Про дерево

I

Когда эти девочки приходят к моему дереву и подолгу стоят под ним, смотря на меня, я обычно кидаю им смоченный водой хлеб, потом плотно закрываю двери. Наутро девочки, как правило, исчезают. После них в воздухе витает терпкий аромат женского желудка, розовая хвойная хмель.

Так было бы и сегодня, если бы не одна, которая сломала ногу и не успела убежать: она лежала своим хрупким телом, опираясь на кору моего дерева, посапывая, видимо, немного пьяная. Несмотря на тощую фигуру, она выделялась пухлыми щеками; волосы были спрятаны под шлемом, каким-то особенным, что носят девочки вроде неё.

Я не мог остановиться стонать. Мою ногу пронзил капкан — прямо возле входа в дом. Кто-то взобрался наверх, к дверям, и расплодил кругом эти ловушки. Не трудно догадаться, что раненая девочка была моей сестрой по несчастью, только вместе с этим пьяненькая и совершенно обескураженная.

Хотя поначалу я задумывался о том, чтобы вынести её за пределы дерева, сейчас — сжалился над ней, ощутив боль и мимолётный страх.

II

Я больше не буду никого жалеть. Мою рану пьют осы. Ножи в мою царскую грудь.

III

Как успеть за ними? Быстрые девчонки со здоровыми ногами. У них объективное преимущество. Путь лежит через толщу подсолнечного берёзового леса, островки, деревни, маленькие прибрежные пасеки, картины, корабли, часики наручные, покинутые кожею, обёрнутые плесенью, как сыром праздничным.

Догнал одну! Тяну за рукав, но рука никуда не двигается, ей хочется больше играть со мной, это здравомыслящее решение ребёнка, который только что пристально глядел на мой дом; они так, возможно, разведывают место для будущего поселения. Нет, этого нельзя допустить, мой дом слишком стар и служит мне не столько домом, сколько спонсором моего авторитета. Одни девочки не внимают ему, однако это исправимо.

Та бедолага с поломанной ногой лежит у дерева, я не стал её спать, я лучше спасу себя.

IV

Звёзды спустились на нитках хладной ночи. Бежать уже не было смысла, я обернулся, увидел девочку, сломавшую ногу на полпути к волшебному растворению: голень песчанится золотой искоркой, и всё повторяется. Повторюсь: нависшие звёзды как манекены пробуждали меня ото сна, держали мой дух в состоянии бодрствования, чтобы я мог продолжать погоню. Да и за собой заметил: голос истончается, мои слова заменяются воспроизводимой трелью; как бы я не хотел крикнуть громко, звуки леска одолевали меня.

Под эту какофонию одуванчиков девочки разбежались, и каждая, что важно, потеряла свой шлем — запах волос стоял в ночном липофильном воздухе разный: кто-то пахнул земляникой и только-только подкрашенной вишней; кто-то фимиам источал; кто-то потом после тяжёлой работы. Именно потому, что я не выбирал, запахи показались родны и приемлимы.

Так далёкую огласку о моём приключении получили совы. Они слетелись рябой вуалью. Они смеялись, скаля человеческие лица. Я закрывался руками, забирался под пни и ракит, бил по земле, но тихо, тихо…