Постъ

Кашель мучает изо дня в день. Как будто хочешь свернуть горы, а как будто — ничего не хочешь. Ты странно слоняешься мимо сельской церкви, держась за рёбра, и отгоняешь от себя суть пищи; внутри просыпаются различные, чаще негативные, чувства: раздражительность, усталость, скорбь, страх. С момента поста прошло три дня, которые я промучился с лишком, можно сказать, незаслуженно болезненней, чем голод даётся человеку обычно. Сначала на твои мысли наступает нога, отсоединяя тебя от суеты; но это очень кратковременно. Я даже, бывало, надеялся только на сон — то есть думал, как он приятно ляжет на усталое тело и разум. Что я получал в итоге, под конец дня, почти истративший волю? Первичную лень встать с кровати. Левую часть мою — ногу, руку и затылок — кто-то натягивал в разные стороны, потом отпускал, снова тянул, играл, щипал, и всё это мягонько, без какой-либо злости на меня.

Забываю молиться. И вы, постясь в нашей деревне, забывали бы так же; не от краха веры, но от неверия в свои силы, но от ужасной неспособности, недействительности видеть вещи значимыми. Конечно, это страшно — незачем пытаться оправдать себя, когда ты молишься через богохульную улыбку и краешком глаза поглядываешь на виноград; задерживаясь на нём, ты явно различаешь и подгнившие плоды, и мошек, ползающих там. Признаться, я никогда не сгонял их, если сам не ем, — думал, что это признак какой-то дьявольщины и, как можно догадаться, тут же вспоминал последнюю рубаху, которую я, хоть свято околевший, отдам другому ближнему.

Так, молитва во время поста приземляла меня, но проблема моя была и в том, как остро смещается угол обзора на привычные вещи. Я не был слабым, а голод был сильнее; однако я не про чревоугодие, я про слепоту разного цвета, которая накладывается на глаза и меняет представление о людях. Кому известно о резком духовном парении, тот поймёт меня далее. Он происходил, вероятно, у всех постящихся одновременно и «зажигал» нашу деревню глубоким религиозным настроением: некоторые плакали над образом, а старухи, сотни раз прошедшие это, гладили их по голове; бабы, улыбаясь, всё твердили о том, что пойдут рожать у реки, пусть и мужей к этому моменту не имели; а вот матери, не дозволявшие поститься своим детям, бывало, оставляли их дома и уходили подолгу бродить на природе — так голод перенести легче. (Дети, принимавшие яства — как раз уродил вкусный, чёрный виноград, — донимали мамок суетливостью, и покинуть их тогда виделось правильным, чистым решением.)

Вы могли бы это наблюдать, если бы жили рядом с покосившейся мельницей, церковью в два этажа, маленькими сенными домами. Светлая сторона и прикрывалась; теперь я вижу себя, стоящего у затопленного дождём рва, и стучу в двери пожилой женщины. Мне открывают, я вхожу, кланяюсь и говорю:

— Мир вашему дому.

Голос у меня сдавленный, сухой.

— Что пришли? — Женщина в платке ясно на меня смотрит.

Попросить помощи при искушении было совершенно приемлемым, и я, почти выеденный, приходил к ней.

— Садися на кухне.

Когда садился, борол вопрос о воде (женщина и не пила).

«Всем тяжко; что ж ты хотел? Молитву читай, гуляй, дома не сиди: оно давит, давит...» Так она всячески меня подбадривала, и был ей благодарен. На столе, покрытом белым полотенцем с золотыми крестами, стояла корзинка с печеньем. От этого вида набирались во рту слюни. За общением пролетело мучительного часу, что и не заметил, а выйдя от неё, я увидел радугу над кладбищем.