькая уродилась, солнечная.

— А дальше?

— А что дальше? Пошёл он меня провожать до дома. Медленно мы шли, и всё беседовали… и казалось мне тогда, будто я его с малых лет знала. А на Симеона Столпника и свадебку сыграли… — бабушка умолкла, бросила взгляд на фотокарточку мужа, стоявшую на комоде, и взгляд её увлажнился. Вот уже почти год, как она овдовела.

Алёнка это сразу заметила.

— А как же Андрейка с Данилкой? Они-то куда делись? — спросила она, чтобы отвлечь бабушку от грустных мыслей.

— Да никуда не делись, — улыбнулась бабушка, — они всю ту ночь прыгали через костёр да плескались в воде.

— Пропрыгали, значит, своё счастье, — засмеялась Алёнка.

И умолкла. Наступила тишина. Обе прислушались к незамысловатой, но полной надежд песне, долетевшей с реки.

Дружок мой, дружок.

Приди ко мне,

Приди ко мне, поймай венок,

Приди ко мне.

Поймай венок —

Я на головку надену,

Поймай венок.

На головушку венок,

На ручушку перстенек,

На головушку венок.*

__________________________________

*Из русских обрядовых песен.

№2

Мы теряем то, за что не боремся

В углу нашего старого сарая жили два соседа. Они расположились на разных этажах. Тот, что выше — отшельник, у него было крупное тело и короткие лапки. Из прочной паутины он построил крохотный домик, в который едва протискивался, складывая конечности. Ниже оплёл угол сенокосец. Мелкое тело и долговязые лапки создавали ощущение лёгкости и изящества. И паутина у него походила на кружева. Соседи отличались друг от друга. Нижний был домоседом, но никогда не затаивался. А верхний, напротив, появлялся редко, выходил по ночам на охоту, а в остальное время «отсыпался» в логове.

Однажды летом мы с дедом пришли в сарай чинить велосипед. Комариная рота орудовала в сарае так, что стоял гул. Дедушка зажёг пластину от комаров и прикрыл ненадолго дверь. Гула больше не было. Везде валялись комариные ослабленные тушки, еле дрыгающие ногами. Но больше всего повезло долговязому. На его широко расставленную паутину попадала куча комаров. Паук был вне себя от радости. Он забыл о том, что нужно оплести их в паутину и только подтанцовывал от одной жертвы к другой.

Видели бы вы морду соседа сверху. Я наблюдал изумление, которое сменилось завистью. Из его хелицер текли слюни. Вдруг паук покинул свой кров и, подняв передние лапки и клацая зубами, напал на соседа. Длинноногий был изрядно напуган. Он не стал давать отпор, а забился в угол. Толстобрюхий переваливался от одной жертвы к другой, прокусывая и оплетая паутиной. А затем тащил коконы к себе наверх. Сенокосец делал слабые попытки защитить хоть какую-то добычу, но в ответ толстобрюхий становился в угрожающую позу. И длинноногий сжавшись в комок, словно плакал от обиды, и наблюдал, как сосед привязывает его добычу к своему домику. Когда сверху словно гирлянда повисли комары, довольный толстяк забрался в логово и задремал. Сенокосец расправил лапки и потянулся за парой комаров, которых успел прокусить, и сосед благосклонно их не тронул. Мне было обидно за долговязого. Я хотел разрушить дом брюхастого, но дед не дал.

№3

Семейка под крышей

Я поднялась в мансарду, оставила сумки с привезёнными из города вещами на полу в прихожей. Выглянула из окна. Две недели прошло, вот и жасмин уже отцвел… Задернула тонкие шторы — темнота не наступила, но свет стал мягким, приглушенным.

Упала на кровать. В день приезда меня освобождали от огородной барщины. Вечером посмотрим с мамой детектив, отец обещал пирог на ужин… Хорошо!

Да, хорошо… Но в углу, где-то в простенке или под крышей опять жужжали. А родители обещали, что выведут этих… кто бы там ни был. Забыли или не помогло?

Достала «отпугиватель», сунула в розетку. Вроде попритихли…

Яблочный пирог, фильм, книга до двух часов ночи. Наконец выключила свет и забралась под одеяло. «Отпугиватель» светил в глаза ярким зелёным огоньком. Загородила его своей сумочкой, перевёрнутой на бок. Громоздить какие-то иные баррикады не было никакого желания — только спать…

В углу жужжали. Да ещё куда громче, чем днём. Или они возвращаются к ночи и теперь там многолюднее (или как уж лучше сказать)?

Голоса были разные — один жалостный и тоненький, другой — резкий бас, вступили ещё какие-то, и ещё… Потом они стали потише. Зелёный огонёк больше не мешал. Я засыпала…

— У меня от этого звука голова болит! — повторял кто-то плачущим голосом. — Дайте мне таблетку, наказание какое-то… Я же не усну. Положите полотенце на лоб. Я летала, я устала. Никому до меня нет дела, никому…

Она говорила монотонно, жалуясь и причитая. Какая-то женщина лет сорока-сорока пяти… Другая, судя по голосу и интонациям, чуть помладше, отвечала ей время от время:

— Перестань, сестра, ну не ной ты. Они же и раньше так делали, потерпи. Скоро пройдёт. Ну как дождь — то есть, то нет.

— Вот если бы у тебя так болела голова, если бы у тебя… О-о… Ведь всё на мне. Полы подмети, кастрюли помой. А кто мне поможет, кто за меня что-то сделает? И ещё летала…

Низкий, внушительный бас:

— Всё летали. Затыкаем уши и спать! Завтра работы полно.

Другой мужской голос:

— По рюмочке выпить, такой сон будет, что мама не горюй.

— Всё по рюмочке да рюмочке…

— Не жужжи ты, слушать тошно, — незнакомый голос, чуть дребезжащий. — У меня вообще давление, и что ж. В молодости, бывало, работали и работали, то один цветок, то другой, ведёрко за ведёрком таскаешь. И домашние дела, и всю семью обшиваешь. И не жаловались. Работать надо побольше, тогда и болеть ничего не будет.

Когда это кончится?? Когда они замолчат?

Я уже совершенно проснулась, сунула ноги в тапки. Пойду молока попью. Приснилась же ахинея…

Вернулась, спряталась под одеяло. Жужжание почти стихло.

— А ты не выключай отпугиватель, — сказала мама за завтраком. — Они улетят, никуда не денутся.

— На разные голоса жужжат, правда, вот ведь идиотизм какой…

— Ничего, сбегут как миленькие!

— Ещё и колотятся иногда. Как будто хотят ход ко мне пробить… Неприятно.

— Колотятся — это хорошо. Значит, не нравится им.

Ни одного комара и близко не осталось, мух и мошек тоже. Но эти, уж не знаю, кто они были, никуда не девались. Значит, они куда сильнее… Было страшновато, если честно. Вот найдут лазейку, вылетят в комнату. Укусят. Когда я начинала размышлять, как могут кусануть те, кто сильнее комаров, мне становилось не по себе…

Каждую ночь, в тот момент, когда проваливалась в состояние между бодрствованием и сновидением, я слышала их разговоры. Потом, когда окончательно уходила в сон, начинали сниться разные сюжеты — уже не обязательно связанные с жужжанием.

Отпугиватель я не выключала. Но те, кто жил в том углу, не уходили…

Ночь. Жалобные вздохи. Неторопливые возражения… Бормотание скороговоркой… Веселый и бодрый голосок:

— Давайте переселимся. Я тут видела хорошую квартирку, совершенно пустую. И гораздо просторнее, чем наша! Заглянула туда сегодня, когда с клеверной поляны возвращалась, зарисовала планировку. До клевера, кстати, оттуда гораздо ближе. И вид из окна на лес — ой, так красиво! Бабуль, ты что хмуришься, ты против?

— Переселимся? — сердитое жужжание явно пожилой дамы. — Ты в своём уме? Мы здесь живём испокон веков, ещё прадеды наши… Вот эта полочка — её сделал мой отец, каждую веточку принёс, своими лапами. Видишь? Эти книги собирала моя тётя, сколько сил потратила. А резная кровать? А картины? Это наше родовое гнездо! Надо потерпеть! Ни шагу отсюда не сделаю и другим не дам!

— Ну подумаешь, вещи! Вещи упакуем. А мебель — дело наживное! Па, ну скажи!

— Наживное? — запричитал плаксивый голосок. — Ты наживи, наживи, а потом разбрасывайся… А обо мне кто-нибудь подумал? Мои нитки, мои запасы — пятьдесят два мешочка. Старалась, собирала, увязывала. Кто это всё понесёт? Я, больная и усталая?.. Никто, никто обо мне не думает…

— Тихо! — припечатал внушительный бас. — Завтра обсудим. А сейчас спать надо.

— И спать я не могу, глаз не сомкну, что же это за наказание, лапы болят, всё утро соленья закручивала, за всех работала по своей доброте…

— Не ной!

Раздался стук, прямо в стенку. Тот который я уже слышала несколько раз. Может быть, тот, кто требует не ныть, бьёт раздраженно кулаком по дереву?

Плаксивый голос тут же отозвался:

— И дверца эта, чуть что, так и колотится прямо надо мной, а мне вставать рано…

— Починю завтра, починю! Спи!

Потом всё затихло, только жалостные жужжания слышались иногда, тихие, как вздохи. И какой-то лёгкий звон раздался пару раз. Рюмки?..

Как всегда на границе сна и яви мне представилась какая-то чепуха. Эти разговоры. Непрошеные жители — бабушка с наброшенной на плечи серой шалью, грузный отец семейства в пижаме с несколько выцветшими полосками, худая, вечно жалующаяся женщина, молодая девушка в свитере с карандашом и бумагой — она что-то деловито считает, а в щели, аккуратно отделанные по краям, просачиваются и бродят туда-сюда ещё какие-то не то родственники, не то гости…

Нет, какова наглость. Их родовое гнездо!..

Однако мои усилия не были зряшными. Дни отпуска нанизывались, как бусины, на одну временную нить, и я скользила вслед за ними в безмятежном однообразии дачной жизни. А жужжание из ночи в ночь становилось тише. «Ага, улетаете! Вы упрямы — а я упрямее. Так-то».

В один из дней перед отъездом решили растопить баню. Тем более и дождь собирался, на участке всё равно не поработаешь. Мне поручили принести дрова. Я отправилась к поленнице возле хозблока, и тут что-то прожужжало около меня — маленькое, деловитое. Потом ещё.

Оглянулась и увидела упитанного шмеля, влетавшего куда-то в щель под крышей. За ним другого. Издали показались ещё несколько. Они несли узелки, чемоданы, последний очень бережно держал в лапах обёрнутый берёзовым листком квадратик — видимо, одну из их картин.

Если бы я не приглядывалась, то решила бы — ну шмели и шмели, угнездились тут… Но теперь-то я понимала больше. Это было великое переселение из родового гнезда в чужое жилище. Мне стало жаль шмелей. Да, мы не ужились вместе. Но как же их фамильная мебель? Её-то в лапах не перенесёшь.

Но скоро отлегло от сердца. Я заметила, что они вдвоём-втроём тащат то деревянный прямоугольник, то нечто вроде матраса. Разобрали и перевозят кровати и шкафы по частям. А полочки — это уже совсем легко будет. Теперь по вечерам станут обустраиваться, раскладывать вещи, книги. А вид с того места — прямо на клеверную поляну…

ПОЭЗИЯ

№1

Август

На георгинах утром тает иней,

Как тает тень невысказанных слов.

Пугает пустотой портал совиный —

Заброшенное гулкое дупло.

Зелёно-красный лист и золотистый,

Палитра лета позднего в траве —

В костре сентябрьском дымом обратится,

Уйдет в осенний тускло-жёлтый свет.

Все строчки («завтра запишу») забыты,

Крапива прячет вход в заросший сад,

Летают «Богородицыны нити»*,

Несобранные яблоки лежат…

*Так во Франции называют паутинки, парящие в воздухе ранней осенью.

№2

Летний рассвет

С легким шелестом ветра листок

отряхнулся росой поутру —

новой жизни родился росток,

в новой строчке и я не умру…

черным пеплом осыпалась ночь

у подножий рассветных берез,

легкий лучик коснуться не прочь

нежной кожи и светлых волос,

тонким шелком скатиться с плеча,

уронить на щеку поцелуй,

смыть ночного забвенья печать

освежающей прелестью струй…

в новый день распахнулось окно

и ноктюрном звучит щебет птиц,

что когда завершится одно —

начинать нужно с чистых страниц!

№3

вместе

Плавленый сыр растекался по блюду луною.

Мёд привлекал насекомых и жалящих ос.

Завтрак у моря в копилку закрыли с тобою.

Много прекрасных мгновений у нас собралось.

Волны лизали песок и скрывали под пеной

наши следы, что всё время сливались в один.

Солнце на коже загар рисовало умело.

Время съедает сегодня. О прошлом грустим.

Книгу читаем, листаем другие страницы.

Стали на годы мудрее. Но также седей.

Пусть ничего из прошедшего не повторится.

Вместе. И радует каждый подаренный день.

№4

Лето!

Почему-то все поэты

Любят осень, слышал где-то.

Не дорос я до поэта —

Мне куда милее лето!

Море красок, море солнца!

Поскорее — в воду, в воду!

Там местечко всем найдётся.

А народу-то народу!

В море тел стекает лава —

И на берег для просушки.

Глянешь влево, глянешь вправо-

Подрумяненные тушки!

Целый пляж заполонили!

Все неравнодушны к лету!

Жарит солнышко на гриле

Преогромную котлету!

В форме звёзд морских на пляже

Разложило, как на блюде,

Посолило морем даже,

Только кушать их не будет.

Море красок! Море света!

Море счастья! Море?.. моря!

Есть ли что-то лучше лета?

Есть?! Тогда с тобой поспорю!