Судьба резидента. Глава первая Выжить любой ценой.

Пятая жизнь.

Судьба резидента.

Глава первая

Выжить любой ценой.

Из тюрьмы можно выйти, из плена сбежать.

Нет только выхода из могилы

Тюремная мудрость

Следственный изолятор МНБ.

За спиной Егора захлопнулась тяжёлая, обитая железом дверь. Несколько раз с лязгом провернулся замок, а затем наступила долгожданная тишина. Егор осмотрелся. Прямоугольная, метра три на два с половиной и высотой тех же двух с половиной метров комната. На полу потёртый линолеум. Стены выкрашены масляной краской грязно-зелёного цвета. Стены и серый потолок забрызганы мелкими каплями крови. Присмотревшись, можно догадаться: здесь упорно били насосавшихся крови комаров. Справа невысокая перегородка отделяла от комнаты отхожее место, напоминавшее собой вокзальный туалет, только вместо слива из пола торчала изогнутая гусаком труба с краном. Вплотную к перегородке железная, сварная из полос и труб, голая койка. Напротив туалета фаянсовый умывальник. Под самым потолком зарешёченное стальными прутьями окно. Под этой решёткой, закрытой листом оргстекла, располагался симбиоз стола и двух сидений, сваренных из стальных уголков с прикрученными к ним болтами досками. Обстановку дополняла ниша над дверью с горящей в ней лампочкой, закрытой листом старого оргстекла. Главной фишкой интерьера являлся картонный плакат, висевший над столом. Он гласил: «Комитет Государственной Безопасности при Совете Министров Азербайджанской Советской Социалистической Республики». Посредине плаката крупным жирным шрифтом: «ПРАВИЛА». Далее по пунктам, подпунктам и главам, чего и что нельзя в следственном изоляторе КГБ.  «Просто машина времени, — подумал Егор, — и мне, похоже, из этого прошлого уже никогда не вернуться». Он присел на стальные полосы койки. Наконец закончился этот проклятый день – 7-го августа 1993 года. День, поделивший его жизнь на «до» и на «после». 

«Необходимо всё спокойно обдумать, всё вспомнить и выработать план действий на будущее. Конечно, если оно у меня, это будущее, ещё есть», — криво ухмыльнувшись, подумал Егор: «Будут бить — будем плакать. Нечего хлопать себя ушами по щекам и бить пяткой в грудь. Я пока ещё жив. Умереть большого ума не надо. Самая страшная из потерь — лишь минута страха. Всё вспомнить в деталях, с фактами и датами. Когда и почему это случилось со мной». Егор успокоился. К нему вернулись свойственные ему спокойствие и рассудительность. 

Попив воды из крана умывальника, Егор вернулся на койку и задумался: «Пока есть время, мне надо выработать позицию. Позицию, которой буду придерживаться до тех пор, пока всё не разрешится тем или иным образом. Во-первых, надо убедить азеров, что я им не враг и готов помочь уничтожить армянскую террористическую разведывательно-диверсионную сеть. Во-вторых, убедить их в своей честности и откровенности. В-третьих, убедить их в истинном моём раскаянье. Повинную голову меч не сечёт, а крови на мне нет. Что для этого что надо? Мне надо рассказать им откровенно обо всём, что я сделал в Баку, и даже о том, что намеревался сделать. Таким образом, смогу заслужить к себе доверие. Я ведь действительно намеревался явиться к ним с повинной, но не знал как. Надо убедить их в том, что я сам добровольно отказался от диверсий. Оно так и есть на самом деле. Ну хорошо, пусть и не совсем так. Мне надо обязательно всегда говорить только правду, чтобы не запутаться в противоречиях, а их, противоречий, не будет, если не врать. Надо всегда говорить только правду, чтобы однажды незаметно соврать. Главное — не сгореть на противоречиях. Возможно, у них есть и детектор лжи, полиграф. Не факт, что мне его удастся обмануть. Надо рассчитывать на то, что его у них нет, а готовиться к тому, что есть. Нужен такой ход, который заставит их поверить мне. Есть такой ход? Конечно, есть! Они ведь не знают, что я минировал этот газовый коллектор, а я им расскажу и отведу на место. Ведь там должны валяться куски от чёрного пакета. Я его заминировал, а потом решил добровольно отказаться от взрыва. Вернулся и разминировал. Таким образом добровольно отказался от диверсий в Баку. Это же почти правда! Минировал? Минировал. Забрал взрывчатку? Забрал! Отказался добровольно от противоправной деятельности? Отказался! Взрыва ведь не было? Не было! Ну а то, что я забрал её на следующий день, а не тем же вечером, этот нюанс придётся забыть и никогда не вспоминать. И последнее. В-четвёртых, убедить азеров, что я ценный для них специалист и готов с ними работать». Лязгнул замок, и дверь открылась. В камеру вошли трое охранников. Русский лейтенант, старшина, на вид старик, тоже русский, и молодой азер. В руках азера был матрас, у старика-старшины одеяло, подушка, на них стояла алюминиевая миска, в миске армейская алюминиевая кружка и ложка тоже из алюминия. Егор, сидя на койке, посмотрел на вошедших. Лейтенант, вытаращив глаза, заорал на Каминского:

— Вставать надо, когда контроллеры входят! Чего сидишь! Встать! – Надо сказать, что этот русский лейтенант был росточку от горшка два вершка. Егор ещё раз убедился в том, что чем мельче мужичок, тем он говнистее, а уж если такая лилипутина до власти дорвётся, то никому не будет от него житья. Каминский не спеша встал. Лейтенант не унимался:

— Что смотришь? На стене правила весят. К утру выучить их наизусть! Я приду утром и проверю. Если не выучишь, я тебе тогда устрою! — Двое остальных охранников молча и, похоже, неодобрительно смотрели на своего коллегу. Внезапно Каминский сжал кулаки и дёрнулся к нему. Лейтенант, как мышь, скользнул за спины товарищей и теперь, заткнувшись, смотрел оттуда на Егора. Старик-старшина неодобрительно покачал головой. Егор остановился: «Надо привыкать к такому обращению. Хотя эта легавая шавка только тявкает, а не кусает. Сразу видно, то ещё сцыкло. Если начнут бить, отвечу, и будь что будет! Лучше умереть стоя на ногах, как настоящий боец, чем жить на коленях, пресмыкаясь перед такими чурками». Молодой охранник бросил на койку матрас. Старик поставил в умывальник посуду, которую принёс, и положил на матрас одеяло и подушку. Лейтенант-маломерок держался за спинами товарищей и молчал. Видно, Егор его напугал, а осуждение его поведения другими охранниками сбило с него спесь. Старик сказал Егору:

— Утром получите постельное бельё. Сейчас ночь, и кладовщика нет. — Охранники вышли из камеры и закрыли за собой дверь. Егор не спеша постелил матрас, одеяло, подушку. Матрас оказался ватный, старый, толщиной в палец. Одеяло обычное, синее солдатское, подушка тоже ватная, вся сбитая и сырая: «По крайней мере, это лучше, чем лежать на голых металлических полосах», подумал Каминский и лёг на койку. Только он повернулся к стене, как открылась кормушка, и голос охранника приказал Каминскому:

— Не отворачиваться к стене! Лицом лежать к двери, чтобы оно было видно в глазок. – Егор повернулся на спину и, закрыв глаза, попытался уснуть. Только уснуть ему так и не удалось. Снова стукнула кормушка, и тот же голос охранника приказал:

— Подъём! У нас после подъёма спать запрещено! – Эту ночь Егор не спал и накануне в полиции метрополитена не сомкнул глаз. Егор сел на койку и стал клевать носом. Кормушка открылась снова:

— Не спать! Ещё раз сделаю замечание, свернёшь матрас. — Кормушка захлопнулась.

Каминский пересел с койки за стол. Поставил руки локтями на стол и положил голову лицом в ладони. Он так часто делал в Лиепайской школе на занятиях, когда приходил после дежурства по роте. Какое-то время ему удалось вздремнуть. Кормушка открылась, и охранник произнёс:

— Завтрак! Давай миску и кружку. – Егор встал и протянул посуду в отверстие кормушки. Охранник шлёпнул в миску полтора черпака рисовой каши и налил в кружку кипятка. На рис он положил кусок серого солдатского хлеба. Егор забрал завтрак, и кормушка захлопнулась. Каша представляла собой липкий, разваренный до клейстера рис. Хлеб был вполне съедобным. Хотя пошли третьи сутки, как Егор не ел, но есть эту хрень он не стал. Кашу ложкой из миски вычерпал в туалет и только съел кусок хлеба, запив кипятком. Миску помыл под краном, и, хотя вода была только холодная, миска отлично отмылась, потому что в каше не было ни жира, ни масла. Не прошло и получаса, как открылась дверь камеры. Егор встал. Стоявший в коридоре новый охранник сказал:

— Выходим. – Каминский вышел. Последовали снова команды, к которым Егор скоро привыкнет, будет слышать и исполнять их несколько лет:

— Лицом к стене. Руки за спину. – Охранник закрыл камеру и опять скомандовал:

— Направо. Прямо. – Егор пошёл по коридору вдоль камер. Слышно было, что в камерах находятся люди, и, похоже, их было немало. Коридор повернул налево, и Каминский опять оказался в коридоре с камерами. Прошли этот коридор, и снова поворот налево и новые камеры, а в них люди. Егор шёл по тюремному коридору вдоль камер и не знал, что сейчас в одной из них находится Софа Филькинштейн, а в другой рыдает Марина Долгова. Изолятор МНБ повторял периметр здания, то есть коридоры составляли почти замкнутое кольцо. Охранник довёл Каминского до какой-то двери и, скомандовав: «Лицом к стене», открыл дверь. Пройдя в неё, они вошли в следственный отдел МНБ. Пока Егор шёл по тюремным коридорам, в его мозгу вертелись слова песни Владимира Высоцкого: «…прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется…» Охранник скомандовал Каминскому:

— Стоять. Лицом к стене. – Затем постучал в дверь, открыв её, спросил кого-то:

— Разрешите заводить. – Потом Егору:

— Заходим в кабинет. – Каминский зашёл. Охранник положил перед сидящим за столом мужчиной в гражданке какой-то листок. Тот расписался в нём, и охранник, спросив мужчину: «Могу быть свободен?», удалился. Егор и мужчина остались в кабинете вдвоём.

— Присаживайтесь, Егор Анатольевич, – произнёс сидящий за столом и представился:

— Моя фамилия Визиров, я следователь Министерства Внутренних дел, я буду вести Ваше дело, пока мы не получим доказательств, что Вы связаны с армянской разведкой. – Егор удивлённо посмотрел на следователя и спросил:

— Какие ещё вам нужны доказательства? Справка от армян, что я на них работаю? Так отпустите меня. Я слетаю в Ереван и привезу её вам.

— Шутите! Это хорошо, но вот какое дело, Егор Анатольевич. Софа Михайловна Филькинштейн заявила на допросе, что взрывчатку Вы привезли для неё. Она намеревалась взорвать машину своего конкурента и попросила Вас достать в Москве всё для этого необходимое. Вы выполнили её просьбу. Даже передали ей взрывчатку на хранение именно в коробке для фотобумаги, и она какое-то время хранила её у себя дома. Вы сказали ей, что для организации взрыва не хватает каких-то деталей. Потом забрали взрывчатку. Не верить Софе Михайловне у нас нет оснований, не стала бы она себя оговаривать. Это же не шуточное дело. Вам и ей грозит 220 статья УК АзССР. Хранение взрывчатых веществ. Наказание до двух лет лишения свободы. Правда, сейчас в стране действует чрезвычайное положение, и срок наказания увеличен до 7 лет. Егор Анатольевич, это же не две расстрельные статьи за шпионаж и диверсию, а в условиях войны Вас запросто приговорят к расстрелу, как шпиона и диверсанта. Иначе быть и не может, но я уверен, что про шпионов Вы всё придумали. Наверное, как корреспонденту, как писателю Вам захотелось славы. Только не надо играть своей жизнью. Учитывая отсутствие у Вас судимости, статус корреспондента, добровольную выдачу взрывчатки, ну, может, и получите два года, но сможете выйти по условно\-досрочному через год и уехать к семье в Россию. Зачем Вы всё это придумали про шпионов? Испугались? Растерялись? Это бывает. Что Вы мне скажете? – следователь смотрел на Каминского. Егор молчал. Потом улыбнулся и тихо, спокойно, взвешивая каждое слово, заговорил. Ведь он практически не спал уже третьи сутки, ему было трудно не только сосредоточиться на мысли, но и просто говорить:

— Я испугался? Два года я служил в ОСНАЗе на Балтийском флоте. Я офицер, младший лейтенант, военно-морской разведчик. Инструктор разведывательной части по физподготовке и рукопашному бою. Прошёл стажировку в диверсионной части ВМФ в Парусном. У меня за плечами два дальних похода в Мозамбик и Алжир, три боевых службы в Северной Атлантике на разведывательных кораблях ОСНАЗ. Я и хотел бы испугаться, но забыл, как это делается. Всё, что сказала Софа, это правда, но только наполовину. Это я разработал операцию своего прикрытия, чтобы сойти за уголовника и получить два года за хранение взрывчатых веществ в случае провала. Я втянул в это Софу Филькинштейн. Я армянский шпион и диверсант. Мной руководит подполковник ГУНБ Армении Джан Оганесян. Более того, это я 2-го июня взорвал пассажирский вагон в отстойнике на вокзале. Могу рассказать подробно, как я готовил и провёл этот взрыв. Ещё 5-го августа я заминировал вентиль газового коллектора на проспекте Нариманова, но потом отказался от его подрыва и обезвредил фугас. Вот именно с этим фугасом меня и задержали у метро. Я хотел спрятать его в схрон и прекратить противоправную деятельность против Азербайджана. — Каминский замолчал. Следователь снял телефонную трубку и кому-то позвонил. Он долго говорил по телефону на азербайджанском языке. Из слов, звучащих одинаково на всех языках, Егор понял. Речь шла о нём и о его заявлении. Положив трубку на телефонный аппарат, следователь молча смотрел на Каминского. Вскоре дверь открылась. Какой-то сотрудник принёс кассетный магнитофон с подключенным микрофоном. Поставив магнитофон на стол и подключив его к сети, сотрудник удалился. Следователь, включив магнитофон на запись, сказал:

— Пожалуйста, Егор Анатольевич. Всё сначала и подробно. Как вы познакомились с армянами, как попали в Ереван, как они Вас завербовали и так далее, всё до дня задержания и подробно, не пропуская детали и даты. Справитесь?

— Не уверен. Я не сплю, третьи сутки и столько же не ел. Так что не уверен, хватит ли у меня сил.

— Почему не ели и главное, почему не спали?

— В этой тюрьме не дают закрыть глаза. Охранник должен видеть моё лицо, а значит, я должен таращиться на яркую лампочку целыми сутками. Попробуйте сами. Долго выдержите?

— Что тут поделать. В этом следственном изоляторе такие правила. Охрана не подчиняется следствию и уж тем более мне.

— Ну, раз такие правила и ничего нельзя поделать, то это другое дело. Хотяправила придумывают люди и в их силе, при желании, конечно, изменить эти правила. Я так устал, что если честно, то мне уже всё по барабану. Если Вы сейчас выведите меня во двор и пустите пулю мне в лоб, я даже буду рад. Поэтому, пока я не высплюсь, не отдохну и не поем нормальной пищи, а не того рисового клейстера, что мне принесли утром, никакого разговора не будет. Значит, получается, армяне победили, но что тут поделаешь, раз в этом следственном изоляторе такие правила и изменить их нельзя. Может тут кто-то тоже служит армянам, как и я. – Каминский замолчал и устало прикрыл глаза. Следователь вызвал охранника. Егор проделал заново свой путь до камеры.

Оказавшись в камере, Егор увидел на койке постельное бельё. Серое и влажное. Две простыни и вафельное армейское полотенце. Он бросил бельё на стол. Упал на койку и закрыл глаза. Егору теперь было действительно наплевать на все тюремные правила. Ему хотелось только одного: выспаться или умереть. Последняя мысль, которая мелькнула в его мозгу: «Раз эти азеры такие бараны, то пусть их в жопу и имеют армяне, они друг друга стоят, а моя жизнь на этом закончилась. Жаль, сука Джан не дал мне ампулу с ядом. Все мои мучения уже давно были бы в прошлом». Егор заснул как убитый. Он не слышал, как открывали дверь и ему налили рисовый суп в миску, положили кусок хлеба и налили в кружку кипятку. Он просто спал. Его больше ничего не волновало: ни жизнь, ни смерть. Измотанный и смертельно уставший за этот год Егор смирился со скорой смертью и уже ничего и никого не боялся.

Следователь Талят Мамедов.

Каминский проснулся, когда уже смеркалось. Сел на койке. Посмотрел на рисовый суп, налитый в миску и стоявший на столе. Тот не особо отличался от утренней каши, тот же клейстер, только разбавленный водой. Егор отправил суп следом за кашей в дырку туалета и помыл миску. Кусок хлеба за время, что Егор спал, уже подсох, а кипяток, понятное дело, остыл. Удивительно, но Егор не испытывал чувства голода. Он одно время практиковал голодание по Брэггу и знал, что при достаточном количестве тёплой воды он мог голодать до пяти суток, а сейчас пошли только третьи. Егор не стал есть хлеб, выпив воду, положил хлеб на края кружки и уставился в стену. Никаких мыслей в его голове не было, не было и никаких желаний. Открылась дверь камеры. Охранник крикнул:

— Выходим. Руки за спину. Лицом к стене. — Егор молча встал и выполнил команды. Охранник закрыл дверь камеры и повёл Егора уже знакомым ему маршрутом в следственный отдел. В итоге Каминский оказался в том же кабинете, где был утром. Следователь Визиров поинтересовался у него:

— Выспались? Покушали? Готовы давать показания? — Егор кивнул в знак согласия. Следователь включил магнитофон на запись, и Каминский начал свой рассказ — исповедь шпиона и диверсанта. Он говорил спокойно, с указанием дат, мест, с подробными деталями. Чем дольше следователь слушал Каминского, тем больше он убеждался: всё, что говорит задержанный, чистая правда, и он действительно армянский шпион и диверсант, придумать такое, да ещё с такими подробностями, невозможно. Так прошло три часа. Следователь вынул из магнитофона третью записанную кассету, предложив Егору прерваться до завтрашнего утра. Каминского отвели в камеру. Ужин, который лежал в миске, тот же рисовый клейстер, Егор, как и предыдущие порции, выбросил. Хлеб оставил на кружке, выпив только воду.

Утром дверь камеры открылась. Вошли двое охранников-азеров. Толстый неряшливый с погонами лейтенанта и молодой сержант. Егор встал.

— Ты что не кушаешь? А? Голодовку объявил? Да? Ну, так мы тебя будем кормить через толстую кишку по трубке. Хочешь попробовать? Мы тебе с голоду умереть не дадим. Что молчишь? — Егор смотрел на этого азера и молчал. Он не хотел говорить с ним. Позднее, через почти два года, Егор узнает, что имя этого дежурного по изолятору лейтенанта — Фаик Мерзоев. Он изначально невзлюбил Каминского и несколько лет донимал его угрозами и придирками, только он не знал, что не надо так вести себя с Каминским. Однажды откроется дверь камеры, и сокамерником Егора Каминского станет этот бывший вертухай, Фаик Мерзоев. Только это отдельная интересная история, и до неё далеко, а тогда Егор молча смотрел на лейтенанта и ни о чём не думал. Через час Каминского повели на допрос, но в этот раз в другой кабинет.

Кабинет, в котором оказался Егор, отличался от того, где его вчера под магнитофон допрашивал следователь из МВД. Этот был обустроен, а сидевший за столом мужчина, с виду ровесник Каминского, явно являлся хозяином этого кабинета. Охранник, а правильно называть его контролёр, отметив «сопроводиловку», ушёл, оставив Каминского наедине с хозяином кабинета. Последний предложил Егору сесть на стул у стола и представился:

— Старший следователь по особо важным делам следственного отдела МНБ Азербайджанской Республики, капитан юстиции Талят Мамедов. Вы же Каминский Егор Анатольевич. Верно?

— Да, верно, — ответил Каминский и стал разглядывать следователя. Тот, в свою очередь, тоже изучал подследственного. Через минуту молчание прервал следователь.

— Я назначен старшим следственной группы по Вашему делу. Вам вскоре будет предъявлено обвинение по статье 220, в незаконном хранении взрывчатых веществ. Вот что я хочу тебе сказать, Егор. Ты не против, если мы сразу перейдём на «ты»? — Егор утвердительно кивнул, Талят продолжил:

— Я закончил МГУ, потом институт Андропова. Что я этим хочу сказать? Я веду дела честно и добросовестно. Не фальсифицирую ни факты, ни доказательства. Понимаешь, дела, которые ведёт КГБ, теперь МНБ, хранятся вечно, и я не хочу, чтобы моих детей или внуков потом тыкали носами в эти дела и говорили: «Смотрите, чем занимался ваш отец или дед. Дела стряпал на невинных людей». Ты меня понимаешь? Не хочу, чтобы со мной повторилось то, что было ещё недавно, после развала Союза. Поэтому давай договоримся. Я следователь, ты подследственный, но ничего не мешает нам оставаться порядочными людьми. Знаешь, Егор, жизнь — она такая необычная штука, и то, что я тебя допрашиваю здесь, в Баку, а не ты меня в Москве, это просто игра случая. Согласен?

— Конечно, согласен. Такой подход мне импонирует, и я, в свою очередь, обещаю тебе тоже оставаться до конца порядочным человеком.

— Ну вот и договорились, а теперь давай работать. Начнём. Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, национальность и остальные биографические данные. — Этот первый допрос уже следователем МНБ длился до ужина. Талят печатал показания Егора на печатной машинке, на этот раз уже в протокол. Ближе к ужину Каминский прочитал протокол своего допроса. Всё было верно отпечатано, так как он и говорил. На последней странице протокола Егор собственноручно написал: «С моих слов записано верно, мною прочитано. Замечаний и добавлений не имею» и расписался, поставив дату. Талят вызвал контролёра, и, пока его ждали, Мамедов обратился к Каминскому:

— Тебе завтра предоставят адвоката. Ты не обижайся и пойми меня верно, но завтра будет проведена психологическая экспертиза. Это требование УПК. Хочу тебе сказать, что здесь, в МНБ, к тебе неоднозначное отношение. Кто-то считает тебя фантазёром, а есть и такие, кто желает тебя поставить к стенке без суда и следствия. Поэтому нам с тобой нужно доказать, что ты говоришь правду и очень важную правду для нашей страны.

— У вас, Талят, есть полиграф? Я согласен его пройти. Может, так сможем доказать многим неверующим, что я не выдумываю ничего, — следователь только улыбнулся и тихо ответил Егору:

— Полиграф? Смеёшься? Тут нет даже компьютеров. Вот на машинке печатаю, как ты видишь. А может, давай я приглашу гипнотизёра? У нас есть в штате такой специалист. Согласен?

— Я-то согласен, но хочу тебя сразу предупредить, Талят, я не поддаюсь гипнозу. Хотя, давай попробуем, даже интересно. Завтра приглашай своего специалиста-гипнотизёра. — Появился контролёр и повёл Егора в камеру. Успели до ужина. Егор съел три куска хлеба с кипятком, отправив рисовый клейстер в дырку туалета. Спал Егор спокойно. Его не заставляли больше лежать на спине лицом к яркой лампе, горевшей всю ночь. Видно, следователь всё-таки добился, чтобы Каминского не дёргали.

На следующий день сразу после завтрака, снова рисового клейстера, который Егор уже по традиции спустил в туалет, его отвели на допрос к Таляту Мамедову. В кабинете у следователя уже сидели трое, врачи-психиатры. Егор расположился на стуле за столом напротив их. Врачи задали ему только несколько вопросов: имя, фамилия, где живёт постоянно и понимает ли, где он находится. Егор ответил на эти вопросы и заинтересованно ждал продолжения, но ничего больше не было. Врачи встали, попрощались с Егором и Талятом, пообещав последнему вскоре прислать заключение, и вышли из кабинета. Егор был разочарован таким поворотом, он ждал большего. Талят приготовился продолжать допрос, прерванный вчера, но в кабинет вошёл мужчина лет сорока. Он, не представляясь, присел у стеночки на стуле и стал наблюдать за Егором. Талят вставил лист протокола в печатную машинку, заполнив шапку протокола, посмотрел вопросительно на мужчину. Тот поднялся со стула и сказал Таляту:

— Нет, Талят. Этот парень не поддаётся гипнозу. Ничем не могу тебе помочь, — не прощаясь, впрочем, как до этого и не здороваясь, покинул кабинет. Каминский и следователь Мамедов продолжили писать протокол допроса. На обед Егор идти не захотел, заявив Таляту:

— Я ещё не готов жрать тот клейстер, которым кормят меня в камере, – тогда Талят кому-то позвонил. В кабинет вошёл ещё один сотрудник следственного отдела. Талят представил Егору вошедшего:

— Знакомьтесь. Это Егор Каминский, а это следователь Джаваншир Аскеров, он входит в следственную группу по твоему делу. Джаваншир, не мог бы ты принести нам чего-нибудь из буфета, перекусить, а я чаёк поставлю. – Аскеров вышел. Талят опустил в литровую банку кипятильник и засыпал чай в заварочник. Пока вода в банке готовилась закипеть, вернулся Джаваншир. Он принёс бутерброды с сыром и маслом на французских багетах. Заварили чай и расположились за столом на перекус, как добрые знакомые. Только стали есть, в кабинет вошёл мужчина возрастом постарше всех. Джаваншир и Талят встали, встал и Егор: «Видно, начальник их», подумал он. Вошедший начальник, окинув присутствующих взглядом, подошёл к столу. Взял бутерброд. Посмотрев внимательно на Каминского, неожиданно протянул ему руку для рукопожатия, представившись:

— Начальник следственного отдела МНБ, полковник Мансуров, а ты и есть тот корреспондент газеты, армянский шпион, Егор Каминский, так?

— Так. – Ответил Егор. Мансуров откусил бутерброд и, поморщившись, сказал:

— Сразу видно, из нашего буфета. Хорошо кушайте, не буду мешать, — и с бутербродом покинул кабинет. Не так Егор представлял себе свой плен и допросы в азербайджанском МНБ. Он готовился к пыткам, издевательствам, оскорблениям. Ничего подобного и рядом не было: «Может, это только начало, чтобы расслабить мою волю, а потом всё начнётся и мало мне не покажется», подумал он, запивая бутерброд вкуснейшим чайком с сахаром. 

После перекуса Джаваншир ушёл. Егор и Талят продолжили писать протокол допроса. В двери постучали. После разрешения дверь открылась, и в кабинет вошел невысокий, еврейской внешности, пожилой мужчина. Талят, протягивая руку для приветствия, поднялся навстречу ему и сказал:

— Прошу Вас, прошу, Лев Давидович. Проходите. Ваш подзащитный вот пред Вами. Знакомьтесь.

— Жуковицкий Лев Давыдович, адвокат, а Вы, молодой человек, и есть Егор Каминский! Очень рад знакомству, — Каминский и Жуковицкий обменялись рукопожатиями, и Егор спросил:

— Вы, Лев Давыдович, поляк?

-Нет, еврей, – ответил адвокат, и на лице Егора отразилось искреннее удивление. От Жуковицкого не ускользнула эта эмоция Егора, и он спросил его:

— Вы удивлены тем, что я еврей? Имеете что-то против евреев?

— Нет, не имею, но действительно удивлён. Это первый случай в моей жизни, когда еврей так смело и свободно заявляет, что он еврей.

— Это, молодой человек, Баку, в нём проживают люди более тридцати национальностей, и, поверьте мне на слово, они чувствуют себя в Баку одинаково свободно, а некоторые даже и хорошо.

— Значит, Вы, Лев Давыдович, будете меня защищать?

— Можно сказать и так. Только лучший защитник для себя это Вы сами, Егор, а я буду следить за соблюдением законности в отношении Вас при ведении предварительного следствия и, конечно же, во время суда.

— Лев Давыдович, вот протокол вчерашний и сегодня сейчас закончим с Егором. Подпишете их? – обратился Талят к адвокату.- Подпишу Талят, если Егор не возражает, и у него нет претензий к Вам. Всё хорошо Егор Анатольевич? Нет претензий к ведению следствия и к содержанию протоколов?

— Нет. Всё в порядке, Лев Давыдович, можете спокойно подписывать. – Жуковицкий подписал оба протокола, хотя второй ещё не был закончен. Раскланявшись, старик удалился. Вскоре и Талят закончил печатать второй протокол, Егор, как и вчера, расписался в нём. 

Егор постепенно начал есть рисовую кашу, которую давали в изоляторе. Правда, ел через силу, чтобы как-то поддерживать силы. На следующем допросе, в присутствии адвоката Жуковицкого, разговор пошёл о тех людях, с которыми Егор контактировал в Баку. В первую очередь о Филькинштейн и Долговой. Каминский потребовал от следователя отдельно внести в протокол:

— Ни Филькинштейн, ни Долгова, ни кто-то иной из моих контактов в Баку не знали, кто я есть на самом деле. Иначе я уже давно бы провалился. Они даже не догадывались, что я связан с армянской разведкой. Филькинштейн не видела саму взрывчатку. Она не открыла пачку. То, что там лежит взрывчатка, она знала только с моих слов. Вполне могла и не поверить. Не поверила же мне Марина Долгова в Минеральных Водах. — Каминского в этом поддержал и адвокат Жуковицкий. Талят внёс заявление Каминского в протокол, при этом сказав ему:

— Егор, а не пытаешься ли ты их выгородить?

— Талят! Я сдаю вам армянскую агентурную сеть, сотрудников российского КГБ, в конце концов, себя подставляю под расстрел. Неужели ты думаешь, я пожалел бы каких-то предателей?

— Кстати, а Софа тебя защищает. Не верит, что ты шпион. Утверждает, что это наша провокация. Она здесь, в изоляторе, в камере. Держится молодцом, а вот Долгова рыдает днями. Ты не переживай, их обеих сегодня отпустим на подписку.

— А Марина Ветрова, она-то чего не пришла на встречу? – спросил Егор Талята.

— Она пришла. Только тебя уже задержали. Она, видишь ли, решила голову помыть и поэтому опоздала на свидание, — смеясь, сказал Талят. Жуковицкий только развёл руи, смотря на Каминского, а Егор, сплюнув, произнёс:

— Вот же дура! Волос длинный, ум короткий. Ну как разведку колоть с такими курицами? – все трое засмеялись. Надо сказать, что после случая с Мариной Ветровой у Каминского на всю оставшуюся жизнь сохранилась фобия. Если кто-то, невзирая на пол, возраст, цель встречи, опаздывал, то с этим человеком Егор больше никаких дел не имел.

— Среди моих знакомых на вербовку напрашивался только Заур. Такой проходимец, пробы ставить негде, но трус и слишком продажный. Он и меня тут же перепродал бы вам.

— Но ты же его не завербовал? Значит, и инкриминировать ему следствие ничего не может, — встал на защиту Заура Лев Давыдович. 

Прошло десять дней с момента задержания Каминского, и по УПК пришло время предъявить ему обвинение. В кабинете начальника следственного отдела МНБ Мансурова, в присутствии адвоката Жуковицкого, следователь Мамедов предъявил Егору Каминскому обвинение по статье 220-й ещё действующего на тот момент Уголовного Кодекса АзССР «незаконное хранение взрывчатых веществ». Теперь Егор из подозреваемого перешёл в статус обвиняемого. Если дело дойдёт до суда, он станет подсудимым. Если суд его осудит, то – осуждённым. Вот такие метаморфозы, и с каждой Егор становился всё дальше от свободы и всё ближе к зоне.

На очередном допросе Талят положил на стол пачку фотографий. Это были снимки, отпечатанные с плёнок Каминского. Попросил Егора прокомментировать, что на них снято. Егор пересмотрел снимки и отложил несколько.

— Вот эти имеют значение. Остальные. Так, для фона, мишура, чтобы замаскировать важные кадры.

— А на важных что снято? — Егор стал по очереди показывать Таляту отобранные им отпечатки и комментировать их:

— Здесь объекты для диверсий. Газопровод у полицейского участка. Вентиль коллектора.Кабеля на вокзале. Здесь сын Марины Долговой на фоне плит, в которых я намеревался спрятать взрывчатку вечером 6-го августа. Телефонная будка, в её потолке можно оборудовать почтовый ящик.

— А это кто? Что за пожилой мужчина в медицинском костюме?

— Это Тофик Дадашев. Я у него 3 августа брал интервью.

— Да ты что! Сам Тофик Дадашев? Ты знаком с ним? Ты хоть знаешь, кто он? Ничего себе!

— Да знаю. Нам много о нём рассказывали ещё, когда я служил в ОСНАЗ.

— И он тебя не расколол? Невероятно!

— Как видишь. Вы же меня взяли не по его наводке.

— Слушай, Егор, а чего ты к нему попёрся? Ты же знал о его способностях и пошёл всё-таки. Зачем?

-Хотел я, Талят, себя проверить. Если он меня не расколет, значит, я чего-то стою в разведке, а если расколет, то и не фиг мне этим и заниматься, значит, не гожусь.

— Ну ты и даёшь. Так рисковать.

— Кто, Талят, не рискует, тот не пьёт шампанского.

— Ты, если верить Софе и её работникам, без шампанского и дня не мог прожить.

Каминского увели на обед в камеру. Талят Мамедов тоже отправился в буфет перекусить и там, в буфете, рассказал Джаванширу и ещё одному следователю, входящему в его следственную группу по делу Каминского, о встрече Егора с Тофиком Дадашевым. После обеда закончить допрос у Талята не получилось. Как только привели Каминского, в кабинет к следователю Мамедову началось паломничество сотрудников МНБ, от следователей до оперативников. Все хотели послушать, как Егор Каминский брал интервью у Тофика Дадашева. Фото Дадашева, четыре отпечатка с разных ракурсов, расхватали сразу, едва не переругавшись из-за них. Пришлось Егору с блокнотом в руках, где он записывал ответы Тофика, почти час рассказывать чекистам о самой встрече, о Тофике, а главное, о его пророчестве, о скором окончании войны.

Следственные эксперименты.

От допросов следствие перешло к следственным экспериментам. Это следственное действие, воспроизводящее обстановку, обстоятельства совершения преступления.

Следователи Талят Мамедов и Джаваншир Аскеров, двое оперативников, видеооператор МНБ, двое понятых и Егор Каминский выехали на места преступных действий обвиняемого.

В первый день Каминский рассказал и показал на месте, как намеривался взорвать газопровод у полицейского участка и в последний момент отказался. Потом переехали к вентилю газового коллектора на проспекте Нариманова. У вентиля нашли обрывки чёрного бумажного пакета от фотобумаги, в котором лежал фугас.

На следующий день в том же составе отправились на Бакинский железнодорожный вокзал. Вокзал — место людное, и поэтому привлекли транспортную полицию и местных полицейских для очистки территории от зевак. На тот момент арест Егора ещё удавалось держать в относительном секрете. Каминский стал рассказывать о том, как он планировал заминировать электрические кабеля и затем сообщить в полицию о минировании. Тут он увидел в оцеплении своего старого знакомого, капитана Мамедова. Того участкового, который пытался вымогать у него деньги в гостинице, шантажируя интимной связью с Мариной Долговой. Егор был прикован наручником к оперативнику Намику, одному из тех, кто забирал его из МВД. Егор левой рукой, ладошкой, поприветствовал капитана полиции Мамедова и радостно крикнул ему:

— Друг мой, участковый Мамедов! Чего скромничаешь? Не нужны уже деньги, а? Участковый Мамедов тоже узнал Каминского и впал в ступор. Талят скомандовал Джаванширу и второму оперу Аслану:

— Сюда этого борова! Быстро! — и, повернувшись к Егору, спросил его:

— Ещё один твой контакт?

— Нет! Обычный вымогатель в погонах капитана. Решил поживиться. Вымогал деньги у меня и у Марины Долговой, шантажируя нас в гостинице «Баку», обвиняя Марину в занятии проституцией, — опер Аслан и Джаваншир уже подвели капитана Мамедова, и тот слышал, что сказал о нем Егор. Талят спросил полицейского:

— Знаешь этого гражданина? При каких обстоятельствах познакомились? Тебе известно, что он армянский шпион и террорист? – участковый завис и стал, как хамелеон, меняться в лице. Талят махнул рукой и скомандовал капитану:

— Пошёл назад в оцепление, баран, — пошатываясь, участковый ушёл, но не встал в оцепление, а совсем ушёл в здание ж/д вокзала.

Завершив съёмку у электрических кабелей, следственная группа Мамедова переместилась в отстойник, где Каминский 2-го июня взорвал пассажирский вагон. Понятное дело, вагона уже не было, но место Егор показал точно, хотя и на земле ничего особенно не указывало на произошедший здесь взрыв. Мусор валялся, как и везде. Каминский подробно рассказал, как он шёл к месту диверсии. На другом вагоне продемонстрировал, куда положил фугас. Всё совпало до мелочей. Стали собираться обратно в МНБ. Каминский, стоя рядом с Талятом Мамедовым, тихо спросил его:

— Разреши спросить. Что у вас, Талят, было наработано по этому взрыву?

— Ничего. Мы им не занимались.

— Как так? — искренне удивился Егор.

— Полиция вела следствие. Они даже уже арестовали исполнителя этого подрыва вагона. По их версии. Два бригадира не поделили должность начальника поезда. Одного сняли, другого назначили. Вот обиженный, в отместку своему более удачному коллеге, и взорвал вагон. Он даже уже признался в совершенном им преступлении. Так что ты его от тюрьмы спас.

Егор и Намик отошли в сторону от следственной группы. Решили покурить. Оперативник угостил Егора сигаретой. Каминский стоял прикованный наручником к Намику. Егор неожиданно почувствовал смертельную усталость. На него внезапно накатило полное безразличие к своей жизни. Такая безнадёга, будто бы из него, как из воздушного шарика, выпустили воздух. Егор и Намик стояли на путях, а от вокзала, набирая скорость, по соседнему пути приближалась электричка. Егор посмотрел в глаза оперативнику и, сильно схватив его за руки, прижал к себе. Оперативник, немного младше по возрасту Егора, был физически, конечно, значительно слабее бугая Каминского. Егор, не мигая, смотрел в глаза этого парня и решил броситься вместе с ним на соседний путь под колёса несущегося на них локомотива электрички. Намик всё понял. У него расширились зрачки, побелело лицо. Время для Каминского снова остановилось. Только на этот раз Егор вспомнил, как этот Намик рассказывал ему о своей семье, о чудо доченьке, ровеснице его Машеньки, как они с ним ели один чебурек на двоих и запивали одной бутылкой пепси-колы. Каминский, не выпуская рук Намика, всё-таки сделал шаг в сторону. В сторону от несущейся на них электрички. Их оглушил её гудок и обдал воздушный вихрь пролетавших рядом, в каком-то метре, вагонов. Они так и стояли, смотря друг другу в глаза, шпион и контрразведчик, пока электричка не скрылась за поворотом пути. Егор отпустил руки Намика. Намик тихо сказал Егору:

— Спасибо. – Каминский ничего не ответил. К ним подошли остальные участники следственного эксперимента. Талят, улыбаясь, сказал Каминскому:

— Твоего друга участкового, капитана Мамедова, забрала скорая с вокзала. Инфаркт. Он, похоже, до смерти испугался. Задержи он тебя тогда, смотришь, и героем стал бы.

— Не было тогда при мне ничего, что могло бы меня скомпрометировать. Хотя, конечно, знакомство с полицией в мои планы не входило.

Затем они все направились к стоявшим на улице машинам, чтобы ехать в МНБ.

«Кинжал Шамиля».

Основные следственные мероприятия с участием Егора Каминского были закончены. Оставались экспертизы, допросы свидетелей, очные ставки, но общая картина противоправной деятельности армянского шпиона и диверсанта Каминского была следствию ясна. Уже ни у кого в МНБ не оставалось сомнения, что Каминский действительно есть тот, за кого он себя выдаёт. Завербованный ГУНБ Армении шпион и диверсант. В кабинете начальника следственного отдела МНБ Мансурова собрались на совещание: сам Мансуров, следователь Талят Мамедов, начальник отдела контрразведки МНБ, который выезжал в МВД за Каминским, два его опера, Намик и Назим, тоже 7-го августа прибывшие в МВД. 

Контролёр изолятора привёл Егора Каминского. Все присутствующие расселись вокруг стола, чтобы решить, как поступать им дальше. Начал Мансуров.

-Следственные действия показали, Егор, что Вы, Егор Каминский, действительно добровольно отказались от дальнейших противоправных действий против Республики Азербайджан, но за содеянное Вам всё равно придётся отвечать. Отвечать по всей строгости наших законов. Шпионаж, статья 58, и диверсия, статья 62, это очень серьёзные статьи Уголовного Кодекса. Это статьи, которые предусматривают высшую меру наказания – расстрел. Тем более Вы спланировали диверсионную операцию, способную нанести Республике огромный экономический и политический урон. Дестабилизировать обстановку в стране. В стране, ведущей справедливую войну за свои территории. Хорошо, что отказались от этого плана добровольно. Меру наказания определит суд. Но у нас есть к Вам предложение, которое позволит подумать о смягчении приговора для Вас. — Мансуров замолчал. Начальник контрразведки, улыбаясь, посмотрел на довольного Мансурова, ещё бы, такой спич он только что выдал, и обратился к Каминскому:

— Ты ведь отказался от своего плана? Почему?

— Мне лично ничего плохого азербайджанцы не сделали. Я не хочу быть врагом для этого народа. Подумывал уже прийти к вам.

— Так почему не пришёл? Не решился?

— Меня случайно задержали. Может, вы просто поспешили с моим арестом. Мне нужно было время, чтобы решиться. Да и не имел я выходов на вас, — ответил Егор и опять удивился, как его судьба сейчас тесно, почти дословно, переплетается с сюжетом фильма «Судьба резидента». Начальник контрразведки сменил и тон разговора, и тему. Он спросил Каминского по-деловому:

— Когда Джан ждёт тебя, Егор, в Москве?

— В этот раз мы не определяли срок. Встреча должна состояться после взрыва газопровода. Я позвоню накануне приезда в Москву Евгению Викторовичу и сообщу ему, когда планирую приехать. Он передаст Джану.

— Джан потерял к тебе интерес в последнее время?

— Да. У него, со слов того же Бориса, появился более перспективный и менее щепетильный агент. Джану нужны взрывы и лучше с человеческими жертвами в самом Баку.

— Ты сможешь позвонить Рудобольскому и сказать ему, что пока задерживаешься в Баку и уже подготовил подрыв газового коллектора.

— Конечно, смогу. Только звонить нужно не из МНБ. Сейчас в Москве появились телефоны с определителем номера. Возможно, такой есть и у Евгения Викторовича дома, он полковник КГБ. Он, так же как и Вы, сможет по первым трём цифрам определить, что звонят из МНБ.

— Не определит. Хотя мысль трезвая и разумная. Значит, позвоним из кабинета начальника нашего следственного изолятора. Там второй городской телефон недавно поставили, а номер передали какого-то жителя Баку.

— Вот ещё что. Когда я в Москве сказал Джану о взрыве вагона на вокзале. Он накинулся на меня с претензией, что я взорвал какой-то туалет на запасных путях. Это же ведь так и есть. Я сам не знал о результатах взрыва, а он знал. Значит, у него есть источник в Баку. Информированный источник. Раз МНБ не занималось этим взрывом, значит, крот не в МНБ, а, скорее всего, в полиции.

— Ты почему на допросе об этом молчал! – накинулся на Егора следователь Мамедов.

— Просто забыл и не придал значения, — парировал Каминский.

— Ты? Забыл? Кому ты это говоришь? Придержал на всякий случай, так?

— Да, так, — согласился Каминский.

— Ну и что ты ещё придержал? — уже с ехидцей спросил Талят.

— Кое-что. Вы мне, видите ли, не доверяли, а почему я вам должен был доверять? Выжмете меня как лимон и шлёпнете? Я смерти не боюсь, но мне с этой сукой Джаном, ишаком безмозглым и сволочью, нужно посчитаться, а из вашей внутренней тюрьмы сделать это проблематично. Похоже, наши цели в отношении Джана совпадают? Так давайте действовать заодно.

— Успокойся, Талят, он ведь прав. А ты, Егор Анатольевич, не так прост, как кажешься на первый взгляд, – вмешался начальник отдела контрразведки и добавил:

— Раз нашли консенсус, как говорил Михаил Сергеевич, пошли к начальнику тюрьмы, будем от него звонить. 

Впервые Каминский шел по коридорам изолятора, не склонив голову и не держа руки за спиной, а в окружении двух полковников, оперов и следователя. Контролёры в коридоре вытягивались в струнку перед начальством, получается, и перед арестантом Каминским. Забавно, наверное, это выглядело со стороны. Это дефиле по тюремным коридорам в кабинет начальника тюрьмы прилично изменило отношение охраны к Егору. Потом он уже внаглую спал днём, и его никто, за исключением лилипута-лейтенанта, не дёргал. Этот сморчок постоянно напрашивался на конфликт с Каминским, и надо сказать, что всё-таки напросился.

Вошли в кабинет начальника тюрьмы. Начальник контрразведки попросил его на время покинуть свой рабочий кабинет. Тот вышел. Уже был вечер, и надеялись, что Рудоболький окажется дома. Дозвонились до Москвы довольно быстро. На другом конце провода сняли трубку.

— Евгений Викторович, здравствуйте! Это Егор Каминский! Передайте Джану, что я буду в Москве в начале октября. Его поручение я скоро выполню. Место для пикника уже подобрал, и скоро будут готовы шашлыки. — Каминский положил трубку на рычаг аппарата. Игра двух разведок началась! Участники этой операции вернулись в кабинет Мансурова. 

Решили перекурить, и пришлось открыть окно в кабинете. С улицы ворвался шум вечернего города. Егор загрустил. У него вновь испортилось настроение. Затянувшись сигаретой, он решил испортить настроение и остальным.

— Скажите, товарищи чекисты, так как «господа чекисты» звучит глупо. Вы слышали что-нибудь о сигнале работы под контролем? — Все, от начальника контрразведки до оперов, опустили руки с сигаретами и уставились на Каминского, они ждали от него продолжения, опасаясь, что Каминский их всё-таки провёл.

— Ещё один факт, придержанный на всякий случай? – спросил Талят, а начальник контрразведки только и смог сказать.

— Говори уже, не томи. Был такой сигнал? Наверняка контрольное слово. Это слово «шашлык»?

— Нет, это слово «коньяк», – присутствующие облегчённо выдохнули, а оперативник Назим сказал, обращаясь к Каминскому:

— Ну и шуточки у тебя, товарищ шпион. Не даешь даже спокойно покурить. Того и жди от тебя очередного сюрприза.

Снова расселись вокруг стола. Начальник контрразведки спросил Каминского:

— Скажи, Егор, а сможешь ты выманить этого Джана на территорию Азербайджана, если мы тебя отпустим. Получишь полное прощение, ещё заплатим тебе хорошие деньги. Сможешь потом остаться жить в Баку. Семью поможем перевести. Им у нас будет безопаснее, чем в том посёлке, где они сейчас живут среди армян. Если захватим такого зубра, как Джан, то это будет самая крупная победа нашей контрразведки.

В Азербайджан он ни за что не поедет. Никогда. Не найти нам причин, чтобы заставить его приехать в Азербайджан, а вот в Дагестан его можно выманить. Думаю, в Дагестане вы сможете до него дотянуться. Я даже знаю, что сможет заставить Джана приехать в тот же Дербент или даже на Самур. Все внимательно смотрели на Каминского, гадая, что же он задумал.

— Джану плевать и на эту войну, и на людей. На всех, и на своих, и на ваших. Есть только одно, за чем он, несмотря на опасность, приедет. Это какой-нибудь артефакт. Например, кинжал Шамиля!

— Где мы возьмём кинжал Шамиля? – спросил растерянно Намик.

— А и не надо брать его. Достаточно будет и документов, или ещё лучше, у вас же есть в музее холодное оружие, принадлежащее ранее какой-нибудь знаменитости.

— Найдётся, а ты к чему клонишь? Хотя я уже почти догадываюсь. Предложим ему это оружие купить у частного лица? – догадался главный контрразведчик.

— Можно и так, но я думаю, будет лучше раструбить в газетах, что это оружие похищено из музея. Я эти газеты покажу Джану и скажу, что у меня есть выход на этого вора и он готов за хорошие деньги продать его. Дальше начнём торговаться за кинжал или саблю, что там будет, не важно, а важно заманить Джана в Дербент, а ещё лучше в какой-нибудь аул, или что там у вас. Возьмём его. Вернём оружие в музей, заявив, что похищение — это была гениальная инсценировка, операция, организованная МНБ Азербайджанской Республики. В результате которой главный террорист Армянского ГУМБ в погоне за артефактом приехал на территорию Азербайджана и был захвачен. Как такой поворот?

— Гениально! Отлично! – воскликнул Намик.

— Не такой уж он дурак, этот Джан, чтобы повестись на такую ерунду. Всё же подполковник, – высказал сомнение Мансуров.

— Поверьте мне. Он тот ещё дурак. Я ему каску «СС» обещал и не привёз, он меня едва с говном не съел, будто я его жену отрахал. Так что он именно такой и есть — дурак. Да и по тому, как он организовал мою работу у вас, тот ещё ишак.

— Мне ты на допросе про каску тоже не говорил, – опять обиделся Талят.

— Если я обо всём буду рассказывать, Талят, то мы с тобой не протоколы бы писали, а роман.

— Хватит фантазировать. Ты, Егор, тот ещё выдумщик. Тебе бы приключенческие романы писать. Никакого музея и никакой шумихи. Если сверху дадут добро на проведение операции, то ограничимся легендой о старике из Самура, у которого, возможно, сохранился один из кинжалов Шамиля. Вот на него и будем выманивать этого армянского жирного осетра.

Совещание закончилось. Егора вернули в камеру. Оставалось ждать, какое решение примут наверху, скорее всего, на уровне министра МНБ или даже президента Гейдара Алиева.

Камера №6.

Еще на десятый день после задержания Каминского и предъявления ему обвинения по 220-й статье в камере Егора открылась дверь. Контролер скомандовал ему:

— С вещами на выход. Егор впервые услышал эту команду в тюрьме. Потом он её будет слышать ещё не раз, но надо сказать, что звучат эти слова в застенках как-то обнадеживающе. Егор скрутил матрас с одеялом, подушкой и посудой. Вышел из камеры.

— Лицом к стене! – скомандовал охранник. Закрыл дверь камеры Егора и стал открывать дверь соседней камеры № 6. Открыв её, скомандовал:

— Заходим. Егор вошёл в камеру. За ним захлопнулась дверь, лязгнул замок. Егор, стоя с матрасом в руках, осмотрелся.

Камера оказалась большая, длинной метров шесть, а шириной те же два с половиной метра, как и камера, в которой сидел до сих пор Каминский. Два зарешеченных окна, закрытые оргстеклом, умывальник у двери и отхожее место у противоположной стены с небольшой стенкой, сложенной из кирпича, оштукатуренной и покрашенной, как и стены камеры, той же грязно-зеленой, угнетающей масляной краской. Камера, судя по количеству коек, была шестиместной. Интерьер дополняли три прикроватные солдатские тумбочки. Койки размещались в ряд у наружной стены. По койке и тумбочке стояло у внутренних стен, и четыре койки стояли парно, отделяемые друг от друга тумбочкой. В дальнем конце камеры у наружной стены стоял такой же симбиоз стола и двух стульев, как и в камере Егора. В камере находилось трое арестантов.

— Здравствуйте, — сказал Егор и бросил свой матрас на одну из незастекленных, стоявших рядом двух коек.

— Здравствуй, — ответили все трое и внимательно посмотрели на нового сокамерника. Каминский сел на койку. Поставил посуду на тумбочку и стал изучать своих новых соседей. Все трое оказались азербайджанцами.

— Будем знакомиться? — спросил один из них. Высокий и крепкий мужчина лет под сорок и представился, протягивая руку Егору:

— Камиль.

— Егор, — ответил Каминский. С дальних коек встали двое остальных. Они подошли к Егору с Камилем. Представившись, обменялись рукопожатиями.

— Анар. Парень лет двадцати двух, полный, рыхлый, сразу видно — интеллигент.

— Салех. Тоже молодой парень, лет двадцати с лишним, но совершенная противоположность Анару. Сухой, поджарый, жилистый, с простым лицом сельского жителя.

— По какой статье сидишь? — спросил Камиль.

— По 220-й. Хранение взрывчатых веществ, — ответил Егор и понял, что ему не очень-то и поверили.

— По 220-й забита Баиловская тюрьма, здесь по такой статье не держат, — сказал Анар.

— Это та, по которой мне пока предъявили обвинение. Будет ещё обвинение за шпионаж и диверсию, номера статей не помню. Азеры сразу оживились.

— А чей ты шпион? — спросил Анар.

— Армянский, — ответил Егор.

— Так ты же не армянин? — удивился Салех.

— Нет, я поляк, но вот так случилось, что работал на армян.

— Теперь другое дело! Шпион! Это нормально! Никогда ещё не видел настоящего шпиона. Восхищённо ответил Анар, а Камиль уважительно посмотрел на Каминского. Егор не ожидал такой реакции от этих азеров. Он же шпион и вёл борьбу против их страны, а тут приняли как своего. «Может, и они армянские шпионы?» — подумал Каминский и в свою очередь спросил их:

— А вы-то за что сюда попали?

— Я за попытку похищения первого заместителя премьер-министра, — улыбаясь, ответил Анар.

— Я солдат, следователи говорят, что я со своим комбатом расстрелял на стадионе какую-то сволочь полковника, — заявил Салех. Егор так сразу и подумал по элементам военного обмундирования на нём, что он солдат.

— Я водитель, предприниматель, у меня автомастерская своя, и до сих пор не знаю, за что меня арестовали, — сказал Камиль и, уже смеясь, спросил его:

— Ну как, Егор, подходящая компания?

— Вполне! — ответил Каминский и подумал: «А чего я ожидал? Это же тюрьма КГБ, имелкую уголовную шушеру тут не держат». 

Камиль явно являлся лидером среди контингента камеры, или, по блатному, «смотрящий». Вот только это была тюрьма КГБ. Никакие блатные законы и понятия в ней не действовали и не имели веса, как, впрочем, и сами блатные, да и не было их там.

Камера № 6 казалась уютнее, чем одиночка, если такое сравнение применимо к тюремным камерам. Позже Егор узнает, что камеру № 5, в которой он провёл десять суток, арестанты называли между собой карантином. В распоряжении сидельцев было домино и шахматы, лежали на столе, по блатному — «дубок», газеты и довольно свежие. Вскоре наступило время обеда. Меню не отличалось от того, к которому уже стал привыкать Каминский, но вместо кипятка дают чай, а ещё сидельцам положена каждому одна сигарета «Астра» в день. Пока Каминский сидел в одиночке, он не страдал от отсутствия курева, а вот в компании курящих мужчин оставаться в стороне от этой пагубной привычки — это трудно, тем более в таком заведении, как тюрьма. Раз в месяц арестанту разрешалась «передачка» от родных или близких. Все продукты из передачек составляли «общак» камеры. Содержимое общака, продукты, делились поровну между всеми сидельцами камеры. Перед обедом каждый получал пайку, так сказать, доппаёк со свободы. Это правило неукоснительно соблюдалось во всех камерах следственного изолятора МНБ. Оно распространялось на всех сидельцев, независимо от статьи, национальности, вероисповедания. Даже на армян. Сигареты каждый имел свои, но, как правило, делился ими с сокамерниками, и порой случалось так, что сигарет не было ни у кого. После того как Егор оказался в общей камере, ему на каждом допросе и особенно на следственных экспериментах удавалось разжиться пачкой, а когда и двумя пачками сигарет. Это был его посильный вклад в общак камеры. 

После отбоя в тот день, когда Каминского перевели в шестую камеру, открылась дверь камеры. В неё с матрасом подмышкой вошел новый, пятый арестант. Это был довольно упитанный, холёный 37-летний азербайджанец. Сидельцы, понятное дело, уже спали, но проснулись от скрежета дверного замка. Знакомство решили отложить на утро. Новичок благоухал дорогим одеколоном. Он расстелил матрас на стоящей рядом с Каминским свободной койке. Сидельцы заснули, но ночью Егор решил повернуться на правый бок и увидел, как новичок занимается онанизмом! Каминский не знал о тюремных нравах, но после ареста и связанных с ним потрясений у Егора наступила импотенция, по крайней мере, никакой эрекции долго не наблюдалось, а этот боров лежал на боку под простынёй и дрочил свой обрезок. Надо сказать, за годы нахождения в тюрьмах это был единственный случай мастурбации, свидетелем которого стал Каминский.

Утром после подъёма сидельцы шестой камеры решили познакомиться с новичком. Тот представился:

— Афис Гаджиев, председатель госконцерна «Азербалык», можно сказать, министр рыбного хозяйства. Мой арест — это происки моих политических врагов. Надо сказать, что этот Афис оказался очень колоритной фигурой. Он один из первых министров правящей партии Народного Фронта Азербайджана, которыми Гейдар Алиев вскоре до отказа забьёт камеры следственного изолятора МНБ. Да и поделом им. Таких дураков, воров, проходимцев, как те министры, надо было ещё поискать. Несколько месяцев, что Егор проведёт в шестой камере в компании Афиса Гаджиева, станут курсами понимания сути еразов. Первое, что волновало этого главного рыбовода Азербайджана, то, что он не встретился со своей молодой любовницей в день задержания, и если он надолго здесь задержится, то она его бросит! Вторая его проблема заключалась в том, что в Германии на стоянке стоят шесть его новых «Мерседесов». Он не знает, что с ними станется. Камиль, Егор, Анар и даже Салех посмеивались над ним.

— Здесь, Афис, невиновные сидят полгода. Ты-то тут точно надолго, забудь про любовницу и про «Мерседесы», ты теперь долго их не увидишь, — подначивал министра-рыбовода Камиль. Кругозор и интеллект этого, с позволения, государственного мужа и политика, поражал всех в камере, ну если только не Салеха. Тот сам был по национальности талыш из района и не обладал богатым багажом знаний, но и он по сравнению с министром казался просвещённым человеком.

— Почему я тут надолго, Камиль? Что я сделал плохого? В годы советской власти Азербайджан давал чёрной икры всего 800 килограмм в год, а я в этом году уже дал 4 тонны! — возражал он Камилю.

— Ты же пустил под нож даже маточное поголовье в бассейнах. Так писали в газетах. Ты что, Афис, не понимаешь, что загубил все осетровые породы рыб? Каким же надо быть тупым.

— Я не тупой. Я кандидат биологических наук. Мне диссертацию написали. Обо мне газеты писали, как их, «Вашингтон таймс» и «Нью-Йорк Пост».

— Может всё-таки «Washington Post» и «New York Times»? Переспросил, смеясь, студент Анар.

— Может быть. Какая разница, я их всегда путаю. Я два раза встречался с этой, как её, Тэтчер! Скажи, Анар, она, где президент: в Австрии или в Австралии?

— Она премьер-министр в Англии, уже заливаясь от хохота, ответил Анар.

— Скажи, Афис, а какая была тема твоей диссертации? – поинтересовался Каминский.

— Разведение карпа в морской воде, – гордо заявил Афис.

— Ну и как, успешно растёт карп в морской воде? – поинтересовался Камиль.

— Да его никто в ней и не выращивал, это только для моей диссертации.

— Долго её писал? Нужны же какие-то опыты, практические выводы? – опять подключился к разговору Анар.

— Какие долго. Я заплатил кому надо и сколько надо, и мне принесли готовую диссертацию.

— Прости, Афис, а как же защита? Оппоненты? Сколько тебе белых и чёрных шаров накидали при защите? – из последних сил стараясь быть серьёзным, спросил Каминский. Афис удивленно посмотрел на него и ответил:

— Какие ещё шары? Никаких шаров. Всё как положено. Коньяк. Шашлык-машлык, да. Девочки и отдельные номера, как уважаемые люди посидели, отдохнули, покушали, да. Девочек поимели, всё как принято у уважаемых людей. Какие ещё шары? — Егор закрыл лицо руками. Он ещё не встречал таких самодовольных баранов. Анар же сказал по поводу Афиса:

— Как говорил Тамерлан: «Многие народы пришли бы в ужас, если бы узнали, какие на самом деле ничтожества ими правят».

— А! Кто такой этот Тамерлан? Хорошо сказал, да! – отреагировал Афис на слова Анара.

— Тамерлан или Тимур, великий могол! – ответил Анар, но последующий вопрос Афиса к Анару заставил всех в камере упасть на койки и смеяться до изнеможения. Даже контролёр открыл кормушку, чтобы посмотреть, что же случилось в шестой камере с её сидельцами.

— Скажи, Анар, вот Монголия. Это город или страна? Когда Анар немного пришёл в себя, ответил:

— Полуостров!

— Да я знал, только забыл, – согласился Афис, но смеяться уже никто в камере больше не мог. Отношение к Афису Гаджиеву в камере резко изменилось после одного случая.

Воспользовавшись мятежом Сурета и деморализацией вооружённых сил Азербайджана, предательством и саботажем чиновников от Народного Фронта на всех уровнях, армяне начали масштабное наступление в Карабахе. Им удалось захватить пять районов, уже территории самого Азербайджана, а не Карабаха. Баку и другие районы республики заполнил почти миллион беженцев. Предсказание Тофика Дадашева сбывалось, политическая дестабилизация в Азербайджане привела к трагическим событиям. Узнав, что армяне заняли очередной район, Афис сел на колени на койке и стал молиться аллаху, радуясь победе армян!

— Ты что делаешь! Ты радуешься победе врага? – возмутился Камиль, а Афис ему ответил:

— Пусть весь Азербайджан захватят, главное, свергнуть башку этому шайтану Алиеву! Противно стало даже Каминскому. Как-то днём Афис подсел на койку Егора и спросил его шёпотом:

— Скажи, Егор, а вот можно, допустим, установить взрывчатку в диктофон или небольшой магнитофон, чтобы устроить взрыв?

— Конечно можно, но только взрыв будет не мощный, хотя зависит от размеров магнитофона.

— Такой небольшой, ты должен знать, ты же корреспондент, как у них.

— Ну да, свободно можно всунуть сто грамм, а при желании и сто пятьдесят грамм тротила.

— А какой силы будет взрыв?

— Ну такой и будет эквивалентный массе взрывчатки, тебе то зачем это?

— Понимаешь, вот если поставить перед ним, ну этил шайтаном Гейдаром, при его выступлении в Милли-меджлисе на трибуне среди других диктофонов такой с бомбой. Его наверняка убьёт?

— Ну в таком случае конечно наверняка. – Афис оживился и потирая руки ещё ближе придвинулся к Каминскому и горячо зашептал ему уже на ухо.

— Его, а трудно сделать такую бомбу?

— Как раз не трудно. Во всех диктофонах есть блок питания, батарейки. Их мощности хватит, чтобы активировать электродетонатор. Если вынуть динамик, он в этом случае там не нужен и установить на его место тротил, а концы электродетонатора подключить к проводам для динамика, то может получиться, хорошая, управляемая мина-фугас и организовать его взрыв тоже будет не сложно, – радости Афиса не было предела! Он так светился от удовольствия, будто узнал об освобождении его из-под ареста.

— Ты, сможешь сделать такую бомбу? Тебе столько заплатят, золотом заплатят.

— Смогу, конечно. Только какой смысл во всём этом трёпе? Ты забыл, где мы с тобой находимся?

— А! Егор! Это не главное, главное, что ты умеешь делать такие вещи! Тебе в нашей стране, цены нет! Ты же специалист нарасхват будешь, когда выйдешь отсюда! К тому же у меня на свободе друзья остались. Чрез адвоката я с ними поддерживаю связь Ты нарисуй как эту бомбу сделать Я передам им через адвоката и мы взорвём этого шайтана. Выйдем с тобой на свободу, будешь в золоте весь! Нарисуешь?

— Нет, Афис, не нарисую и считай, этого разговора у нас с тобой не было. Я тебя, конечно, не сдам, но ты ко мне больше с такими предложениями не подкатывай. Мне совершенно параллельно на ваши внутриполитические разборки. Я здесь сижу за дело, за то, что натворил и никаких претензий у меня к тому же Алиеву — нет. Более того, я считаю Алиева настоящим политиком и сильным лидером, способным остановить войну. – Афис, конечно же, обиделся на Каминского, но больше с такими предложениями не подходил.

Однажды, когда в очередной раз Камиль раздавал доппаёк из общака, Афис спросил Егора:

— Скажи мне Егор, вот ты такой умный, так почему ты такой бедный? У меня шесть мерседесов в Германии, несколько квартир, золото есть, доллары есть, а ты что имеешь?- Егор молчал. Неожиданно за Каминского ответил Афису Камиль:

— Мерседесы говоришь? Доллары? Где они сейчас? Одну с ним баланду хлебаешь. А его знания с ним и ты уже не один раз обращался к Егору растолковать тебе ту или иную статью УПК. Ты же Афис мусульманин, намаз каждый день совершаешь, а знаешь, как учит Коран? Коран учит, лучше иметь много знаний, чем много денег. А почему он так учит? Потому, Афис, что денег можно лишиться, а знаний – нет. Деньги требуют защиты, а знания сами тебя защищают.

Зачем автор в романе удели столько места этому ничтожеству Афису Гаджиеву? Это рыбовод проведет в заключении шесть лет и получит, блатное погоняло, «Рыба». До Егора доходили слухи, что он дважды был осуждён, а в 2001-м году, теперь уже почему-то Хафис Гаджиев, создаст и возглавит партию «Современный Мусават». В 2008-м и в 2013-м году он будет участвовать в выборах президента Азербайджана. Он даже наберёт 0.66% голосов. Хафис Хаджиев в политике такой же клоун, типа Жириновского, только если Владимир Вольфович грамотный высокообразован человек, а какое чучело, Хафис Гаджиеву уже понятно. Забавно, но Хафис Гаджиев будет угрожать сделать Жириновскому – обрезание, за оскорбление азербайджанского народа. В 2014-м году, во время своего выступления в Думе, депутат Жириновский отметил, что нет такой нации как азербайджанская, не существует. Вот за эти слова Хафис и решил сделать сыну адвоката, еврею Жириновскому обрезание, откуда же знать невежде «Рыбе», что евреи уже обрезанные. Остаётся только опять вспомнить великого могола Тамерлана. «Многие народы пришли бы в ужас, если бы узнали, какие на самом деле ничтожества ими правят».

Тюремный пасьянс.

В тюрьме, в этих экстремальных условиях, Егор Каминский узнал азербайджанцев с неожиданной стороны. Оказывается, они совсем не кровожадные и не озлобленные, как те же армяне. В камере, как только в ней появился Каминский, остальные арестанты стали общаться на русском языке! Были случаи, когда они между собой говорили на азербайджанском, но кто-нибудь из них, чаще Камиль, пояснял Егору, о чём сейчас шла речь. Как сказал Анар Егору: «Мы не хотим, чтобы у тебя сложилось впечатление, что мы обсуждаем тебя или что-то затеваем за твоей спиной». Удивительно, но это повторялось потом во всех камерах изолятора МНБ, где приходилось побывать Каминскому.

Часто играли в шахматы. Играть в той или иной мере умели все, кроме Афиса, это занятие было не по его мозгам. Сильным игроком оказался Камиль. Егору не удалось ни разу у него выиграть. Зато Анар и Салех ни разу не смогли обыграть Егора. Играли на интерес, не «просто так». Просто так в тюрьме, простите, это — «в жопу», и хотя в тюрьме КГБ никаких сексуальных действий не было и в помине, но все-таки это тюрьма, и дань тюремным понятиям надо отдавать. 

В камере лежало и домино, но в него почти не играли. Это больше русская игра, а любимые тюрками нарды были почему-то запрещены. Карты в тюрьмах — табу, за них сразу в карцер.

Домино. Оно сделало Егора достопримечательностью в среде сидельцев на многие годы в следственном изоляторе МНБ. Каминский разработал тюремный пасьянс на костяшках домино, а точнее, он предсказывал судьбу арестанту! Система была до безобразия проста. Каждой костяшке придавалось своё значение. Костяшка 1:1 — это «я, арестант». 2:2 — «прокурор, следак». 3:3 — «родные, передача со свободы, адвокат». 4:4, понятно, напоминала решётку — «тюрьма». 5:5 — «суд». 6:6 — «дорога». Наконец-то пусто-пусто, или 0:0 — конечно же, желанная «свобода». Теперь, как раскладывать пасьянс. Костяшки перемешивались на столе рубашками вверх, и тот, которому Егор предсказывал судьбу, выбирал одну из костяшек. Перевернув, клал её на стол. После этого Егор, с левого края от кучи костяшек по очереди, брал крайнюю и переворачивал её. Если она, подходила к лежащей на столе, то приставлял к ней, как в игре в «козла». Если нет, её располагали справа, как резерв. Дальше Каминский переворачивал костяшку за костяшкой и перекладывал их в цепочки справа. Вскоре на столе уже лежало несколько змеек. Как только слева выпадала очередная благоприятная костяшка, то змейка справа перемещалась влево. Так продолжалось, пока не кончатся все неоткрытые костяшки и не останется больше вариантов для перемещения змеек справа к главной цепочке костяшек слева. На этом первая часть пасьянса завершалась. Начиналось самое сокровенное! Трактовка пасьянса, и надо сказать, что равных в этом Егору Каминскому в тюрьме не было. Он такие плёл умозаключения, что вся камера затаив дыхание слушала его рассказ о скорых событиях в судьбе того или иного арестанта. Когда же со временем часть пророчеств Каминского начинала сбываться, легковерные азеры стали считать его настоящим колдуном и пророком. Это обычная тюремная психология, те предсказания, которые не сбывались, напрочь забывались. Излишне говорить, что к Егору с самого утра стояла очередь из желающих снова испытать свою судьбу. Каминский установил правило. Гадать не чаще одного раза за день. Судьба, с его слов: «Она не мраморная статуя, а изменяемая линия жизни под воздействием тех или иных обстоятельств. Жизненные обстоятельства меняются, поэтому меняется и судьба человека». Конечно, все арестанты верили Каминскому. Во-первых, сразу было видно, что он обладал по сравнению с ними высоким интеллектом и широким кругозором. Во-вторых, только он обладал талантом и способностями превратить костяшки в слова. Главное же, в его рассуждениях всё было точно и логично, а точки на домино подтверждали его слова. В-третьих, главное. Арестанты хотели ему верить. Находясь в этой тюрьме, им уже ни во что-то другое больше верить не приходилось. Поэтому, если пасьянс завершался костяшками 3:6, 6:0 и 0:0, было понятно: «Через адвоката путь на свободу», некоторые от счастья плакали.

Обратной дороги нет.

Заканчивался сентябрь, а решение об участии Егора Каминского в операции «Кинжал Шамиля» так и не было принято. Уже подобрали и жителя Самура, агента, готового выступить владельцем артефакта, приманкой для Джана, но наверху многие сомневались в Каминском. Надо сказать, что сомневались они не зря. Егор давно решил для себя, ещё когда на первом совещании выдвинул идею захватить Джана на приманку. Он так размышлял: «Главное — это чтобы они меня выпустили. Как только я окажусь на свободе и пересеку границу с Россией, я пошлю их всех на хер, и армян, и азеров. Велика Россия, и затеряться на её просторах нет проблем. Устроюсь на время куда-нибудь на лесоповал, на халтуру, в топографическую экспедицию. Они что, меня в розыск объявят? Нет, конечно. Азеры решат, что со мной, расколов, покончили армяне. Армяне решат, что меня взяли азеры и замучили до смерти. Всё! Главное — каких-то, три-четыре года не отсвечивать. Придётся поначалу не выходить на связь с Леной. Когда устроюсь, появятся средства, смогу организовать скрытую встречу с Леной, а там уже решим вместе с ней, как нам действовать. Сейчас главное — оказаться на свободе! Мой план в отношении азеров сработал. Они мне поверили, поверили в то, что я готов им помогать, а главное, они во мне нуждаются. Только я могу вытащить этого скунса Джана из норы».

Егора уже больше двух недель не вызывали из камеры на допросы, и, конечно, он сильно нервничал. И вот в первых числах октября дверь открылась. Контролёр скомандовал, посмотрев на Каминского:

— На выход! Егора привели в кабинет Талята. Уже по виду Талята Каминский понял, что произошло что-то страшное, и это страшное касается его, Егора! Талят протянул Егору газету и сказал:

— Читай на третьей странице в левом нижнем углу. Егор открыл газету и нашёл заметку, о которой говорил Талят. Она гласила: «Задержан по подозрению в диверсионной деятельности. Полицией Бакинского метрополитена задержан Каминский Егор Анатольевич – гражданин РФ, проживающий в посёлке Гастеллово Славского района Калининградской области и работающий корреспондентом выходящей в г. Советске газеты «Тильзит». При задержании у Каминского были изъяты взрывчатка с взрывателем и часовым механизмом, а также карта Баку, фотоаппарат, магнитофон и небольшая сумма денег. Каминский до приезда в Баку встречался в Ереване и Москве с лицами армянской национальности, которые предложили ему заняться диверсиями на территории Азербайджана. По словам самого Каминского, он получил взрывчатку и оставил её в грузовом поезде Дербент — Баку. Кроме того, Каминским была предпринята попытка ещё одной диверсии в Баку. У одной из бакинских знакомых Каминского при обыске обнаружена закопанная во дворе дома взрывчатка». Егор без разрешения следователя сел на стул и замер, уставившись на Мамедова.

— Это из пресс-службы министра МВД ушла информация. Уже все газеты в Азербайджане и в России перепечатали эту заметку. Гейдар Алиев дал команду разобраться и наказать виновных в утечке информации. Сам понимаешь, хороший кусок мяса, перекрученный в мясорубке в фарш на люля-кебаб, обратно не перекрутить в кусок мяса. — Талят вызвал контролёра. Ждали его прихода на этот раз молча. По тому, как кричали на Егора охранники и грубо втолкнули его в угловую камеру без номера, Егор понял, что игры с ним закончились. Он скоро узнает все прелести плена. Камера была очень узкая, угловая, размером метр на два с половиной. Голая койка, тумбочка, умывальник, «дальняк» без кирпичного ограждения. Ни посуды, ни матраса, ничего у Егора не было. На следующие сутки без еды, почти не спавший, много ли поспишь на стальных полосах, Егор услышал, как открылась дверь. Два незнакомых Егору человека в военной форме и в балаклавах приказали ему встать. Застегнули сзади за спиной на руках наручники. Натянули на голову черный светонепроницаемый хлопчатобумажный мешок, поддерживая под руки, куда повели. Шли долго. По коридорам, лестницам, открывались и закрывались двери и решётки. Наконец остановились. С Егора стянули мешок. Он оказался в двух шагах от кирпичной стены. В стене хорошо заметны были следы от пуль на уровне человеческого лица. Егор повернулся, он оказался в узком помещении длиной где-то двадцать пять метров. Оно напоминало стрелковый тир. В шести метрах от него стояли четверо в военной форме и балаклавах. Один из них занял позицию напротив Егора. Подняв руку с пистолетом, прицелился Каминскому в голову. Измученный Егор уже не боялся. Сказались последняя бессонная ночь, вынужденная голодовка и полное безразличие к своей судьбе. Военный нажал на спусковой крючок пистолета Макарова, и грянул выстрел. Пуля просвистела возле левого виска Каминского. Ему даже показалось, что она обдала его жаром. Егор ещё до выстрела закрыл глаза. Ничего такого, как пишут в книгах, типа «…перед ним промелькнула вся его жизнь…», не произошло. Егор стоял с закрытыми глазами и думал только о том, что если слышишь свист пули, то эта пуля не твоя. К нему подошли двое. Снова натянули на голову мешок и повели куда-то. Куда? Каминскому было уже всё равно: «Хорошо, что я не пил с утра воду. Точно бы обмочился. Это если бы застрелили, так оно и ничего, а так было бы стыдно вспоминать, как обоссался от страха перед расстрелом». Егора вернули в камеру-одиночку. Прошли ещё сутки на голом железе и без еды. Вечером, когда уже на улице стемнело, дверь камеры открылась. Знакомый изоляторский вертухай скомандовал:

— Выходим. Лицом к стене. Руки за спину. Налево. Вперёд. Они пошли по коридору. Охранник был один, но Егор знал, что за каждым поворотом ещё по вертухаю. Егор держался из последних сил, чтобы не свернуть голову этому азеру. Его удерживало только одно: у конвоира не было оружия. Пришли в следственный отдел, к кабинету Талята Мамедова. После разрешения войти, вертухай, открыв дверь, скомандовал Каминскому:

— Заходим. Они вошли. Талят сидел за столом и что-то писал. Отметив сопроводиловку у контролера и когда тот ушёл, Талят посмотрел на Каминского и удивлённо спросил:

— Ты чего не садишься? Егор, что с тобой случилось? Ты же почти седой? Егор стоял и смотрел на следователя, и тут Каминский понял, что Талят совершенно не в курсе того, что случилось с Каминским последние двое суток. Егор тяжело сел на стул, но продолжал молчать.

— Да что с тобой случилось? — искренне не понимал Талят. Каминский молчал. Он думал: «А что я могу сказать ему? Рассказать, как какие-то черти в масках водили меня на расстрел? Зачем? Это уже в прошлом. Я пока жив. Мне дали понять, что моя жизнь не стоит и ломаного гроша, или что тут у них. Какие бы у меня ни были отношения с Талятом и остальными чекистами, есть и те, кто запросто пустят меня в расход, и никто ничего не узнает». Егор продолжал молчать.

— Вот чего я тебя вызвал, Егор. Завтра к обеду прибудет российский консул. Он требует встречи с тобой. Ты подумай, Егор. Хорошо подумай, что ты ему скажешь. Не хочу тебя обманывать, но от завтрашней с ним встречи очень многое зависит в твоей судьбе. Если ты пойдёшь на попятную, откажешься от своих слов и показаний, возможно, они и смогут тебя вытащить. По крайней мере, никто тебя уже и пальцем не тронет. Хотя и сейчас я уверен, к тебе никто не применял насилия. Подумай хорошо. Ты же офицер и говорил мне, что твой род дворянский.

— Шляхетский, — поправил Егор следователя.

— Ну да, шляхетский. Только я слышал, что честь для шляхтича не пустой звук.

— Хорошо, Талят, я подумаю. Хорошо подумаю, как мне себя завтра вести при встрече с консулом и что говорить.

Талят, по-прежнему не понимая, что случилось с его подследственным, вызвал контролёра. Охранник отвёл Егора в камеру. На этот раз это была его камера № 6. Сокамерники взволновано расспрашивали, где он пропадал, и только молчал Камиль. Когда все угомонились и стали готовится ко сну, Камиль присел рядом с Егором на койку и тихо сказал:

— Судя, по твоей сильно поседевшей голове случилось что-то очень страшное. Главное Егор, что ты цел и жив, а это на данный момент самое главное, Выжить, вот основная задача для нас всех.

Эту ночь Егор тоже не спал и тупо смотрел на дверь, наверно, чем озадачил охранников. В середине ночи, так как часов в камере не было, тихо открылась кормушка и охранник, на чистом, без акцента русском языке спросил Егора:

— У тебя все нормально? Чего не спишь? Хочешь закурить? — на крышку кормушки легли две сигареты «Астра» и коробок спичек. Егор встал, взял спички и сигареты. Поблагодарив контролёра, сказал ему:

— Спасибо! Всё нормально, вот думаю. Есть над чем подумать. — Кормушка закрылась. Егор выкурил обе сигареты и решил поспать: «Утро вечера мудренее. Буду завтра действовать по обстановке. Интуиция и инстинкт самосохранения подскажут, что мне делать и что говорить».

Егор позавтракал в камере, но по-прежнему молчал и ни с кем особо не разговаривал. Афис и Анар хотели, чтобы он им раскинул на домино пасьянс, но Камиль их урезонил. После обеда открылась дверь. Охранник повёл Егора в следственный отдел.

В кабинете Мансурова находились следователь Талят Мамедов, испуганный адвокат Жукавицкий, российский консул и православный священник. Егор, увидев священника, вспомнил, что он как-то просил Талята принести ему Евангелие, но оказалось, что достать такую книгу в мусульманской стране сложно. Консул не стал тянуть кота за хвост и сразу же раздражённым тоном обратился к Каминскому.

— Егор Каминский, я хочу Вам сказать, что Вам больше ничего не угрожает. Я понимаю, что Вы стали жертвой провокации, организованной этими деятелями в первую очередь против России. Мы ещё с этим разберёмся. Разберёмся по дипломатическим каналам, а Вас, я думаю, в течение недели мы вернём в Россию, на Родину. Это же надо устроить такую грандиозную провокацию с российским корреспондентом демократической газеты. Уму непостижимо. Подкинуть взрывчатку. Так что, Егор Анатольевич, жду сейчас Вашего заявления, и, можно сказать, на этом всё будет закончено. Мы будем требовать предать Вас России. — Егор посмотрел на консула, на священника. Внимательно на Мансурова и на Талята, те сидели, опустив глаза в стол. Было понятно, что всё кончено и не мытьём так катаньем, но Россия заберёт Каминского. Егор повернулся к консулу и священнику. Тихо, медленно чеканя каждое слово, заявил:

— Я, Каминский Егор Анатольевич, в здравом уме и трезвой памяти официально, без принуждения заявляю, что никакой провокации в отношении меня азербайджанские спецслужбы не устраивали. Я действительно был завербован Армянской разведкой и совершил диверсию в Баку. Я подтверждаю все свои показания, данные мною на предварительном следствии. — Мамедов и Мансуров подняли головы и удивлённо смотрели на Каминского. Жуковицкий замер. Консул не верил своим ушам. Он опять обратился к Каминскому:

— Вы не бойтесь, Каминский. Не бойтесь, мы Вас защитим. Можете сказать правду.

— Я уже сказал, что хотел. Мне нечего добавить к мною сказанному.

— Вы понимаете, что своим заявлением Вы компрометируете Российскую Федерацию. Вы подставляете Россию? Вы это понимаете?

— Я компрометирую и подставляю? Может, Россию компрометируют два сотрудника Министерства Безопасности России, полковник Рудобольский и майор Симонян, снабжавший меня взрывчаткой? — Консул отшатнулся и замолчал. Он, не прощаясь, вышел из кабинета. Священник протянул Егору Евангелие и сказал:

— Вы, говорят, просили?

— Да, спасибо Вам, святой отец.

— Спаси тебя Бог, сын мой, — сказал священник и вышел из кабинета.