Глава третья. Лефортовский университет. ч2.

Душегуб с Военно-Грузинской дороги и оружейный барон.

Следующая камера, куда отвели Каминского, размещалась на том же втором этаже, но на противоположной стороне. В камере находился только один арестант, и почему-то стояли только две койки. Стали знакомиться. Егор рассказал сокамернику в общих чертах, что делает в Лефортово. Теперь Каминский отработал своё представление до разумной лаконичности: «Егор Каминский. В Баку осуждён за шпионаж и диверсию к восьми годам строгача. В Лефортово этапирован для проведения следственных мероприятий по моему делу», хороший дал совет Егору Новиков, не дуть лишнего сокамерникам в уши о своей делюге. Парень лет двадцати шести, среднего роста, крепкий, жилистый, с тяжёлым взглядом. Он протянул Егору руку и назвался Витьком. Действительно, рукопожатие у Витька было серьёзное, как тисками. Мастер спорта по автогонкам. Кололи его по 77-й статье, бандитизм, и 102-я статья, за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, плюс, конечно, и 218-я, «оружейная» на тюремном жаргоне. Серьёзный букет, как и у Егора. На полке стояли пять двухлитровых пластиковых бутылок из-под пепси-колы, наполненные изюмом.

— Твой, Витёк, изюм? – спросил Егор.

— Нет, Макашова, – ответил Витёк.

— Того генерала Макашова, что защищал Белый Дом в октябре девяносто третьего?

— Да, его. Он вышел по амнистии, а вот его изюм те, кто попадают в эту хату, доедают. Он так завещал вертухаям. 

— Ты с ним, Витёк, сидел? – поинтересовался Каминский.

— Нет. С Руцким сидел. Когда его только доставили в Лефортово.

— Витя, а правда, что он Илью построил по стойке смирно?

— Правда! При мне было. На всю жизнь запомню. Классно он это щенка отрепал.

Вскоре Витёк рассказал Егору, за что же его конкретно держат в Лефортово. Он с братвой организовали банду и захватывали автомашины на Военно-Грузинской дороге, водителей убивали, машины и товары реализовывали. Не брезговали и легковушками с семьями. Пока ему вменяют восемнадцать эпизодов. Каминский слушал этого парня и думал: «С виду нормальный человек, а по сути, душегуб. Там же в автомобилях явно были и женщины и дети. Он же по уши в невинной крови».

— Что, следаки не могут вас прищучить? Столько жертв.

— Они же тел найти не могут. Все пропасти и ущелья вдоль дороги не обшаришь. К тому же лавины, камнепады, зверьё и падальщики. Ты же видел, что такое горы, и, конечно, знаешь. Нет тела – нет и дела. 

На допросы Витька водили в наручниках. Он сначала протягивал руки в кормушку. Конвоир застёгивал у него на руках наручники, и его конвоировали всегда два контролёра. Когда он возвращался в камеру, то опять протягивал руки в кормушку и наручники снимали.

Как-то Витя сказал Егору:

— Я заметил, что и у тебя на сопроводиловке у вертухаев красная полоса, как и у меня.

— Это что значит, Витя?

— Это значит: склонен к побегу и особо опасен при конвоировании.

— Но меня водят без браслетов и по одному. — Витя пожал только плечами.

Сразу после Нового года Егора и Витька перевели в камеру на первый этаж, у самой двери на выход из коридора. Камера оказалась по форме треугольной. Как вошли в неё, Витёк улыбнулся и сказал:

— В этой хате я уже сидел, и в неё Руцкого привели, когда повязали в Белом Доме.

— Что тебе рассказывал Руцкой интересного?

— Немного, он больше молчал, а я с ним долго не сидел. Как-то он выругался по поводу Паши-Мерседеса.

— Паша-Мерседес, а это кто такой?

— Министр обороны России Павел Грачёв. Оказывается, ворюга тот ещё. Знаешь, почему его так прозвали Паша-Мерседес? Сейчас расскажу. Как говорил Руцкой, на совещании в Министерстве обороны у Грачёва в кабинете сидели генералы, и тут его заместитель вбегает и кричит: «Паша! Мерседес!», потом увидел, что полный кабинет, и осёкся. Уж что там было не так с мерседесом, никто не понял, но Грачёва так и стали в народе называть Паша-Мерседес.

Под вечер им завели и третьего сидельца. Сразу видно, что только что закрыли, ещё издавал ароматы свободы. Молодой, лет двадцати трёх, рыхлый и самовлюблённый делец, типичный «масквач». Рыжий, наглый, приблатнённый и к тому же еврей. Обозвался Кириллом, так его, видите ли, звали на воле. Он сразу не понравился Каминскому. Оказалось, с его слов, он вместе с полковником Генерального штаба ВС России продал чеченцам целый вагон вооружения и боеприпасов, а на втором вагоне их и повязала ФСК. Этот Кирюша сказал Егору и Витьку:

— Впервые вижу людей, которым грозят расстрелы.

— Так тебе тоже немало светит. Хищение оружия организованной группой. Пятнадцать лет ломится, — сказал Витёк.

— Ничего мне не ломится. На воле такие люди привязаны, такие бабки заряжены. Мой полковник — мальчик на побегушках. Такие звёзды замазаны, что я скоро выйду на волю.

— Может, дешевле им тебя в камере удавить? Ты не думал об этом? Вот тебя и посадили в хату к двум смертникам, — еврей немного испугался, но быстро взял себя в руки и нахамил Каминскому.

Егор не стал откладывать дело в долгий ящик. Он нанёс несколько сильных ударов Кирюше по корпусу. Рыжий еврей отдышался и, лёжа на шконке, зашипел в адрес Егора:

— Я тебя ночью удушу, как ты заснёшь.

— Чего тянуть кота за хвост и ждать, пока я засну, — Каминский ещё несколько раз ударил это московское дерьмо. Витя молчал и только смотрел на экзекуцию, но видно было, что он одобряет действия Каминского. Через час распахнулась дверь камеры, и три вертухая приказали Каминскому собрать вещи. Застегнули на его запястьях браслеты. Один вертухай взял его вещи, и Каминского куда-то повели. «Вот и я узнаю, что такое карцер в Лефортово», — подумал Егор, но он ошибся. Егора привели в другую камеру на втором этаже. Правда, после этого инцидента с оружейным бароном Егора тоже стали водить по коридорам к следователю в наручниках под усиленным конвоем. Скорее всего, контролёр видел в глазок в двери, как Егор отлупил сокамерника.

Сашка-Пуля и прапорщик Виталик.

Каминский вошёл в камеру. Один из контролёров бросил матрас с вещами Егора на свободную шконку. Дверь закрылась, а Егор остался в наручниках. Открылась кормушка, и Егор просунул в неё руки. Браслеты сняли, и кормушка закрылась. Каминский, растирая руки, поздоровался с новыми сокамерниками.

— Вечер добрый в хату.

— Добрый вечер, — ответили оба сидельца.

— Будем знакомиться. Егор Каминский. Осуждён в Баку за шпионаж и диверсию к восьми годам строгача. В Лефортово этапирован для проведения следственных мероприятий по моему делу. А вы кто есть?

— Я Александр Клепиков, сижу по делу депутата Айздердзиса, — представился невысокий, полный лет тридцати мужичок.

— Виталик Филатов. Прапорщик ФАПСИ, сижу за хищение двенадцати миллионов рублей из одного московского банка, — прапорщик возрастом лет двадцати пяти, подтянутый, как и положено военным.

— Я, Саша, сидел с Сергеем Сучковым. Знаешь его?

— Да, это мой подельник. Как он?

— Его колют, но он держится. Молчит.  - Прапорщик же спросил Каминского:

— Слушай, Егор, а это что сейчас было? Тебя в браслетах привели. Вертухай тащил твою «машку». «Машкой» называли в камере матрас.

— Считают, что я склонен к побегу и особо опасен при конвоировании, вот и водят в браслетах. О драке в камере Егор не хотел говорить, это его не красило в глазах сокамерников. Не было принято в Лефортово распускать руки, это не зековская кича с её понятиями, братками, отморозками, мужиками, пассажирами и опущенными.

Каждый немного рассказал о своём деле. Выяснилось, что Саша-пуля передал помповое ружьё киллеру Михненко, который и завалил депутата. Сам Михненко был в бегах. Прапорщик Виталик со своим корешом и при помощи его биксы, работавшей в банке операционисткой, по поддельным документам, предъявив фальшивый паспорт, получил наличными двенадцать миллионов рублей. Вечером того же дня, после того, когда эта компашка обула банк, девица отправилась за покупками, а Виталий с корешом решили избавиться от компрометирующих их документов и фальшивого паспорта. Они выехали на машине в городскую парковую зону и, разложив костёр в кустиках, стали жечь бумаги. Вот при этом неблаговидном занятии их и застал патруль ПМГ. Кореш Виталика так растерялся и испугался, что тут же признался сержантам в совершенном ими преступлении. Вскоре оперативники по полной раскрутили этих неудачных мошенников. Девица и кореш теперь сидели в «Матросской тишине», а Виталика, как носителя особо секретной информации, закрыли в Лефортово. Следствие вёл молодой неопытный следователь. Дело Виталика было завершено, и началось ознакомление обвиняемого с материалами дела. Со дня на день Виталику должны были предъявить обвинительное заключение, по тюремному «объебон».

С этими сокамерниками у Каминского сложились хорошие отношения, несмотря на то, что оба были москвичи, но, правда, не коренные, а, так скажем, из лимиты. Виталик оказался интересным собеседником. Александр не зря получил погоняло «Пуля». Он оказался фанатом стрелкового оружия и постоянно в тетрадке конструировал новые образцы пуль для гладкоствольного оружия. Надо сказать, что его конструкции казались не только оригинальными, но и перспективными. Саша мог говорить о пулях и об оружии весь день и сильно расширил этими разговорами кругозор Каминского в области стрелкового оружия и физики выстрела. Он рассказывал, что как-то ночью занимался с женой сексом и вдруг соскочил с неё и сел чертить новую пулю.

Через несколько дней в хату действительно «загнали объебон Виталика». На гражданском языке: передали подследственному Филатову обвинительное заключение. Каминский уже знал от других сокамерников, что когда в камеру передают этот документ, то с согласия хозяина обвинительного заключения вся хата превращается в адвокатов. Они помогают товарищу найти слабые места или ошибки в работе следствия, что может помочь подсудимому в суде. Так произошло и в тот раз. Егор потребовал у контролёра в камеру УПК с комментариями. Вся арестантская троица стала скрупулёзно изучать обвинительное заключение. Надо сказать, что и не зря они этим делом занялись. Вскоре Каминский нашёл серьёзный просчёт в работе следователя. Грубое несоблюдение процессуальных правил. Это нарушение могло привести к развалу всего обвинения против Виталика Филатова. Егор отложил в сторону УПК и спросил Филатова:

— Виталик, как тебя опознали кассирша и менеджер банка?

— Следак показал им тот поддельный паспорт, который мы не успели сжечь, и они узнали меня по фотографии на этом паспорте.

-  Мне думается, ты сможешь на этом сыграть. На суде откажешься от всех своих показаний. Скажешь, тебя заставили себя оговорить на следствии. Принудили тебя дать показания против твоего кореша и его подруги. Ты, мол, знал этих людей. Они как-то попросили у тебя фотографию, обещая сделать тебе паспорт. Ты хотел съездить в Польшу, а тебе как сотруднику ФАПСИ нельзя за границу. Ни в какой банк ты не ездил и никаких денег в кассе банка не получал. Кассирша и менеджер опознали тебя на следственном эксперименте, потому что следак до этого показал им паспорт, в котором была вклеена твоя фотка. Об этом есть запись в деле. Вот страница и протокол опознания тебя по фото из паспорта. Согласно требованиям УПК, для опознания следователь обязан был устроить опознание в присутствии двух понятых. Предъявив свидетелям не менее трёх подставных лиц одного с тобой пола, возраста и комплекции. Допускается опознание по фотографии, если обвиняемый находится в недосягаемости для следствия. Ты же сидел в изоляторе, и ничего не мешало следаку провести опознание по закону и по всем правилам, но он и тут напортачил. Как требует УПК в этой ситуации? Предъявить для опознания не менее трёх фотографий внешне похожих людей. Это грубое нарушение УПК. Суд никогда не примет эти протоколы опознания как доказательства. Последующее опознание тебя и кассиршей, и менеджером не имеет смысла. Они же видели твоё фото на паспорте с подачи следователя. Твой следак, я тебе скажу, тот ещё баран.

Виталика вывозили три дня на суд. У парня не оказалось приличной обуви. Каминский дал ему свои туфли-мокасины. На третий день суда, когда должны были объявить приговор, Филатову тот в камеру не вернулся даже после ужина. Уже прозвучал отбой, а Виталика не было.

— Всё, посадили нашего Виталия. Не помогли ему, Егор, твои советы, — резюмировал Александр.

-  Не спеши, Саня, а то успеешь. Так говорил мой боцман Демьяныч, — успокоил сокамерника Каминский.

На следующий день, как пропал Филатов, вечером распахнулась кормушка, и на неё со стуком контролёр поставил туфли Каминского, сказав Егору:

— Твои? Забирай! Собери там вещи Филатова, которые остались. Машку скрути и постель всю.

— Куда его?

— Куда? Дома он давно. Не хотели на выходные заниматься его барахлом. Он сам пришёл и передал твои туфли с благодарностью за всё. — Егор собрал вещи Виталика и передал контролерам его постель, а когда дверь закрылась, Каминский и Клепиков обнялись, как родные. Затем положили руки на плечи друг другу и стали выплясывать джигу, точно как когда-то мичман Каминский выплясывал её на сигнальном мостике «Гирорулевого». Так Егор сдал первый экзамен в Лефортовском университете. Тюрьма — хорошая школа, берёт, правда, дорого, но объясняет доходчиво и с первого раза. 

Павел из таганских и чеченец Махарби.

Вечером на койку Виталика привели нового сокамерника. Павлова Павла Павловича. Парня лет двадцати пяти из Таганской группировки, бывшего десантника. Паша оказался вполне адекватный человек с широким кругозором. Он проходил по делу о хищении пистолетов и автоматов из оружейки одного московского военного училища. Подельниками Павлова оказались два курсанта этого же училища. Павел и два этих курсанта из подвала жилого дома, который имел общую стену с оружейкой, перфораторами просверлили сквозные отверстия. Расшатали блоки и вынули их из стены. Ну почти как Эдмунд Дантес и аббат Фариа делали подкоп из замка Иф. Только те копали руками, а эти достижение техники использовали, как ни как, конец 20-го века. Проникнув в оружейку, как сказал Павел, вынесли два мешка пистолетов Макарова и двадцать автоматов АКМ-74. Остальное оружие подожгли. Почему Павлов оказался в Лефортово, а не в «Матросской тишине»? У одного из его подельников-курсантов отец генерал МВД. Он решил, конечно, воспитать сынка и довести дело до суда, но не сгноить же своё чадо в «Матросской тишине». Поэтому и Павлов, и курсанты сидели в Лефортово. Вот только за время, что шло следствие, обгоревшие в оружейке училища, а затем уничтоженные по акту автоматы, начали стрелять в руках чеченских боевиков. Ну что тут можно сказать? Воруй, Россия, всего не украдёшь!

У Паши был большой нательный православный крест. Ему его в хату смогла загнать жена. Сам же этот крест она купила в Иерусалиме, и стоил он немалых денег. Крест же был изготовлен из странного минерала. Этот минерал менял цвет. От черно-синего до темно-красного, и менялся он в зависимости от настроения человека. Такое свойство креста поначалу казалось мистикой Каминскому и полной ерундой. Пока Егор не провел несколько экспериментов с этим крестом и сам убедился в его необычных свойствах. Если крест положить просто на шконку или на поверхность дубка, его оттенок совершенно серый. Каминский брал крест в руку и сжимал его в кулаке. Потом, по совету Павла, Егор начинал вспоминать Машеньку — свою радость, своё Солнышко, ибо более радостных мыслей, чем мысли о дочери, у него не было. Спустя пару минут Егор разжимал кулак, и крест имел ярко-красный оттенок. Затем Каминский сжимал снова кулак и думал о всякой погани и мрази. Их в его жизни было достаточно. Разжав кулак, Егор удивлялся, крест имел темно-синий оттенок. Так, с неизменным успехом, повторялось несколько раз и в другие дни. Тот же опыт проделывал и Александр, только он вспоминал вслух, и опять же цвета менялись в соответствии с эмоциональным содержанием воспоминаний. К сожалению, Сергея Верглича рядом не было, чтобы научно обосновать этот эффект неизвестного минерала.

От Павлова Каминский в беседах много узнал о службе в ВДВ, о парашютах, об особенностях проведения прыжков, о подготовке к прыжкам. Немало Паша рассказал Егору и о Таганской ОПГ. Намекая Каминскому, что после освобождения Егор может стать одним из членов этой группировки. Ему, с его знаниями и опытом шпионской и диверсионной работы, цены не будет у братвы. Паша оказался библиофилом, он быстро и много читал. Егор и Паша обсуждали многие книги, прочитанные Павлом. Егор не мог так много читать из-за слезящихся от напряжения глаз.

На очередном допросе у следователя Храпов наконец-то увидел уловку Каминского при подписях протоколов.

— Егор Анатольевич! Это Вы зачем так пишете! Думаете, я не понимаю разницы между словами «мне» и «мною»? Я Вам доверял, а Вы воспользовались моим доверием. Я думал, мы друзья?

— Ну что Вы такое говорите, Олег Васильевич! Какая дружба может быть между подследственным и следователем? Я писал то, что имело место быть. Я не читал эти протоколы, которые Вы писали. Вы их мне читали! Так что не так? Я что, солгал? Нет! Так в чем, простите за блатной лексикон, в чем «предъява»? — Храпов решил отправить Каминского на медицинское обследование по поводу болезни глаз. Сначала отвез в больничку в «Матросскую тишину». Там тюремный врач поставить диагноз не сумел. Храпов договорился об обследовании в госпитале имени Бурденко. Обследовал Каминского на новых аппаратах полковник, профессор. В итоге он пришёл к выводу, что заболевание Егора связано с глазным нервом. Стоило Каминскому испытать не только физическую нагрузку, но и эмоциональную, как положительную, так и отрицательную эмоцию, и зрение тут же падало почти до нуля. Конечно, Егор не рассказал полковнику о спичках. Каминскому было стыдно за ту минуту слабости, и он не хотел этой историей ни с кем делиться. 

В начале февраля из камеры увели Сашу Пулю. Каминский и Павлов остались в хате вдвоём, но они понимали, что это ненадолго. Паша как-то сказал:

— Хорошо бы, чтобы нам посадили в хату какого-нибудь жирного кабанчика. С бабками на воле. Может, кого-нибудь из окружения президента. Нам с тобой моей дачки, пожалуй, на двоих маловато.

— Лучше бы уж самого президента Ельцина. Давно по нему шконка плачет. Скоро Лена моя приедет в Москву с доченькой, следак обещал. Станет, Паша, полегче. Она дачку привезёт, – ответил Егор.

Третьего сидельца ждать долго не пришлось. Как-то перед самым уже отбоем в камеру завели нечто несуразное. Старика в лохмотьях! Вылитого бомжа. На ногах вместо обуви какие-то портянки из кусков пиджака. На голове норковая дорогущая шапка, а сам в рванье, в пиджаке на голое тело и в рваных грязных брюках. Ещё и чурка!

— Эй! Господа вертухаи! Он нам насекомых не принесёт в хату? Потом по всему изолятору разбегутся! Этого ещё не хватало! – наехал Павел на охранников.

— Не беспокойся, его, док проверил. Он чистый. Ты думаешь, нам нужны вши в камерах? Мы в тюрьме тоже сутками сидим, только по другую сторону дверей, чем вы. Так что будь спок. Нам и как вам ни вши, ни мандавошки не нужны, – вертухаи захлопнули дверь. Старик-чурка остался стоять посреди камеры с матрасом в руках. Он опасливо посматривал на двух русских молодых бугаев в тельняшках.

— Чего стоишь, старик? Располагайся. Будем знакомиться. Я Егор, он Паша, а тебя как величать? Откуда ты такой бомж, и ещё в Лефортово? Что, теперь бомжей с улиц будут в Лефортово сажать? Мир что ли перевернулся?

— Я из Грозного. Меня зовут Махарби. Махарби Дудаев, – в хате повисла мёртвая тишина! Егор первый пришёл в себя и спросил старика:

— Ты сказал Дудаев? Ты не тот ли…

— Да, я старший брат президента Чечни Джохара Дудаева, – ответил Махарби Дудаев. Каминский только присвистнул от удивления, Паша, усмехаясь, сказал вслух:

— Вот, Егор. Президента не нашлось, зато брат президента нашёлся. Всё как ты и заказывал, только сытнее сидеть, я думаю, нам не станет.

Старик Махарби оказался классным дедом. Он рассказал сокамерникам о том, как началась война, как бомбили федералы Грозный, как федералы положили два полка при новогоднем штурме в честь дня рождения Паши-Мерседеса. Рассказал, как его нашли в развалинах Грозного и схватили. Рассказал что у Джохара Дудаева русская жена Алла Куликова, дочь советского генерала, и у них трое детей. Получается, дети полукровки, и сам Джохар никогда не хотел войны с Россией и расцвета национализма в Чечне. Основной серый кардинал, развязавший эту бойню, был Березовский, выродок рода еврейского. Он ещё до начала войны вовсю торговал с боевиками заложниками. Надо ещё сказать, что эта первая чеченская совсем не была популярна у народа. Более того большая, часть граждан страны, на первых порах сочувствовала чеченцам.

Когда Махарби узнал, что Егор родом из Минска, он обрадовался и сказал Егору:

— Я же, Егор, автогонщик. Мы в вашем Минске были на гонках. Там отличный есть автозавод МАЗ. Ох, как мы хорошо оторвались тогда. Белорусы – отличные люди, гостеприимные, как кавказцы. Сколько я там вашей водки попил! Отличная водочка.

— Прости, Махарби! Как водка? Ты же правоверный мусульманин, и водка? Коран же запрещает пить водку! – перебил старика Каминский.

— Егор. В Коране написано, что нельзя пить вино, а про водку там нет ни слова! – Вся троица долго смеялась, как ловко выкрутился старик. Правда, как-то Егор обидел старика. Каминский слишком вульгарно высказался о намазе, который намеревался исполнять Махарби. Чеченец только укоризненно посмотрел на Каминского. Егору стало совестно за своё поведение. Он тут же извинился пред стариком. Надо сказать, что с началом полномасштабной войны в Чечне получить Коран в тюремной библиотеке стало почти невозможно. Это при том, что в каталоге значились четыре экземпляра этой священной книги. За ними выстроилась трёхзначная очередь, Коран стал самой популярной книгой в Лефортовском изоляторе.

В банный день, после душа в камере, Егор подарил старику носки и рубашку, а Паша — свои туфли и трико, не ходить же тому в одних носках и рваных брюках не май же месяц. Махарби, этот гордый чеченец, неожиданно заплакал. Егор и Паша стали его утешать, он, успокоившись, сказал им:

— Когда я вошёл в камеру и увидел вас в тельняшках, я простился с жизнью. Решил, что меня вам отдали на расправу. А вы, ребята, со мной не только своими пайками делитесь, но вот и одежду отдали. Спаси вас аллах, ребята. Пусть он вам пошлёт свободу.

— Спасибо, Махарби, за добрые слова, но я думаю, ты раньше нас будешь на свободе. Тебя обменяют на кого-нибудь из федералов, попавших в плен к твоим землякам. Я уверен, что Джохар брата в беде не оставит. Убивать тебя федералам нет смысла. Живой ты им нужнее, — успокоил старика Егор.

Махарби провёл в камере Лефортово десять дней, и на одиннадцатую ночь дверь камеры резко распахнулась. Контролёр с двумя чужими конвоирами вывели Махарби с вещами из камеры. Больше Егор не видел старика, а только слышал, что того обменяли на пленного полковника. Всё так и случилось, как и предполагал Каминский.

К празднику 23-му февраля в Москву приехали Лена и Машенька. Егору дали свидание с женой и дочерью. Машенька сильно повзрослела. Она очень обрадовалась встрече с папой. Лена привезла мужу гранат. Папа отдал его дочери, а сам налёг на тресковую печень. Съел почти половину литровой банки, а остальное решил забрать в камеру. Они спокойно общались втроём в комнате для свиданий. Папа спросил дочу, как ей Москва, и её ответ удивил его:

— Москва — это большая азбука. — Егор посмотрел на Лену, и та пояснила:

— Она учит азбуку, буквы. Вот ехали по Москве. Маша читала вывески и всякую рекламу. Вот и говорит, что Москва — большая азбука. — Егор удивился нестандартному мышлению дочери. Лена рассказала Егору, как прошёл обыск у них и изъяли гранаты.

— Маша сдружилась с Михаилом Ивановичем и не слезала с его колен. Когда положили на стол твои гранаты, то Марья, такая деловая, и говорит Трепашкину: «Дядя Миша, тебе что, гранаты нужны? Пойдем, я тебе ещё покажу, где они есть?» Я так и обомлела! Откуда у нас ещё гранаты в доме? Марья привела Трепашкина к кладовке, где свалено железо с войны, и говорит ему: «Вот, дядя Миша, бери, что тебе надо, папа не будет против. Я папе скажу, что это я тебе подарила, он не будет ругать Машу». Трепашкин меня спрашивает: «Елена Васильевна, это что такое?» Я ему говорю: «У нас музей. Дети тащат всякий военный хлам для музея. Егор Анатольевич считал, что пусть они ему приносят это железо. Он сможет разобраться, что к чему. Так безопаснее. Чем подорвутся, не дай бог». Михаил Иванович сказал, что это очень разумно.

— Что, Машенька, сдружилась с Михаилом Ивановичем? — спросил Егор дочу. Та посмотрела на маму, потом на отца и сказала ему:

— Папа, ты что, не слышал? Мама же тебе всё рассказала. — Егор в очередной раз поразился рассудительности и самостоятельности своего ребёнка. Чудо просто, а не ребёнок!

Прощаясь с семьёй и собираясь в камеру, у Егора вышел конфликт с вертухаем. Тот отказался пропустить в камеру книги, которые Лена привезла мужу. Каминский сильно вспылил и готов был перейти к резким действиям, ему уже основательно осточертел этот Лефортовский санаторий. Прежний восторг первых дней уже давно прошёл, но он не хотел пугать Машу. Пришлось уступить. Правда, когда Лена с Машей ушли, а Каминского доставили в камеру, он на следующее утро оторвался, да так, что ему довелось познакомиться с начальником тюрьмы. Тот вызвал арестованного, чтобы разобраться в конфликте. Книги Егору всё-таки передали в камеру. Храпов дал разрешение, но совершенно не понимал, на кой Каминскому понадобились «Англо-русский словаь», «Справочник по физике» и «Алгебра и начало анализа». Такие книги в тюрьме до добра не доведут, был уверен следователь, но книги всё-таки разрешил. Откуда было знать Храпову, что Каминский и Павлов уже две недели безуспешно пытаются вывести формулу объёма шара. Каждый в тюрьме сходит с ума по-своему.

Лена привезла передачку на десять килограмм. Теперь можно было более-менее сносно жить. До весны по непонятной причине Каминский и Павлов сидели в камере вдвоём. В мае Каминского перевели в другую камеру. Это сильно расстроило Егора. Паша оказался отличным человеком. С ним можно было о многом поговорить и многое обсудить. Знакомство с Павлом заставило пересмотреть отношение Егора к москвичам. Оказывается, среди них есть и порядочные люди. Не всех москвичей испортил квартирный вопрос. Наверное, только в тюремной библиотеке Лефортово в то время можно было спокойно прочитать полное издание «Мастер и Маргарита» Булгакова, изданное в Париже в 1967 году. Видимо, осталось в библиотеке изолятора после осуждения Советским, самым справедливым судом в мире, очередного диссидента.

Одноногий стукач и Фестус.

Каминский вошёл в камеру. На койке сидел мужик лет сорока и с одной ногой. Вторая была отрезана по самый пах. Так что член мужика был длинней, чем то, что осталось у него от правой его ноги. Мужик представился:

— Василий Мишкин. 

— Егор Каминский. Шпион и диверсант. — Егор был зол и расстроен тем, что пришлось покинуть старую хату. С Пашкой они просидели три месяца и привыкли друг к другу, стали как братья.

— За что сидишь, Вася? Где твоя нога? Я не думал, что таких инвалидов ещё сажают, — спросил Егор, располагаясь на шконке.

— Меня пока держат в Лефортово. Обвиняли за мошенничество с финансами. Осудили, а тут, понимаешь, мне ногу и отняли в тюрьме. Началась гангрена. Сначала палец большой на ноге. Потом по колено и потом ещё раз до самого небалуй. Теперь по амнистии к Дню Победы отпускают, как инвалида первой группы.

— Понятно. Не успели на этап отправить?

— Не успели. Скоро на свободу пойду. Вот только оформят все документы. Врачи, какое там ВТЭК, что ли, должны дать заключение, что у меня нет ноги и она не отрастёт и что я есть инвалид первой группы.

— Третий кто? 

— Скоро придёт с допроса. Увидишь. Ты, кстати, по-английски случайно не говоришь, а то я ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем.

— Тебе-то, одноногому, на хер английский, никак посольство брать решил? Есть, есть, ОБХСС, — удивлённо съязвил Каминский, вспомнив фильм «Джентльмены удачи». Одноногий не успел ответить, как отворилась дверь камеры, и в неё вошёл здоровенный молодой негр! Каминский грохнулся на шконку и только простонал:

— Дежавю! Опять негр! — Негр посмотрел на Каминского и молча прошёл к своей шконке.

— What is your name? — спросил Каминский негра. Тот расплылся в улыбке, обнажив белые, как жемчуг, бивни.

— Фестус. My name is Festus. You speak English! I'm so glad!

— Да уж как я рад тебе, чёрная обезьяна! Просто не высказать. За что мне такое наказание! Why are you in prison, Festus?

— For drugs. I was detained at Moscow Airport with cocaine, — ответил почему-то счастливый Фестус. Он наверняка соскучился по общению.

— Понятно! Драг-барон.

— No, I'm not a drug lord, just a courier. No, I'm not a drug lord, — испуганно залепетал Фестус.

— Здорово, как ты по-английски молотишь! Ты чего ему сказал, что он так испугался? Смотри, даже побледнел, — вмешался в разговор одноногий. У Егора ещё не пропало плохое настроение, и Каминский сказал Василию:

— Я ему сказал, что он наркобарон и его повесят, как в Сингапуре вешают наркокурьеров. – Мишкин засмеялся и показал негру петлю вокруг шеи, при этом вывалил язык. Негр ещё больше испугался и вопросительно посмотрел на Каминского, со страхом ожидая от него разъяснений:

— Не сцы, обезьяна, у нас не вешают, мы не Сингапур, у нас лоб зелёнкой красят. – Мишкин залился смехом, а негр, похоже, понял только слово «Сингапур», и он уж точно знал, как поступают в Сингапуре с наркокурьерами.

— We're not Singapore, we don't hang people, — уже сказал Егор негру на английском, и негр сразу повеселел. Каминский помнил ещё по Африке, как у негров быстро меняются эмоции. Фестус оказался из Нигерии. Он весело заговорил:

— Very well, this is a civilized country! This is Europe! – Егор резко его оборвал:

— They don't hang Festus in our country. We shoot drug dealers. – и Фестус замер, как мумия, и даже заплакал. Слёзы покатились по его чёрным щекам. Каминский лёг на шконку и отвернулся к стенке. Ему было по фигу, что он довёл негра до слёз. Чем больше Егор находился в тюрьме, тем меньше в нём оставалось человеческого и всё больше просыпалась звериная жестокость. Клетка она всё равно клетка, даже если и золотая.

Чтобы не скучать, Каминский решил рассказать негру историю России. Эта африканская обезьяна в своей Нигерии работала в автомастерской механиком. Егор проверил знания Фестуса в автомеханике, и они оказались очень скудные. Выяснилось, что специфика у Фестуса только по системам автозажигания. Познания в мировой истории у Фестуса были ещё скромнее, чем в автомеханике. Оказалось, эта обезьяна ни хрена не знает не то что о Великой Отечественной войне, которую выиграл великий советский народ, но и вообще о Второй Мировой войне. Каминский решил исправить такую несправедливость. Беседы Егора и Фестуса носили настолько комедийный характер, что их можно было без купюр запускать по телевидению как юмористическую программу. 

Каминский, используя русские слова, разбавив их какими-то английскими фразами и добавив русский мат, при этом яростно жестикулируя, рассказывал негру тот или иной момент из истории войны. В конце рассказа Егор спрашивал Фестуса:

— Understood? – Негр, как правило, отвечал:

— No! I didn't understand, — а что он мог сказать?

— Animal! Слушай по-новому, обезьяна тупая! – и Егор начинал заново просвещать негра. На койке до икоты ржал одноногий Вася. Да, тот ещё был цирк.

Фестус приходил с допроса и пытался рассказать Каминскому, как прошёл допрос, и искал у Егора помощи. От нечего делать Егор решил помочь Фестусу. Они даже как-то сдружились. Егор посадил негра за дубок напротив себя и заговорил с ним:

— Расскажи, Фестус, о своём деле мне. В чём тебя обвиняют, — он сказал ему это на смеси англо-русского языка и языка жестов. Как ни удивительно, но негр понял, что от него хочет Егор. Он на английском языке, кстати, английский Фестуса ещё меньше походил на английский Егора. В итоге Егор понял, что в Буэнос-Айресе Фестус получил партию кокаина и попытался доставить его в Нигерию, но в Шереметьево, где самолёт сел на дозаправку, его повязали российские таможенники. Теперь Фестусу корячилась серьёзная статья. Нужно было с неё соскакивать на менее серьёзную. Трудность в общении с Фестусом и отвратительный английский негра подтолкнул Егора на одно очень оригинальное решение. Стараясь использовать больше английских слов, так как одноногий слишком уж заинтересовался этим разговором, Егор смог объяснить Фестусу, как тому следует действовать в дальнейшем:

— Фестус, слушай сюда. Во-первых, запомни главное. Ты по национальности ибу! У ибу есть свой язык! Вот на своём родном языке ты и имеешь право, по нашим законам, давать показания. Тебе обязаны предоставить переводчика с ибу. Вопрос только, где они его найдут. Но это их проблема. Если им не хер делать и есть бабки, пусть летят в Нигерию за переводчиком, это не твоя головная боль. Во-вторых, Фестус. Ты кокаин не взял у поставщика, а купил у уличного торговца для личного потребления. Не продавать ты его вёз в Нигерию, а сам нюхать! Понял? Это позволит тебе соскочить с 15 лет до 2 лет, а это большая разница. Пока будет идти следствие, ты будешь в Лефортово сидеть. Это всяко лучше, чем в Мордовии лес валить и снег расчищать, а снега там много. Поэтому как можно тяни следствие. Время, Фестус, работает на тебя. Глядишь, отделаешься отсиженным в Лефортово. — Удивительно! После третьей попытки негр всё понял и повторил Егору всё, что он ему сказал, почти без ошибок.

Результат не заставил себя долго ждать. Как-то Фестус вернулся в камеру. Сел за дубок и попросил Егора:

— Egor! Please translate for me, — а дальше негр, как настоящий артист-подражатель, на чистом русском изобразил Каминскому слова следователя: «Фестус, еб твою мать! Где я тебе переводчика с ибу найду? Я уже троих приводил! Они ибу., но ни ты их, ни они тебя не понимают. Разный диалект, мать её эту Африку! Фестус, у меня все сроки закончились по твоему делу». Егор достиг того, чего хотел. Следствие разваливалось. У Фестуса появился реальный шанс отделаться отсиженным. Второй экзамен в тюремном университете Каминским был сдан успешно.

Фестус тоже понял, что Егор спас его. Он даже предложил Каминскому после освобождения приехать к нему в Нигерию. Он возьмёт Егора в фирму к своему отцу консультантом, и с его помощью они очень скоро станут миллионерами.

— Фестус, спасибо за предложение, но я ни хрена не смыслю в автомобилях, — ответил Егор негру на его предложения. Ответ Фестуса удивил Егора. Вот он в приемлемом переводе:

— Этого и не требуется от тебя, Егор. Главное, что ты белый человек, военный, работаешь на меня. Твоё присутствие создаст высокий имидж фирме. Тебе и делать ничего не надо, а только быть рядом с моим отцом. Когда все узнают, где мы с тобой познакомились и что ты в прошлом шпион! Контракты сами к нам потекут. Никакой криминал и рядом не появится. Они же тебя бояться будут. Русский, шпион, спецназ! Обязательно, Егор, приезжай, я тебе сразу гарантирую тысячу долларов в неделю, но это только начало! Потом с каждой сделки будем давать процент. Ты же для нас будешь как брильянт в короне моего племени. Я, между прочим, принц. Сын одного из королей народа ибу. — Вот так Егор получил очередное предложение, как устроить своё будущее после выхода из тюрьмы.

В камере находился ещё и одноногий. Этот инвалид Каминскому сразу не понравился. Слишком он мутный. Мало похож на финансиста-бухгалтера, за которого себя выдавал, а больше похож на урку, баклана, по замашкам, по выражению лица, да и по «базару». 

Как-то Мишкин спросил Каминского, с кем тот сидел. Егор назвал всех своих сокамерников.

— Сергей Новиков! Его скоро будут короновать. Видел у него на спине купола! Его погоняло «Эстонец».

— Ну а ты, Вася, с кем сидел? – спросил в свою очередь Егор, и тут одноногий поплыл:

— Да со многими. Всех так сразу и не припомнишь. — Каминский взял этот факт на заметку.

У инвалида были костыли, он на них почти не ходил. В душ на этих костылях Мишкин шёл бы полдня. Поэтому Егор таскал его у себя на горбу. Как-то после душа Егор просил у контролёра в камеру передать ему одноразовый станок для бритья. Станок дали. Егор побрился и оставил его в стаканчике от Гены-Стаканыча. Через два дня во время шмона выяснилось, что станок разломан и из него пропало лезвие! Пришлось Каминскому познакомиться с Лефортовским кумом. Опер изолятора довольно ненавязчиво наехал на Егора в комнате у оперов.

— Вы, Каминский, разломали станок?

— Нет, не я. Мне это не нужно.

— Кто тогда?

— Я не знаю кто, но выбор небогат: если не я, то или негр, или ваш стукачок. – Опер, хотя и был прожжённый оперативник, но тень пробежала по его лицу при словах Егора. Каминскому этого было достаточно. Он же, Егор, не ломал станок. Точно негру это было делать незачем, да и не умеет он этого. Остается эта одноногая урка. Вот только зачем он, сука, так поступил? В камере Егор сказал одноногому:

— Я знаю, что это ты, сука, сломал станок. Теперь на моём горбу ездить не будешь. Я тебя не сдал оперу, да и делать это было бесполезно. Ты же наседка. Под негром сидишь, а английского не знаешь. Ещё такое повторится, и пеняй на себя. Не посмотрю, что инвалид, а братва меня оправдает. Стукачка придавить не в падлу. Мне же за тебя третий расстрел не дадут.

Вскоре одноногому удалось рассорить Егора с Фестусом. Он заявил, что негр съел половину общаковой дачки и ларька. На этот раз только один Егор получал передачки и мог отовариваться в ларьке. К сожалению, Каминский не сразу разобрался и наехал на негра. Тот возмутился, и у них почти, что не дошло до рукоприкладства. Егор в мгновение прозрел. Он извинился перед Фестусом за то, что, не разобравшись, оскорбил его. Потом посмотрел на одноногого. Мишкин, скукожился на шконке и смотрел на Егора и на Фестуса, как побитая одноногая собака. У Егора не поднялась рука. Он только лишил эту одноногую крысу доппайки.

Вскоре к одноногому пришёл адвокат, и Мишкин стал предлагать Фестусу передать маляву его друзьям на свободе через своего адвоката. Вася уговаривал настойчиво Егора перевести его предложение Фестусу, хватал за руку негра и показывал на Егора. Фестус сам попросил Егора перевести ему, что хочет одноногий. Егор объяснил. Фестус сел писать маляву на свободу своим друзьям, не понимая, что тех в момент повяжут. Егор сел напротив негра. Положил ему свою ладонь на руку и тихо сказал, смотря негру в глаза:

— He's a police agent. Don't trust him. Do you understand me?

Фестус замер и пристально продолжал смотреть в глаза Егору. Потом негр смял и порвал листок, который писал, но тут же начал писать другой. Исписав его, он отдал его Мишкину. Мишкин спрятал листок, сильно его сложив, в свой единственный ботинок за прокладку, и его вскоре увели на встречу с адвокатом. Вернувшись, он показал большой палец вверх и сказал, что маляву его адвокат предаст по назначению. Фестус облегчённо улыбнулся. Егор не узнал, что написал Фестус, но на следующий день Каминского довольно бесцеремонно увели в одиночку. Видно, терпение у кума лопнуло, и Егор на этот раз перегнул палку. 

Бакинский гамбит или ва-банк.

Из одиночки Каминского привели к Храпову. Как понял Егор, следствие по делу армян подходило к концу. Егор спросил Храпова:

— Что будет дальше со мной?

— С вами, Егор Анатольевич? Я не знаю. Моё дело — следствие. Мне Вы больше не нужны. Может, в суде потребуются Ваши показания. Я не знаю, это уже дело суда. Будете дожидаться суда над Вашими коллегами, скорее всего, на зоне. Не держать же Вас в Лефортово. Слишком жирно. Может, написать прошение на имя генерального прокурора, чтобы Вам позволили отбывать свой срок в России? Вы же так настаивали на своих показаниях и не хотели прислушаться к словам разума. Вот теперь и получайте то, за что боролись.

Каминский всё сразу понял. На зоне он просто не доживёт до суда. Эти слова не напугали Егора, а только разозлили, и разозлили не на шутку. Он ничего не сказал Храпову, а когда его вернули в камеру, потребовал у вертухая бумагу для написания заявления. Принесли бумагу, и тут Егор даже растерялся! Это были фирменные бланки ФСК со всеми реквизитами в шапке, отпечатанные типографским способом. Недавно ФСК была упразднена и сформирована Федеральная служба безопасности России, ФСБ. Теперь не знали, куда девать кучу бланков ФСК, и стали их давать арестантам как писчую бумагу для заявлений. Действительно, страна непуганых идиотов!

Егор написал два заявления: одно действительно на имя генерального прокурора России, а второе — на имя начальника следственного изолятора «Лефортово» подполковника Станислава Георгиевича Подреза. Утром при обходе Каминский передал свои заявления дежурному офицеру, и на следующий день Каминского отвели к начальнику тюрьмы. Подрез предложил Егору сесть, Каминского опять перестали водить в наручниках, и спросил:

— Значит, Вы, Егор Анатольевич, требуете вернуть Вас в Баку, как и было якобы договорено между президентами Азербайджана и России?

— Да, именно так. — Ответил Егор.

— Хорошо, Каминский. Ваше заявление на имя генерального прокурора будет переслано по команде, и я думаю, мы скоро узнаем ответ. — Каминского вернули в одиночку, а через пять дней, утром сразу после завтрака, открылась дверь камеры. В неё вошёл дежурный офицер и сказал:

— Каминский, собирайте свои вещи. Вас сейчас передадут сотрудникам ФСБ. Они будут этапировать Вас в Баку.

Егор быстро собрал свои личные вещи и пошёл за дежурным по коридору. Внизу в комнате приёма арестантов его ждали Трепашкин Михаил Иванович и Витёк из «Вымпела», те ребята, которые и привезли его девять месяцев назад в Москву. Они на глазах у удивлённых охранников обнялись. Егору принесли его сумку. Она стала намного тяжелее. Лена привезла мужу вещи. Охрана даже не стала проверять вещи Каминского, и, между прочим, зря. Только это отдельный разговор.

Михаил Иванович, Виктор, Егор вышли во двор «Лефортово» и сели в комитетскую чёрную «Волгу». В машине находились ещё двое сотрудников ФСБ. Один следователь Андрей и второй тоже из «Вымпела», Валера. На воротах их проверили и сверили их лица с сопроводительными документами. Куда-то позвонили и, открыв вторые ворота, при этом закрыв первые, выпустили машину на улицы Москвы: «Всё, прощай, «Лефортово»! Спасибо за гостеприимство!» — подумал Каминский, а сам спросил Трепашкина:

— Михаил Иванович, а что, на этот раз не будет бронетехники и вертолётов?

— Нет, обойдёмся без эскорта! – сказал, смеясь, Трепашкин. 

«Волга» довольно быстро доставила своих пассажиров в аэропорт «Шереметьево», и там их ждал сюрприз! «Боинг» заходил на посадку и сбил плиту на взлётном поле. Теперь её ремонт займёт часов шесть. Чекисты — они всегда чекисты, даже если их ФСБэшниками обозвали. Они взяли две бутылки коньяка, закуси и поехали на берег подмосковного озера ждать окончания ремонта взлётной полосы. Вот такой, понимаешь, конвой у особо опасного государственного преступника Каминского.

На берегу озера хорошо расположились на чехле от машины. Разложили закуску, вот только стакан оказался один. Пили по очереди. Каждый говорил тост. Дошла очередь и до Каминского. Ему налили, как и всем! Егор взял стакан и произнёс:

— За нас, за вас и за спецназ! — Ребята одобрили его тост. Дальше начался мужской разговор. Как это принято среди мужиков. В лесу о бабах, при бабах о лесе. Егора попросили рассказать о Марине Долговой, как он проехал с ней через Чечню. Ведь теперь в Чечне шла война. Следак Андрей, выслушав рассказ о Марине и уточнив у Егора, сколько он раз пересёк Чечню, сильно удивился:

— Ты, Егор, просто счастливчик. Двенадцать раз проехать Чечню и остаться на свободе, а не оказаться в рабах у чехов! Это надо быть суперудачливым. Точно, у тебя есть ангел-хранитель. — Ещё по сто грамм накатили, и Егор спросил Виктора:

— Витя, могу я искупаться в озере?

— Иди, купайся, — отмахнулся спецназовец. Егору сразу расхотелось купаться. Вскоре Андрей стал рассказывать, как несколько лет по заданию руководства расследовал дело о покушении Фани Каплан на Ленина в 1918 году. Все замерли и открыв рот слушали Андрея:

— Я взял рентгеновский снимок грудной клетки Ленина и показал нашему врачу-эксперту. Он мне говорит: «Здесь на снимке явно видно. Стрелял либо ребёнок, либо человек с колена». Я ему: «А вы знаете, чей это снимок? Ленина!», тот очень удивился. В материалах дела на её реабилитацию утверждалось, что Каплан была почти слепая. Она не могла бы попасть в Ленина и с пяти шагов. Я же нашёл справки, что незадолго до покушения она прошла курс лечения и на момент покушения вполне могла стрелять из пистолета. Конечно же, рассказ Андрея вызвал дискуссию среди его коллег. Андрей ещё рассказал, как ему при разборе дел попалось в руки личное дело Рихарда Зорге. На этом деле на титульной странице стояла резолюция: «В разработку». Каминский вспомнил и поделился с чекистами своими знаниями, полученными из книги о Зорге:

— Когда был арестован Зорге. Он долго не сознавался, а трогать его японцы боялись, за него заступался посол Германии в Японии, и вдруг неожиданно Зорге всё признал. Не поэтому ли он так просто сломался? Видно, его наши сами и слили, возможно, готовя новую какую-то разведигру или внедрение нового агента, а Зорге так, разменная карта. Слили, чтобы сделать легенду другому «внедренцу» в ряды врагов. — Чекисты согласились с версией Каминского, слишком это смахивало на правду, на замашки их родной конторы. Постепенно заговорили о рукопашке. Егор решил показать им один удар ножом, которому его научил ветеран-разведчик и диверсант Иван Целиков. Если не знать этот удар, то его нельзя блокировать. Каминский, взяв ветку, продемонстрировал спаренный удар на спецназовце Викторе. Действительно, удар Виктор не смог с первого раза блокировать, и если бы в руках Егора был нож, а не ветка, нож, который, кстати, лежал на чехле и им резали колбасу, то Витя был бы уже мёртв. Все чекисты бросились отрабатывать друг на друге этот удар, чем напугали отдыхающих рядом мирных граждан. Время пролетело быстро, и надо было собираться на аэродром.

Без вопросов сели в «Боинг». На этот раз летели все трое в одном ряду, сидя друг возле друга, и без тротила, он остался в Москве. Самолёт легко взлетел, и появилась стюардесса, предлагая обед и, на удивление, двухсотграммовые бутылочки на выбор с вином, бренди или коньяком. 

Каминский решил приколоться. Когда стюардесса подошла к ним, он серьёзно спросил её:

— Минуточку! А за чей счёт этот банкет?

— За счёт авиакомпании, — ответила девушка, не уловив в голосе Егора ноток из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Виктор уловил шутку юмора и ответил Егору:

— Ты-то чего волнуешься? Всяк не за твой счёт! — Они втроём рассмеялись, к удивлению ничего не понимавшей стюардессы. Виктор взял вино, а Егор бренди и коньяк, вместо отказавшегося Михаила Ивановича. Обед оказался бесподобным, и тогда Виктор, нажав вызов стюардессы, попросил её:

— Девушка, а не могли бы Вы дать ещё один обед нашему другу? У Вас же явно кто-то отказался из-за качки самолёта. Понимаете, наш друг не скоро увидит такую шикарную еду, ещё лет этак шесть? – спросил Егора Виктор и посмотрел на Каминского. Стюардесса, видно, прочухала, кто эти пассажиры, и приволокла Егору ещё две порции. Каминский поблагодарил её и Виктора и с удовольствием налёг на вкуснятину. Прав был Виктор, никто не знал, удастся ли Егору ещё в своей жизни кушать, что-либо, кроме тюремной баланды.

«Боинг» не стал делать круг над Баку, а сразу лёг почти в пике и пошёл на посадку. Часть пассажиров в салоне начало мутить. Только Егор балдел! Давно он не испытывал таких ощущений! Это как на «Стрельце» в Бискае! Проходившую мимо стюардессу он спросил:

— Девушка, а где ваши пилоты проходили подготовку?

— На фирме «Боинг», — гордо ответила она Егору, а Каминский добавил:

— А я думал, они из бомбардировочной авиации. Вчера только пересели на «Боинг». Заходят на город, как для бомбометания!

Самолёт сел в аэропорту Баку, и у выхода из здания аэропорта москвичей и Каминского ждала «Волка» МНБ с Назимом и водителем. Егор, Виктор, Михаил Иванович расположились на заднем сиденье машины, и она, сорвавшись с места, понесла их в МНБ. Егор поздоровался за руку с Назимом, и сразу было видно, Назим очень рад и с удовольствием жал руку Егору. Потом, посмотрев на москвичей, произнёс:

— Егор, то оказался человеком слова и чести! У нас в министерстве почти никто не верил, что ты вернёшься. Я вот верил, Талят не сомневался, Мансуров и наш новый министр Намик Аббасов верили тебе, а знаешь, кто ему нашему министру однажды сказал: «Каминский вернётся, я в него верю!». 

— Гейдар Алиев, — спокойно сказал Егор, и Назим даже расстроился от такого ответа.

— Да он! Опять твои сны? Опять Тофик Дадашев? – растерянно спросил Назим Егора.

— Нет. На этот раз ты сам, Назим, проговорился. Ну кто может так безапелляционно говорить с министром, только президент.

— Как хорошо, Егор, что ты вернулся! – закончил разговор довольный Назим.

Каминский у входа в изолятор на улице простился с Виктором и даже обнялись с Михаилом Ивановичем. Они же оба белорусы и в прошлом военные моряки, а морская солидарность у них особая. Трепашкин Михаил Иванович! В июне 1994 года ему за пресечение диверсионно-террористической деятельности группы лиц, совершавших подрывы в Баку и на юге России, досрочно присвоили очередное звание «подполковник юстиции». Честный и неподкупный следователь, с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками, в мае 1997 года его уволили из ФСБ по сокращению штатов. На самом деле один из лучших следователей ФСБ арестовал чеченских боевиков, готовивших террористический акт в Москве, только эта банда имела покровителей в высоких коридорах на Лубянке. Та же история, что и с Егором Каминским и армянами, только на этот раз чеченские боевики, подкупившие продажных начальников из ФСБ. В 2004 году против Михаила Ивановича было состряпано уголовное дело. Ему в дом подкинули секретные материалы из ФСБ, которые он якобы копировал, и двадцать патронов. Всё как в фильме «Место встречи изменить нельзя», когда Фокс подкинул Груздеву пистолет. В случае с Трепашкиным всё оказалось ещё хуже. Суд отказался заслушать свидетельницу Марию Вратских, утверждавшую, что она видела, как вызванный сантехник заходил в домашний кабинет Трепашкина. В те дни, когда Михаил Иванович, находился под стражей, Мария Вратских была обнаружена мёртвой. Знакомый почерк, не так ли? Схожая история со свидетелем по делу Верглича. Московский окружной военный суд приговорил Трепашкина к 4 годам лишения свободы за разглашение государственной тайны и незаконное хранение патронов. 30 ноября 2007 Трепашкин Михаил Иванович вышел на свободу. Теперь он известный адвокат.

Вот только Каминский не знал, что он возвращается уж не в тот изолятор, и не в то МНБ где он провел год. Это уже была совсем другая тюрьма и другое Министерство Национальной Безопасности другого Азербайджана, Азербайджан Алиевского клана. Слишком много случилось здесь событий, пока Егор отсутствовал. Каминскому придётся снова бороться не только за свои права заключённого и за право обрести свободу, а порой и просто, чтобы остаться в живых. Только это уже другая последняя глава последней, пятой жизни шпиона Каминского.