Лёгкие

Здесь, если не соврать, проживает сорок четыре человечка, это не селение как есть: церкви нет; скорее лагерёк, построенный беженцами из Вьетнама после окончания войны. На карте места не найти потому, что о нём никто и не слыхал; это такое место, где вспаханные клочки земли засеяны рисом, будучи не огороженными забором. Но как красиво закатние лучи ложились на холмистые пригорки, у скопления домов с необычной крышей: помимо соломы жители накидывали гигантские, растущие в изобилии лопухи; а лучи, о коих я начал, отбрасывали от лагерька длинные чёрные тени, и от хибарок, и деревьев, и людей, с утра до вечера трудящихся над влажной почвой и давящих клещей. Не редко их можно заметить покуривающими дикую коноплю, оттого, особенно в домах стариков, всегда пахло густым, каким-то хвойно-смолистым… Курили и табак. Так что вы, находясь рядом с трудящимся мужиком этого лагерька, обязательно почуете пропитавшийся в потную кожу табачный дым.

Но отставим эти грехи: сейчас солнце, опустившись за горизонт, разольёт на небе золотисто-розовую лазурь, потом стихнет, посинеет, набухнет серым, проступят звёздочки и настанет простая летняя ночь. Жители поговорят у порога и разойдутся, чтобы плотно закрыть двери — от змей, — и занавесить окна, на которых красуются вязаные из рогожи москитные сетки; на вечер каждый, кто боялся больших комаров, конопатил окно бамбуком.

Природа тут красива и страшна: комары, которых прибивали рукой, оставляли на ладони маслянистую кровь, и ведь не зная, какую гадость они могли переносить, приходилось мыть конечности в выведенном из сахарного тростника спирте; у реки не предпочитают стираться, она слишком смежна с оранжево-серой топью; азиатская зелень, вероятно, для читателя покажется дикой (а на деле являющейся ядовитой); грибочка в лесу не найти; ярко-голубые соцветия, перемешиваясь и переплетаясь с лозой на вышине, создавали пугающую картину: рядом со съедобной ягодкой, в два пальца, свисла смертельная поганка, обведённая лиловыми лепестками и набитая белыми пучками внутри, у нас зовущаяся лисьей ягодой. Дети не могли добраться её, она росла высоко и вила такую плетень с деревьями, что отгоняла любого низкорослого азиятца; нынче на месте троп, по которым ходят женщины изо дня в день чистить бамбук, лежали застывшие, каменистые следы от колёс; кое-где копали: на краешку лагерька вырыли котлован с рыжим глиняными пластами на дне (из них пекут посуду). И ещё много могу рассказать о таком затейливом месте, как наш лагерь, не названный никак и никому не ведомый. Но перейду ко второй части рассказа, кто есть я.

Довелось мне родиться в семье скотовода и портнихи. Отца призвали, когда мне было десять годочков, и с того времени работал много и разнообразно: носить цемент, чистить обувь и даже стоять на попечении у врачей, выполняя их поручения наловить живности, например жаб, в кишащих мошкорой болотах (а бывало, меня посылали на сырые угольные жилки ловить крыс). Затем многих моих работодателей тоже призвали — остался я один, семнадцати лет, на тот час с пышной русой шевелюрой, имевший овальную, несколько дворянскую, как бы выразились за бугром, голову. Мой нос был вострым, а глаза горели предубеждением, свойственное многим детям того времени.

Таким меня подобрал от гибели мой дедушка, вернувшийся из Африки после новости о смерти моей мамы. Я вспоминаю, как он был загорел и молод, полон сил; никогда он не обделял меня похвалою, улыбка его отражала всю доброту и сливалась с косточками кулона, когда она скалил зубы. Ах, как приятно вспоминать, дорогой читатель! И хотя дедушка поведал мне трагическую правду об отце, погибшем в плену, и о матери, желавшей утопить меня после рождения, когда отец пропадал на полях, — я переносил её с надеждой; чтобы вскоре познакомиться с любовью и преклонить голову к её ногам. Это случилось, как гром среди неба, на грузовом судне, плывущем в Южную Африку поставлять цейлонский чай.

Сначала буря побудила меня спрятаться в кают-компании, где тогда засиживались дедушка и она, дочь капитана, с влажными от успевшего окропить дождя волосами, в бронзовом пальто и кожаных штанах на подвязках; острые черты лица сделали её старше, чем было на самом деле, а тоненькие бледные веснушки, россыпью покрывшие щёки, играли при улыбке. Я осмелился сесть рядом, когда дедушка позвал меня. До сих пор вижу пред собой белый пух волосиков, который она не причёсывала, робкий смех от дедушкиных слов и честный, хихикающий в ответ на мои ласки, когда мы оставались наедине. Приходилось прятаться от дедушки и её отца, который не редко глазел на море из своего кубрика.

Я был уже не ребёнком — стало мне на борту девятнадцать, и я чувствовал себя счастливым, молодым. Без смущения она целовала мои руки, а я целовал её, в порыве обещая обмолвиться сразу после прибытия в Африку, где отец хотел оставить её прислужницей знатным торговцам. И однажды на берегу пляжа брезжил рассвет, после которого я стал другим. Она, юная и властная, но такая простая, откусила персик; сок капнул на колени, она вдруг сказала: «Слава тому дню, когда меня обесточили». «Что?» — спросил я. «Теперь забей меня до смерти».

Я ожидал, дорогой читатель, как из её уст польются стихи и романтические просьбы заколоть — но она говорила бить её по животу, «чтобы бог пришёл во свидетели»… Я хотел плакать, и не медля рассёк я свою прядь волос и дал ей, в знак смирения.

Родная деревня была разграблена мародёрами, и мы кочевали. Теперь уж мне есть о чём рассказать: с того момента прошло пятьдесят лет, неповторимых, горьких и болезненных пятьдесят. Любовь всей моей жизни набралась морщин, поседела — только иногда, признаться, мимолётно увидев её, мне кажутся её волосы не седыми, а белыми, какие я имел честь трогать; паутинка рубцов на месте веснушек состарила её; про голос и говорить нечего: хриплый, уж угробленный табачком; пропала былая нежность руки, теперь ладоньки её шершавы от работы с бурьяном, но так же розовы и полны крови, как и в юности; не любит больше она вспоминать отца, может зарыдать и проклясть меня от внутреннего, не разделённого старостью, горя.

Я написал эту историю и спокойной выдохну теперь. Память оставлена. Гляжу в окошко: она топчет виноград, в фетровой шляпе, утирает пот, льющийся от солнца. Мне всё хуже. Говорю: легчает, легчает, а сам терплю боль и горюю по молодости. Лёгкие совсем не те — да заболели. Сейчас пойду и прилягу. Человек как кошка, — мяукнет у коленей — попрощается — и уйдёт. Хотя, дорогой читатель, это не совсем справедливое замечание…