Вы об этом писали-21. Голосование

Ночь в музее

Леннер мало чего боялся. Он пару месяцев проработал на кладбище. Вот уж где каждая мелькающая тень способна вывести из равновесия. Но тут было другое. Первый месяц работы в музее ночным охранником был вообще не замысловатым. Походить через каждый час по залам, и пялиться в мониторы. Весь обход занимал несколько минут, которые он совершал, чтобы размяться. Всё изменилось недели две назад, когда в запасник музея, который находился на минусовом этаже привезли экспонат. Если верить слухам это была золотая статуя с человеческий рост, возрастом более тысячи лет. На следующую же ночь его коллеге пришлось вызвать полицию, потому что пьяные байкеры пытались проникнуть в музей. Полиция разобралась, продержав хулиганов сутки. Те клялись, что не имели никаких намерений похитить или навредить экспонатам. Это была шутка, говорили они. Но время от времени продолжали набеги на периметр музея, подкрадывались, намеренно светились у камер и махали сотрудникам музея. Охранникам не приходилось скучать.

И вот, три смены назад, Леннеру впервые померещился этот тыгыдыг-тыгыдыг. Сначала он принял за биение собственного сердца едва различимый звук в полночной тишине, в которой каждый шаг про мраморному литому полу отдавал эхом. В тишине, которой было бы слышно даже шуршание мышей, если бы те водились. Но Трис, музейный кот, всегда был на страже. Во вторую смену звук стал отчетливее и к нему прибавился вдох. Леннер решил, что коллеги решили подшутить над ним за его рвение к работе, потому что оба охранника перешли в пенсионный возраст и почти не выходили в залы, а просиживали перед мониторами до самого утра. Либо это проделки тех же байкеров.

Молодой охранник ходил по залам и оглядывался на каждый вдох. Подозрительно светил фонариком на каждый экспонат, пытался найти что-то, чего не должно быть, приемник или другой гаджет, который мог бы передавать звуки сердцебиения. Теперь к звукам прибавился скрежет когтей, доносящийся из коридора. Датчики движения не срабатывали и из тьмы к нему поползла тень со светящими глазами. Леннер замер, ощутив, что его собственное сердцебиение перекрывает мнимое. Трясущимися руками он потянулся к фонарику на поясе, когда тень сказала: «Мияаауу!»

–Трис, ах ты проказник, как же ты меня напугал, – выдохнул охранник и взял кота на руки, намереваясь вернуться в мониторную, как почувствовал вибрацию. Кот ощерился, выпрыгнул из рук и убежал. Колебания не были похожи на землетрясение, в движения приходил сам воздух, и все вокруг, словно раздваиваясь. Леннер прикоснулся к стене и тут же отнял ладонь, стена была заметно тёплой и под камнем билось сердце. Он чертыхнулся и почти бегом вернулся в мониторную. Вибрация повторилась и на экранах пошли волны помех. Охранник был растерян. Он не знал, как поступить: вызвать полицию, и поднять себя на смех, или промолчать. Но вдруг это дело рук байкеров. Он ведь отвечал за экспонаты. Пока он думал, вернулся Трис и спокойно лёг на столе перед экранами. Прошло ещё какое-то время. Больше ни вздохов, ни вибраций, ни сердцебиения. На мониторах ничего необычного. А безмятежность кота добавила Леннеру уверенности. И он пообещал себе бросить загулы и хорошо высыпаться перед сменой.

Почти два дня Леннер не думал о своих ночных кошмарах наяву в музее. И вот, переодевшись в форму, и закрывая дверь за последним сотрудником, охранник понимал, что отчаянно не хочет оставаться один. Он заперся в мониторной, надел наушники, включил музыку и поклялся не выходить сегодня, что бы не случилось. Через пару часов, потягивая кофе, чтобы побороть дремоту и поглаживая кота, спящего на его коленях, Леннер успокоился и несколько осмелел. Он решил пройтись, размять ноги. В это самое мгновение по экранам поползли змейки помех. Трис спрыгнул с колен и начала царапать дверь, желая выйти.

–Нет, Трис, сейчас не время.

Но кот не унимался, и даже подбодрил Леннера, который решил, что будь там за дверью нечто мистическое-потустороннее, кот не рвался бы к нему навстречу. Видимо кот знал зачинщиков.

Охранник открыл дверь. Кот выскользнул в темноту. Леннер снял наушники. Казалось, стены и экспонаты ожили, раздавался тяжёлый вдох и выдох, почти срывающийся на стенание. Он старался не касаться стен, которые пульсировали сильнее. Свет, реагируя на движение, зажигался сам. Шаги больше не раздавались эхом в плотном воздухе. Он шёл за котом. Трис пересёк три зала и свернув в коридор, начал скрести дверь на лестницу, ведущую вниз. Леннер открыл ему и спустился на минусовой этаж. Кот тёрся о дверь хранилища. Учащенное сердцебиение Леннера смешалось с внешним, чужеродным, пугающим. Но Леннер решил идти до конца. Он отворил дверь ведущую в запасник.

Огромное прохладное помещение было заставлено стеллажами с экспонатами в пупырке и в коробках. Вокруг стояли деревянные коробки и ящики. Ничего подозрительного, ничего необычного. И только кот тёрся об один из больших ящиков. Леннер взял отвертку. Деревянная стенка легко поддалась. Внутри была золотая статуя молодого длинноволосого мужчины, обернутая в тунику из золотистого батиста. К вибрациям добавился шёпот. Потеряв чувство опасности, он протянул руку и дотронулся до груди изваяния. Под ладонью отчётливо слышалось сердцебиение. Статуя и была источником вибрации. Леннер смотрел, как она превращается во время колебаний в нечто жидкое. Он перевёл взгляд на лицо и ошарашенный тем, что статуя моргнула, отпрянул назад. Но статуя схватила его за руку. Обезумевший охранник видел, как вибрации разжижали золото, и оно перетекало на его тело, освобождая носителя и возвращая ему человеческий облик. Обжигающая жидкость впитывалась каждой порой, проникала в каждый орган, в голосовые связки, перекрывая дыхание и крик, вызывая адскую боль. Одежда на нём воспламенилась и превратилась в пепел. А жидкость, покрывшая тело, начала застывать и, усыпляя, превращала охранника в статую.

Длинноволосый молодой брюнет снял свою тунику и надел её на Леннера, замершего с удивлённым лицом.

Он запер хранилище. Поднялся в раздевалку, переоделся в одежду Леннера и взяв на руки кота, не отходившего от него ни на шаг, покинул здание музея.

Этой ночью как всегда шёл снег. Он падал редкими хлопьями на крылья и спины машин. В отражённом тысячей окон небе смеялась Луна, ей переливчато вторили звёзды. Была хорошая ночь. Для всех. Кроме меня.

С некоторых пор ненавижу праздники. Любые. Особенно Новый Год. Может быть, потому, что одинок. Окончательно и бесповоротно. Жестокая, холодная студия, пустая кровать, столик в японском стиле, неоконченная картина, прислонённая к стене, этюдник, к которому уже давно не прикасалась моя рука, французское окно.

Где-то гудел неплотно закрытый кран, капли бились о жестяное дно мойки и отдавались болью в моём воспалённом, подогретом алкоголем и никотином сознании. Прошлёпать на кухню не было ни сил, ни желания. Я стоял у распахнутого окна и выдыхал отравленный дым в бездонное ночное небо. Что у меня осталось? Ночь, небо, снег. Последняя сигарета, чей пепел осыпается на землю. Не пора ли мне последовать за ним?..

— Стой!

Голос отрезвил и испугал — я всегда держу дверь закрытой — не люблю случайных посетителей. Слишком много их было, когда мной ещё никто не интересовался и в то славное время, когда лучшие галереи Москвы бились насмерть за мои работы. Чья-то ладонь мягко опустилась на моё плечо, я обернулся, буквально натолкнувшись на вымораживающий, ледяной взгляд глубоких миндалевидных глаз. Девушка была одета в полупрозрачное, хрупкое платье из воздушной органзы, её тонкая, фарфоровая рука всё также лежала на моём плече, изящные лодочки из белоснежной кожи идеально смотрелись на бордовом ворсе паласа.

— Кто ты? — сигарета обожгла пальцы, я выругался, щелчком отправил окурок в дальний угол комнаты, — И как, чёрт возьми, оказалась здесь?!

— А если я скажу, что у меня нет имени, поверишь?

— Может быть, если сможешь убедить. И отпусти меня, в конце концов!

— Я тебя и не держу, — её ладонь обречённо упала с моего плеча, в голосе зазвенела обида, — Ты, кажется, хотел прыгнуть? Вперёд. Путь свободен.

— Не понимаю! Секунду назад ты пыталась остановить меня, а теперь предлагаешь шагнуть из окна? Почему?

Её лицо приняло задумчивое выражение. Я едва сдерживал смех, наблюдая за тем, как несвойственные её возрасту морщины бороздят высокий лоб девушки. Через некоторое время, окинув взглядом мою студию, незнакомка присела возле японского столика. С укоризной во взгляде, слегка капризным тоном она спросила меня: «Ты даже не предложишь даме чаю?»

— Я не привык гонять чаи с незнакомцами, таинственным образом проникающими в мой дом.

— Какой же ты зануда! Я уже сказала, что имени у меня нет. А в дом твой я не проникала — дверь закрыта и, поверь, я даже не думала её открывать, — ослепительная, дружелюбная улыбка совершенно сбила меня с толку, — Так принесёт мне кто-нибудь чай?!

Похоже, пора рассказать немного о себе. Тем более, у нас есть несколько минут, пока закипает вода в моём стареньком эмалированном чайнике. Ненавижу всю эту электронику. Если быть честным, я её панически боюсь. Вот этот привычный до последнего ржавого пятна друг, служивший ещё моему отцу, а может и деду, жив. Я могу с ним общаться, поверять самые страшные секреты моей души и знать, что меня поймут, поддержат и даже вдохновят на горосворачивающие действия, хотя бы снять кипящий чайник с плиты.

Кстати, время подошло. А я так и не успел вам рассказать о себе. Ну и чёрт со мной! Поверьте, я не настолько значительная фигура. Всего лишь нечто, о чём можно поболтать за чашкой чая, дежурная фраза, растворяющаяся в воздухе, не успев слететь с губ, пустышка, обернутая не самым привлекательным фантиком, гордо именующимся «Человеческое тело».

Обжигающая пошлость чая была разлита по более-менее чистым чашкам — я уже упоминал, что не слишком жалую гостей — и я, наконец, смог появиться пред взором своей непрошенной гостьи.

— Вот твой чай. Теперь… — я так и застыл с подносом в руках: девушки в комнате не было.

Чертыхнувшись, поставил поднос на пол и подошёл к столику. На его зеркальной чистоте необдуманной кляксой, невысказанным упрёком стыдливо белел тетрадный листок. Листок содержал в себе послание — всего несколько слов угловатым, по-детски крупным почерком: «Попробуй найти меня».

«Что за чёртова игра?!» — было первой мыслью, промелькнувшей в моей уставшей голове, — «Впрочем, что я теряю?»

— На самом деле, что? — я оглянулся на голос. На моей неразобранной кровати в позе лотоса сидел незнакомец средних лет. Глаза его были плотно закрыты, лицо украшала козлиная бородка и лукавая полуулыбка.

— А ты ещё кто?!

— Поосторожнее на поворотах, молодой человек! — он наконец открыл глаза, липкий ужас ящерицей прополз по позвоночнику, — Я ведь могу и обидеться.

— Обижайся сколько угодно. Твоё право. Мой дом сегодня напоминает проходной двор для таких личностей, как ты. Хотя бы представься…

— Уже лучше. Хотя обычно ко мне обращаются на вы. И молят о пощаде. Помедитировать не получилось. Кстати, из-за тебя. Поэтому перейду сразу к делу. Та, что приходила к тебе только что…

— Что с ней?

— Ничего. Она просто приснилась тебе.

— А ты мне не снишься?

— Я не снюсь. Я это ты.

Незнакомец поднялся с кровати. Подошёл ко мне, пристально вгляделся в моё лицо. Я наконец-то смог его рассмотреть: нелепый габардиновый пиджак невозможно яркого, я бы даже сказал ядовитого розового цвета, засушенная роза в петлице, алые кожаные брюки в обтяжку (я даже мог разглядеть его эрегирующий член), кислотно-зелёные ботинки. Впечатление добавляла идиотическая причёска в стиле «я у мамы вместо швабры». И это я? Хотя… Если убрать несчастную бородку, содрать пиджак, выбросить к чёрту брюки — приглушить незнакомца на несколько тонов… Получится, как ни странно, моя точная копия. Почти непередаваемое ощущение — разговор с самим собой.

— Между делом, похож… Только почему у меня такой ужасающий вид?

— Что значит, ужасающий? Ты опять хочешь меня обидеть?!

— Вовсе нет. Просто я никогда в жизни бы не позволил себе выйти в этом в свет.

— А давно ты в свете был? Сейчас только так и ходят. Впрочем, какого чёрта мы говорим о моём костюме? Сегодня же праздник. Новый Год. Лучшее время для подведения итогов, сбора камней. А уж их ты разбросал немало…

— Согласен.

— Чего ждёшь? Тебе уже нечего терять. В конце концов, если уж так припрёт, окно всегда открыто…

— Окно всегда открыто, — машинально произнёс я, а Незнакомец уже исчез, как будто и не было. Никогда.

Хотел было выйти в коридор за курткой, а выходить оказалось некуда, точнее можно было идти, куда глядят глаза. Вместе с Незнакомцем исчезли и стены моей многострадальной квартиры. Позади хищной громадой высился непроходимый лес, передо мной, насколько хватало глаз, расстилалась снежная равнина, нетронутая человеческим следом.

В антрацитовом небе смеялась Луна. Смеялась надо мной. А мне, как ни крути, нужно было куда-то идти. Неважно куда, главное — двигаться. С безжалостных небес повалил снег. Мелкой крупой, забивающейся в рот, тающей на щеках. Тонкая цепочка неуверенных следов потянулась за мной: одиночество к одиночеству притягивается. И уже не так страшно.

Сначала я провалился по колено в снег, потом по грудь. Он был такой мягкий и тёплый, словно руки тысячи женщин, жаждущих вознести твоё тело на Олимп блаженства. Вырываться из лап этих сладких обманщиц я не хотел, да и не мог… Несколько мгновений спустя я скрылся под снегом с головой.

Я знаю только то, что ничего не знаю. Повторяюсь? Ну и пусть! Кто сейчас читает древних? Это путешествие изрядно вымотало меня, я чувствовал, ещё немного и рухну без движения. Путь наверх оказался сложнее спуска. Оно всегда так бывает. Первыми на поверхности оказались глаза. Правда, увидеть я ничего не мог. Из-за снега. Затем появился нос, яростно отфыркивающийся от шаловливых снежинок. Ещё через секунду рот. Я чихнул. Да так, что по ночному небу пошли тонкие трещины — где-то далеко занимался рассвет.

А там, где был рассвет, в одной из сот муравейника было холодно. От раскрытого окна. Я не мог быть там, но всё прекрасно видел. Впрочем, мне было немного не до того — я пытался вписаться в этот мир. Который без рассвета. С треснувшим, словно кувшин с молоком, небом. Медленно и неотвратимо я поднимался из белого пепла, словно древний колосс. Одно из забытых чудес света. Или тьмы. Треснувшее небо улыбалось мне и протягивало вьюжистые руки, я хватался за них, но они постоянно выскальзывали из моих окостеневших пальцев. Ещё шаг и я уже по грудь в небе. Тысячи обманутых ласковых женщин тянут меня вниз.

А муравейник продолжает засыпать снегом. Слышен тихий поворот ключа…

— Лёшка, это я. Я звонила тебе, но ты не брал трубку. У Вучечичей были Лысовы. Танька с Машкой. Танька так потолстела! Ты даже не представляешь! Лёшка, ты чего молчишь? И почему у тебя так холодно? Лёшка? ЛЁООООШКАААА!!!

И чего так кричать? Я же здесь. Я иду. А Танька всегда была толстой. Только ты этого почему-то не замечала. Шаг. Ещё один. Всё труднее. Но я уже почти свободен. Последний рывок. Небо становится ближе. Небо становится мной. Я падаю снегом на крылья и спины машин. Освобождённым снегом.

— Не оставляй меня, Лёшка. Я одна не смогу.

Сможешь. Конечно, сможешь. И ты не одна. В расколотом небе взошло Солнце. Оно растопило снег. Сквозь мрак и горечь земли пробилось хрупкое, тонконогое чудо, подставив нежные лепестки юному светилу.

Человек в муравьиной соте, где было холодно, открыл глаза.

— Не плачь, оленёнок. Я с тобой, — рука сама поднялась и прикоснулась к лицу, фарфоровому лицу, обрамлённому медовыми локонами, — С Новым Годом. Даже если это только сон.

— Ответь мне, кто я?

— Я.

Студия была засыпана тонким слоем снега, а я, раскрасневшись от мороза, заканчивал свою новую картину. Это был портрет. Автопортрет. По крайней мере, так задумывалось изначально, но чем дольше я писал, тем больше замечал, как мужественные черты моего лица, словно бумагу разрывает лик таинственной незнакомки. Последний штрих. Подпись. Глоток шампанского.

С холста на меня смотрела юная девушка с вымораживающим взглядом голубых миндалевидных глаз, а у её ног на бордовом паласе лежала расколотая маска, в которой ещё можно было угадать черты лица, что так долго казалось моим.

Я посмотрел в зеркало и, улыбнувшись своему отражению, прошептал: «С Новым Годом, Толоконников, с новым мной».

Лишь небо пело буре в такт,

Звенели стёкла окрылённо,

В камине догорали брёвна,

На кресле прикорнул солдат.

Стояла поодаль винтовка,

Штыком буравя алебастр,

И запах астр — удушлив, тонок —

Над спящим, словно дух, витал.

Он нагонял воспоминанья.

Шум боя, острие травы,

Свинец в плечо. Упал и замер —

Казалось, вечность тишины

Прождал боец. Как только смолкло

Безумие слепой атаки,

Поднялся, взял с собой винтовку,

И дай Бог ноги! Прочь! И дальше!

В конце концов он вышел к дому,

Прошёл в распахнутые двери,

Солдата вовремя приметил,

Штык-нож всадил вражине в горло…

Лишь небо пело буре в такт.

Порой в земной обители нам тесно,

Душа крылата – ей бы улететь

За грани, в неизведанное место,

Всего то и осталось – чтоб созреть,

Подняться разумом и духом над рутиной,

Привязанностью к быту и деньгам,

К тому, что крылья вяжет паутиной,

И как магнит, привязанный к ногам!

Ищи в душе окошечко, лазейку

И прорывайся, коль готов гореть

На благо всех, свою судьбу-злодейку

Меняй не глядя, чтоб не умереть!

Клич кинут красный...

Клич кинут красный, сбита ось времён.

Нашествие химер, и гидр, и ламий.

Рыжеет киноварью небосклон,

И жатву пепла собирает пламя.

Так приходи! Корми с руки огонь,

Мир засели иными существами —

В нём будут жить умельцы в ловле снов,

Искусстве прорицаний, лунных слов:

Кентавр, и лисий маг, и вещий ворон, —

Кто слышит, как дожди идут за морем

И зреет шелест молодых лесов

Внутри заснувших под золою зёрен.

Заяц или кот

На рынке в праздник Хэллоуин зайчонка я купил

Точнее так: цыган один, его мне подарил

Просил настойчиво весьма, и денег предлагал

Чем удивил меня и я, с маржой его забрал

Пушистик беленький такой, в кармане утонул

Я притащил его домой, он руки мне лизнул

Я молоком его кормил, и клал в кроватку спать

До той поры, пока в ночи мой зайчик стал орать

Звериный грозный рык поднял в три ночи целый дом!

Соседа вусмерть напугал, тот тронулся умом

Я сам чуть дуба там ни дал, с кровати подскочил

Руками уши закрывал, и простынь обмочил.

По чесноку скажу, друзья, я в зайцах не силен

Перед глазами жизнь моя, неслась как страшный сон

Страшнее зайца зверя нет — проверено, не врут!

Не помню как включил я свет… Во зайцы ночью жгут!

Так проходили день за днем, ночами я не спал

Я думал только об одном — чтоб зайчик не рычал

И как-то раз домой придя, я понял в чем обман!

Видать не зайца, а кота подсунул мне цыган.

Но что-то шло совсем не так, мой… этот подрастал.

Через неделю как ишак по грудь мне доставал

Мешками корм кошачий жрал за день по десять раз

И чтобы спать мне не мешал — свинины целый таз

Пришлось ночами с ним гулять, держа на поводке

Я тщетно силился понять, чего досталось мне?

Он был уж ростом метра два, по всей спине шипы

На бычьей шее голова, огромные клыки!

А руки как у мужика, но раза в два крупней.

Что за порода у кота? Не знаю хоть убей!

Но это были все цветы, нагрянул месяц март.

И этот, как и все коты… вдруг начал шерсть терять.

Я думал бедный захворал, а он давай орать!

В квартире мебель стал ломать и гадить на кровать!

Пускай, хоть был не месяц май, поймал его впотьмах

И утащил к себе в сарай на сгорбленных плечах.

Той ночью полная луна светила за окном

Я спал в чем мама родила, здоровым, крепким сном

И вдруг тряхнуло дом пять раз, раздался звон стекла

Я думал, что взорвался газ и прыгнул из окна

В районе воздух сотрясал истошный визг людей

Я голый во дворе стоял средь битых кирпичей

Сарай был полностью снесен, от крыши до бревна

И был во всем виновен он — я это про кота.

Сосед на третьем этаже выращивал цветы

Они стояли на окне, видать для красоты

Мой зайчик выбил три окна, всю стену разобрал

Все ради красного цветка, который он украл

Терпенью моему конец настал в тот звездный час

Пустить кота на холодец решил я в этот раз

Накинул на него петлю, веревку где-то взял

И думал точно задушу, он так меня достал!

Тяну, а толку? Он как слон и торс как у быка

Да только то, что под хвостом — размером с два меня!

Рванулся он в ночную мглу, с той розочкой в руке

И растворился. Я не вру. Как призрак в темноте.

С тех пор я думаю всегда, в чем крылся тот обман?

Видать не зайца, а слона напарил мне цыган

Ходить на рынок не люблю, цыгане там и ложь.

А зайцев вовсе не терплю, от них впадаю в дрожь.

Котов сторонкой обхожу, вдруг среди них и мой?

Я всех святых теперь молю, чтоб не пришел домой.