Глава третья. Лефортовский университет. ч1.

Глава третья.

Лефортовский университет.

Не зарекайся — жизнь поднимет планку,

Не осуждай — судьба меняет цвет.

Мой дед был два часа в подвале на Лубянке

И стал седым в неполных тридцать лет.

Сергей Трофимов

Полёт в штатном режиме.

Полёт проходил в штатном режиме. Егор расположился у иллюминатора, Трепашкин — у прохода. У них была первая пара сидений по левому борту самолёта у самого входа. Правда, Михаил Иванович Трепашкин выглядел нехорошо. Бледность и испарина на лице, тревожный взгляд, прерывистое дыхание.

— Михаил Иванович, с Вами всё в порядке? — спросил Каминский.

— Да, мне нездоровится. Наверно, съел что-то не то вчера на банкете. Да и ночь с Виктором почти не спали. От души нас приняли коллеги. Вот возьми к себе этот пакет и поосторожнее с ним. Мне он мешает. Егор положил пакет между бортом самолёта и своим бедром. Несмотря на недомогание, Трепашкин решил завести беседу с Каминским.

— Я ездил в Гастеллово на выемку твоих гранат и шнуров. Познакомился с Машей. Чудная девочка! Умница какая! Всё мне рассказывала. Особенно о своём коте Мурзике. Прекрасная у тебя дочь. Она тебя очень любит и ждёт. Залезла ко мне на колени и постоянно спрашивала: «Дядя Миша? Папа скоро к Маше приедет? Маша скучает без папы».

— Спасибо, Михаил Иванович, скучаю, и я по ней очень сильно скучаю.

— Ничего. Потерпи ещё. Скоро увидитесь. — Разговор плавно перетёк к следственному делу. Егор, по просьбе Трепашкина, ещё раз, вкратце касаясь только ключевых моментов, стал рассказывать свою историю. Вскоре «тушка» перевалила через Большой Кавказский хребет. На его северных склонах она свалилась в густую облачность, где её встретил сильный ветер. Возникла турбулентность. Михаил Иванович совсем сник и впал в полусознательное состояние. Встревоженный Егор позвал стюардессу. Она сняла галстук с Трепашкина и стала снимать с него пиджак. Витя пытался помогать, но бортинженер, пришедший на помощь стюардессе, велел спецназовцу вернуться на место и пристегнуться ремнями. Михаил Иванович обессиленно прошептал Каминскому:

— Пистолет забери. — Только тогда Егор увидел, что под пиджаком у Трепашкина наплечная кобура, а в ней «Макаров». Егор выхватил правой рукой из кобуры пистолет и сразу проверил большим пальцем, стоит ли ствол на предохранителе. Стюардесса отстранилась от Трепашкина, уставившись огромными глазами на Каминского с пистолетом в руке. Бортинженер выпрямился и остолбенел. Больше никто из пассажиров пока ничего не видел. Каминский ловко засунул пистолет себе на спине за пояс джинсов. Приложив указательный палец левой руки к своим губам, этим жестом он приказал членам экипажа молчать. Те только и смогли, что кивнуть головами. Видно, они не знали, кто их пассажиры, и все эти события для них оказались неожиданностью. Понятно же, этапирование опасного государственного преступника проходило в секретном режиме. Никто и не собирался ставить в известность экипаж самолёта.

Когда через несколько секунд к стюардессе вернулась возможность соображать, она продолжила стаскивать с Трепашкина пиджак. Егор снял со следователя наплечную кобуру, и тут к Михаилу Ивановичу снова на минуту вернулось сознание, и он прошептал Каминскому:

— Осторожнее… Ты на тротиле топчешься… — Егор только тогда сообразил, что пакет, который дал ему Трепашкин, съехал на сиденье. Он, Егор, коленями мнёт его. Вытащил пакет из-под своих колен, открыв его, Каминский присвистнул. В нем лежали шесть его тротиловых шашек, неисправный часовой взрыватель, МУВы и в уже прилично помятой сигаретной пачке, наверно, хранились капсюли-детонаторы. Ещё одно неловкое движение коленом по этой сигаретной пачке — и детонация запалов гарантирована, а следом детонируют шашки, они же вплотную лежат с детонаторами в пакете: «Вот это будет фейерверк! В горах над ледниками и вечными снегами! Салют! Мощностью 1,2 кг в чистом тротиловом эквиваленте. Вот она, красивая и мгновенная смерть! Это тебе, Егор, не спички в камере глотать». Каминский сел на своё место и закрыл пакет. Михаилу Ивановичу дали какие-то сердечные капли, а Каминский, держа на коленях пакет с взрывчаткой, размышлял: «Чтобы снарядить запал, мне нужно восемь секунд, и через 25 минут уже никого не будет. Ни меня, ни москвичей-чекистов, ни экипажа, ни этих чурок-пассажиров. Страшно мне только от того, что мне совсем не страшно умирать! Как же я устал от жизни за этот год в тюрьме. Мне уже по барабану и армяне, и азеры, и россияне, и это тупое быдло в самолёте. Только как же будет плакать Машенька, когда ей скажут, что папы больше нет, и он ей уже никогда не скажет: «Здравствуй, Маша! Радость наша!»

Полёт продолжался в штатном режиме. Обессиленный Михаил Иванович дремал рядом. Пакет с взрывчаткой лежал на коленях Егора, а он мечтал о встрече с Машенькой и Леной.

Всё стало ясно. Край родной!

Самолёт Ту-134 из Баку сделал круг снижения над Москвой и зашёл на посадку в аэропорту

Внуково. Михаил Иванович почти оклемался, но посадка — ответственный момент, и он спокойно сидел, пристёгнутый ремнями к креслу, и ждал, когда борт вырулит на стоянку. Только остановились турбины, как пассажиры повскакивали со своих мест и, словно оголтелые, бросились к выходу. Их не останавливали ни призыв пилота по громкой связи оставаться на местах, ни уговоры стюардессы, ни даже то, что ещё не подали трап: «Непонятно, куда же они так спешат? Чурки, одним словом», — подумал Егор и увидел в свой иллюминатор, как к их самолёту подъехали три микроавтобуса. Из них посыпались бойцы спецназа в бронежилетах с автоматами и с СВД. Бойцы заняли позиции вокруг самолёта. Подали трап, и по нему взбежали четверо спецназовцев с автоматами АКСУ на изготовке. Открылась дверь в самолёте, и толпа, качнувшись к выходу, мгновенно попятилась назад, едва не подавив задних. В салон ворвались бойцы «Альфы» с оружием и в масках. Один из них зарычал на весь салон: «Сели, чурки сраные, на свои места! Ёб вашу мать…», а дальше последовала длинная тирада, состоящая из непечатных выражений великого русского языка. Чурки в мгновение расселись на своих местах и затихли. Командир спецназа, повернувшись к Каминскому и Трепашкину, спросил:

— Это вы?

— Мы! — ответил Михаил Иванович и встал. Встал Егор. Встал и Виктор, заявив сразу бросившемуся к нему бойцу: «Свой!» А дальше случилось то, что ни в сказке не сказать, ни пером описать. Трепашкин повернулся к Каминскому и сказал ему:

— Давай! — Егор достал из-за пояса пистолет. Перехватив его за ствол, рукояткой вперёд протянул следователю. Михаил Иванович вернул пистолет на место, в наплечную кобуру, которую успел надеть, пока самолёт выруливал на стоянку.

— А пакет? — спросил Егор.

— Пусть у тебя пока побудет? — спецназовцы замерли, ничего не понимая, переводя взгляд с Каминского на Трепашкина. К ним подошёл Виктор и предъявил удостоверение ФСК. По-прежнему ещё ничего не понимая, старший спецназовец спросил:

— А кто?

— Он, — ответил Михаил Иванович и кивнул на Егора.

— Я! – сказал и Егор, но спецназовец, ещё не понимая, кто есть кто, переспросил?

— Так это вы его этапируете?

— Да, его, — подтвердил Виктор. Спецназовец скомандовал Каминскому!

— Руки! — и стал защёлкивать на его запястьях наручники, но тут Михаил Иванович дёрнул за локоть спецназовца и сказал:

— Ты, костолом! Поосторожнее с ним. У него полный пакет тротила. Рванёт, потом ничего от нас не соберут. — Спецназовец отшатнулся от Егора и только произнёс: «Ну ни хуя себе вы, ребята, и даёте!».

— Давай, Егор, мне пакет, — предложил Виктор. Егор отдал ему пакет с тротилом. Они вместе со спецназовцами спустились по трапу с борта самолёта на землю. Самолёт оказался окружён двойным кольцом, изготовившимся вести огонь по круговому сектору автоматчиками и снайперами. В ста метрах у взлётки на изготовке стоял БТР и рыскал башней с КВПТ вдоль взлётного поля, акцентируя внимание на разных движущихся объектах.

— Вот так встреча! – сказал Михаил Иванович и, посмотрев на старшего спецназовца, спросил:

— А где авиация? Ударные вертолёты будут?

— Нет! А что, надо было? Нам такая команда не поступала, — ответил командир спецназа, пока они подходили к микроавтобусу. Сначала Егора усадили в микроавтобус, потом расселись остальные. Трепашкин повернулся к командиру спецназа и скомандовал:

— Снимите с него наручники. — Спецназовец выполнил приказ следователя, а Михаил Иванович, смотря на Егора, произнёс:

— Ты сюда прибыл в первую очередь как свидетель, но сам понимаешь, находиться тебе придётся в Лефортово, и это в первую очередь в целях твоей же безопасности. Тем более, по сути, ты же заключённый и отбываешь срок. Да. Тот ещё юридический казус.

Вдоль трассы от Внуково до Москвы, на обочине, в интервалах несколько километров друг от друга стояли автомашины, и когда микроавтобусы подъезжали к ним, те мигали фарами, а командир спецназа, сидящий рядом с Каминским в микроавтобусе, принимал по рации доклады: «Трасса свободна». Егор понял, что «Альфовцы», а это действительно были именно они, опасались покушения по пути из аэропорта в Лефортово на несговорчивых Каминского и следователя Трепашкина. В конце концов, всё закончилось хорошо. Микроавтобус, минуя двое бронированных ворот, въехал во внутренний двор знаменитого следственного изолятора Лефортово. Во дворе Михаил Иванович и Виктор предали Каминского охране изолятора. Спецназ остался за воротами тюрьмы. Их с оружием, естественно, не пустили внутрь.  Отвели Егора в блок приёма заключённых. Проверили его вещи в сумке. Спросили, что он намерен взять с собой в камеру из разрешённых вещей. Оказалось, только зубную щётку и пасту, да тетрадку. Книгу Джорджа Блейка и Евангелие Каминский решил оставить в сумке в камере хранения изолятора. Велели полностью раздеться. Заполнили анкету. Описали наколки на теле Егора. Сняли отпечатки пальцев. Потом один вертухай скомандовал: «Кругом! Ноги шире! Наклонился! Раздвинул руками ягодицы!» Егор выполнил команды. Вертухай внимательно смотрел ему в задний проход. Каминского так и подмывало спросить этого козла: «Ну что, интересно? Свободы там не видать?», только Егор воздержался. За такую дерзость можно и получить дубинкой по спине. После осмотра Егора отвели в душ. Лефортовский душ значительно отличался от душа в изоляторе МНБ. Во-первых, своей чистотой. Во-вторых, наличием горячей воды и хорошего банного мыла, а не того чёрного куска щёлочи, которую выдавали в Баку для мытья под холодной водой. Егор вытерся свежей простынёй, которая лежала в душе. После того как он оделся, контролёр выдал постельное бельё: две чистых и свежих простыни, наволочку и два вафельных полотенца, одно для лица, другое для ног. Другой контролёр повёл Каминского в камеру. Так Егор Каминский впервые вошёл в коридоры легендарной внутренней тюрьмы НКВД и затем КГБ СССР. Наверняка в Советском Союзе не было ни одного человека, за исключением уже совершенно забитого колхозника, не слышавшего об этой тюрьме. Шутили. Лефортово — самое высокое место в Москве. С него хорошо видна Колыма.

Следственный изолятор №2 Лефортово.

Сам тюремный корпус изолятора, оказывается, имел форму буквы «К». Тюремная молва утверждала, что эту тюрьму как гауптвахту для гусар построила Екатерина II. Поэтому и корпус имел такую странную форму в честь императрицы. Чушь! Тюрьму начали строить только при Александре II, а открыли в октябре 1881-го года при Александре III. Действительно для нижних чинов, ну конечно, в их числе бывали и гусары. 

Четыре коридора в четыре этажа сходились к центру, у пульта контроля. Вдоль стен второго, третьего и четвёртого этажей размещались широкие балконы, по которым и перемещались надзиратели и заключённые. Межэтажное пространство затянуто стальной сеткой, чтобы у арестанта не было желания сигануть в пролёт. Почти у каждой двери в камеру в стене вмонтированы гнутые стальные трубы. Это «ключеуловители». В случае попытки захвата охранника в заложники, охранник успеет сбросить в эту трубу ключ от камеры, а вот достать его из этой трубы проблематично. Пока контролёр вёл Каминского по коридорам и они поднимались на второй этаж, Егор слышал постоянные громкие двойные пощёлкивания. Оказывается, у контролёра есть такое приспособление, издающее эти щелчки. Они нужны, чтобы арестанты при конвоировании случайно не встретились в тюремном коридоре. Если встречи двух конвоированных арестантов не избежать, то в коридорах имеются узкие ниши в стенах, закрываемые стальной дверью, так называемые «стаканы». Вот в них на время и помещают одного из арестантов, пока не проведут другого. Остальное как при социализме: «Руки за спину!», «Лицом к стене!», «Заходим!». 

Камеры не больше камер в МНБ, но все двухместные, а сидят в них по трое. Это такой психологический приём. Оказывается, самый нестабильный и конфликтный коллектив именно состоит из трёх человек. Два человека в тюрьме, как правило, быстро находят общий язык. Четверо и больше – разбиваются на группы, вот трое и находятся в постоянном скрытом конфликте. Каминский знал об этом ещё с занятий по выживаемости в экстремальных условиях в разведке. Сводчатый потолок в камерах – отличительная черта Лефортовской тюрьмы. Койки, «шконки», добротные, стальные и прикручены к полу. Пол кирпичный, без линолеума, крашенный коричневой масляной краской. Стены выкрашены слоновкой, а не мрачной грязно-зелёной краской, угнетающей психику, как в изоляторе МНБ. Окно остеклённое, с двумя рамами, с решёткой, располагалось под самым потолком. Снаружи окно имело стальные широкие жалюзи, «реснички». Под окном, в нише, закрытой сетчатой рамой, мощная батарея водяного отопления. 

Табуретка и стол посреди камеры. Три койки стояли у стен. Дальняк, унитаз в виде чаши с крышкой, обложенный оштукатуренным кирпичом, и умывальник, правда, только с холодной водой, зачем-то тоже имел оштукатуренную кирпичную тумбу! Такой тюремный архитектурный стиль. Над дверью, как и положено, ниша. В ней на ночь включалось дежурное освещение. В отличие от камер МНБ, лампочка имела малую мощность, а само стекло, закрывавшее нишу, матовое. 

Что сразу приятно поразило Егора, это радио! Динамик размещался под нишей с дежурным освещением, из него довольно громко вещало «М-радио». Основная лампочка в плафоне размещалась в сводчатом потолке и давала довольно много света, поэтому камера совсем не навевала печальные мысли. 

Матрасы оказались вполне приличными и подушки пуховые. Пока Егор рассматривал камеру, открылась кормушка. Контролёр поставил на её дверку эмалированную солдатскую миску и кружку, ложка, понятно дело, алюминиевая.

Егор, войдя в камеру и взглянув на сокамерников, растерялся. Одного из них он никак не ожидал увидеть. Наверное, Егор меньше бы удивился, увидев на шконке обнажённую женщину, но вместо женщины на шконке сидел почти голый, только в трусах, здоровый молодой негр! Чёрный, как кирзовый сапог, негр внимательно рассматривал Каминского. Второй арестант, расположившийся на койке под решёткой, интеллигентный на вид, высокий, худощавый мужчина 35-ти лет. Слава богу, оказался русским. Стали знакомиться. Мужчина — Сергей Верглич. Крупный предприниматель. Обвиняемый в хищении у государства путём мошенничества 400 миллионов рублей. Негр по имени Эмануил из Нигерии, оказался «драг-барон», студент и член нигерийской банды, занимающейся наркотрафиком кокаина через Россию в Западную Европу. «Ну а кого я рассчитывал здесь встретить? Это же Лефортово! Элитная тюрьма для элитных преступников!» — подумал Каминский и рассказал о себе. Негр ни хрена не понимал по-русски, и Сергей, свободно владевший английским, в общих чертах объяснил, что новый их сокамерник — «spy», шпион. Негр имя Егор не мог произнести и с первой минуты почему-то стал называть Каминского «Eagle», «игл», в переводе — орёл. Егору было всё равно, как его величает эта нигерийская обезьяна, хотя сидеть в зоопарке — прикольно. Так начался девятимесячный срок нахождения Егора Каминского в Лефортово.

Егор оказался в камере уже после ужина, и поэтому Сергей предложил Егору немного перекусить из камерного общака. В Лефортово, как и в изоляторе МНБ, правил один и тот же тюремный закон — «хавка из дачек» в камере — это общак. При этом съесть тюремную пайку сокамерника без его согласия — самое страшное преступление против тюремных правил, грозящее страшным наказанием. Каким? Никто не знал. Даже беспредельщики свято чтили этот закон. Никто без согласия сокамерника к его пайке не прикасался. Лефортово — это не «Матросская тишина», следственный изолятор №1, где правил бал криминал, и даже не «Бутырка», следственный изолятор №2 Главного Управления Федеральной Службы Исполнения Наказания (ГУФСИН), которая в большей мере — пересылка. О том, какой ужас творился в этих тюрьмах в девяностые, написано и сказано немало. Каминскому, слава богу, не пришлось побывать в них, и поэтому он уцелел. Вряд ли Егор остался бы в живых в этих местах при его-то неприятии уголовного контингента. По глубокому убеждению Егора Каминского, уголовный мир — это раковая опухоль на теле человечества, разъедающая общество. Как борются с опухолью на первых стадиях болезни? Её вырезают! Вот так надо сразу безжалостно вырезать и опухоль организованной преступности, пока она не пустила метастазы. В тюрьме Егор чётко понял, что человек, имеющий три судимости, — это конченный и неисправимый мутант. Мутант, которого надо либо пожизненно изолировать от общества, либо сразу уничтожить, вот только кто этим займётся? Только не существующие правоохранительные органы. Они и есть та самая страшная опухоль. Они никогда не покончат с преступностью. Как же они могут её уничтожить? Это же уничтожить свой хлеб! Зарезать свою золотоносную корову, которую они так дружно доят. Пока в стране есть преступность, будет и милиция! Не станет преступности, и тогда прощай звания, должности, ордена, квартиры, огромные бабки. Прощай сладкая, беззаботная жизнь. Прощай власть творить беззаконие. Нет преступности, и общество спросит: а на кой нам эта армия ментов-дармоедов? Конечно, в странах победившей диктатуры эти менты-холуи всегда будут при деле. Они не столько борются с преступниками, сколько, подобно безжалостным оккупантам, за жирную пайку из рук выродка, дорвавшегося до трона, уничтожают свой народ. В Лефортово, как и в изоляторе МНБ, уголовные авторитеты не имели ни веса, ни власти, ни привилегий. Вскоре Егору придётся доказать одной уголовной срани, кто есть кто в этой тюрьме. Сергей встал и нажал на стене кнопку, как для дверного звонка. Через несколько мгновений открылась кормушка. Сергей попросил контролёра:

— Включите, пожалуйста, розетку. Вот товарища привели, а он не успел к ужину. — Контролёр захлопнул кормушку, а Сергей, опустив небольшой электрокипятильник в кружку с водой, включил его в розетку. Вода в кружке на глазах изумлённого Егора начала закипать. Сергей обратился к негру:

— Эмануил, чайку наебнём? Негр, радостно потирая руки, утвердительно ответил сокамернику:

— Наебнём! Чайку! — Понятно, что эта обезьянка не столько понимала смысл русских слов, сколько повторяла их как попугай. С такими явлениями Егор уже сталкивался и в Гвинее-Бисау, и в Мозамбике. Сергей в запасной кружке заварил крепкого чаю и открыл пластиковую банку с сахаром. Под печенье стали чаёвничать втроём. Сергей спросил Егора:

— Ты в каком статусе здесь, в Лефортово? Как я понял с того, что ты мне рассказал, то тебя уже осудили в Баку к восьми годам строгача, а сюда-то как попал?

— Как свидетель. По делу моих подельников, армянских чекистов.

— Так получается, ты в полной «сознанке»?

— Да так, Сергей.

— Тогда понятно. Тебе по «делюге» нечего скрывать, и наседок ты не боишься.

— Подсадных?

— Да, подсадных. В Лефортово есть такая оперчасть. Это по-блатному «кумовья», они работают как на следствие, так и присматривают за порядком в изоляторе. Здесь, по традиции, не ладят между собой следаки и администрация изолятора. Вот опера, «кумовья», и есть связующее звено между следствием и администрацией тюрьмы.

— Понятно! Сергей, а что тут ещё за порядки? Просвети?

— Запросто. Слушай. Кормёжка тут хорошая. Три раза в день, ну, завтра увидишь. Тебя, может, не успеют к завтраку поставить на довольствие, но к обеду будет уже тебе и пайка. Передачки с воли раз в месяц по десять килограмм. Что можно, я тебе скажу. Только учти, в этот вес входят и продукты, и вещи. Теперь ещё. В тюрьме есть ларёк. Деньги с воли переводят на счёт ларька, и два раза в месяц можешь купить на определённую сумму продукты в ларьке. Ну, там сигареты, чай, галеты, печенье, конфеты, бывает и сухая или копчёная колбаса. Список, что есть в ларьке и почём, тебе дадут, когда будешь заказывать. Баня, вернее душ, хороший один раз в неделю. Бельё меняют тоже раз в неделю. Часовая прогулка каждый день. В камерах, видишь, тепло. Даже жарко. Вон негр всё время голым гарцует, но у него свой интерес, я тебе потом подробно расскажу об его интересе. Что ещё? Камеру убираем по очереди. Подметаем и протираем половой тряпкой, но сам видишь, места свободного тут совсем нет. Утром подъём. Застелил шконку одеялом и можешь спать хоть весь день. Ночью можешь читать, сидеть за дубком, писать. Разрешены в камеру тетрадки и ручки. Егор вспомнил, как первые месяцы в камерах изолятора МНБ при шмонах изымали любую бумагу и даже карандаши. Усмехнувшись, он сказал Сергею:

— В Баку при шмоне всё выметали, так я решил как-то приколоться. Взял на пачке из-под «Астры» написал с десяток строк на языке программирования «Фокал». Ты бы видел, сколько было суеты и шухера с этими записями. На экспертизу отправляли шифровальщикам, а те, мол, не можем понять, что это. Пришлось сказать, что язык программирования. Тренировался, чтобы не потерять навыки и не забыть. — Сергей уважительно и многозначительно посмотрел на Каминского. Было сразу видно, он доволен таким сокамерником и соскучился по общению. Сергей продолжил:

— Главное — это, конечно же, библиотека! Доложу тебе, дружище, библиотека здесь мощная. Больше 8000 книг, да каких книг. Понимаешь, её, эту библиотеку, собирать начали ещё в конце двадцатых. У тех, кого арестовывали, у них, а как ты догадываешься, они же в основном были политические. Книги их конфискованные попадали в библиотеку тюрьмы. Здесь начальник тюрьмы подполковник Подрез. Нормальный мужик. Вот он продолжает пополнять библиотеку. Такое правило он установил. С разрешения следователя адвокат или родственники могут передать арестанту в камеру книги, но эти книги потом поступают с согласия арестанта в тюремную библиотеку. Книги в камере меняют каждые десять дней. По три книги на сидельца. У нас негр, и он по-русски ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем, но положено ему три книги, значит, давай. Я ему помечаю из каталога, какие книги мне нужны, а он их для меня заказывает. Мы, конечно, заказываем по шесть книг, мало какой не окажется, будет на руках. Несмотря на страшную молву о Лефортово, о том, что тут творилось при Сталине, я не скажу, но сейчас никто никого пальцем не трогает. Никакого насилия к арестантам ни со стороны следствия, ни со стороны администрации тюрьмы. Тюрьму у конторы отжали менты, и сейчас идёт схватка между ФСК и МВД, в чьём заведовании окажется Лефортово.

— Слушай, Сергей, это же не тюрьма, это же санаторий! Мне после года в Бакинском изоляторе даже не верится, что такие тюрьмы бывают.

— Егор, это элитная тюрьма, и чтобы в неё попасть, нужно это право ещё заслужить. Меня адвокат всё упрекает, что я тут за свои права борюсь. Говорит мне: «Что Вы, Сергей Георгиевич, жалуетесь на условия содержания. У меня есть подзащитный. Профессор. Он сидит в «Матросской тишине», а знаете, какие там условия? В камере на десять человек по тридцать сидят и по нескольку лет сидят, между прочим. Спят по очереди в три смены. Даже присесть негде. У некоторых подследственных ноги опухают и чернеют от постоянного стояния. Знаете, сколько там вшей в камерах? Если рубашку бросить на пол, то она ползёт, столько в ней вшей, и это не выдумка». Я ему говорю: «За что ваш профессор сидит?» Он мне: «За взятку. Взял у студентки за экзамен взятку в виде золотой цепочки». Тогда я ему и заявил: «Меня обвиняют в хищении 9,5 миллионов долларов. Так что право сидеть в «Лефортово» надо ещё заслужить». Знаешь, кто здесь недавно сидели? Хазбулатов, Руцкой, Макашов, их в феврале выпустили по амнистии, а ты сам-то заехал на место одного коммерса из окружения Ельцина. Ювелира Льва Абрамовича. Он две недели просидел в «Лефортово» и достал меня своим скулежом. Всё ходил по камере и плакался: «Когда же государь вернётся? Неужели меня двор бросит здесь?»

— Это что ещё за государь такой и двор? – удивился Егор. Сергей, усмехнувшись, ответил:

— Борис Ельцин и его окружение. Ты, наверное, давно из России. Не знаешь, какие тут дела теперь творятся. В свободной стране теперь как во времена средневековья.

— А ты, Сергей, давно сидишь?

— Третий год.

— Как третий год? Так по указу того же Ельцина следствие не может длиться дольше полугода и то с санкции генпрокурора.

— Это по одной статье.

— А как ещё бывает? – не понял Егор нюансов новых особенностей в юриспруденции новой демократической России.

— Вот как бывает. Обвиняют меня в хищении крупной суммы денег путём мошенничества, но у следствия против меня ничего нет. Только это неважно. Получили они санкцию на полгода и закрыли меня. Они даже следствие не ведут. Проходит шесть месяцев. Меня вызывают к следаку и заявляют, что доказать мою вину в хищении денег им не удалось, но у следствия есть сведения о причастности меня к убийству. Поэтому теперь меня подозревают в убийстве. Они получили новую санкцию на полгода. Ещё проходит полгода, и меня снова вызывают к следователю. Он говорит мне, что я никого не убивал, но у следствия есть факты, что я изнасиловал свою секретаршу. Ещё полгода идёт следствие, потом меня вызывают и заявляют мне, что я никого не насиловал, но зачем мне упрямиться. Если я признаю хищение денег, то, в чём меня изначально обвиняли, и подпишу чистосердечное признание, то отделаюсь в суде отсиженным в «Лефортово» и выйду на свободу прямо в зале суда.

— Так какая тебе, Сергей, разница? Раз ты уже отсидел. Даже если ты и не брал эти деньги. Выйдешь на свободу и уедешь из России.

— Как же ты ещё наивен, а говоришь, шпион. За хищение такой суммы не дают три года. Следаки они тебе любые дифирамбы будут петь, лишь бы дело закрыть и направить в суд. Они будут клясться, что сами пойдут к судье и будут на коленях его умолять о снисхождении к тебе. Всё это ложь. Называется оперативной разработкой подозреваемого. Более того, ходить следаку в зал суда считается плохим тоном. Там будет поддерживать обвинение прокурор, да что я тебе рассказываю, ты же всё это уже прошёл. Запомни, Егор, и никогда не забывай главный тюремный закон: «Не верь, не бойся, не проси».

Утром после подъёма вскоре привезли завтрак. Каша овсянка со сливочным маслом! Порция большая, и, как уверил Егора Верглич, можно сразу просить двойную порцию. Не откажут. Кусок батона с армейской порцией сливочного масла и какао с молоком. Егор в шоке от такого меню! Всё приготовлено очень вкусно и качественно! Обед совсем добил Каминского. Это настоящий борщ. В миску, «шлёмку», каждому арестанту положили из отдельной кастрюльки приличный кусок мяса. Только доели суп, опять подъехали «баландёры», так называли отбывающих срок осуждённых, работавших на обслуживании следственного изолятора. Второе! Картофельное пюре с кусочками жареного свиного сала с луком и салатом из свежей капусты. Компот и полкирпича солдатского серого хлеба на троих. Нажравшийся впервые за год до пупа Егор осоловел и уже не понимал, куда он прилетел. В тюрьму или в санаторий? Когда же Сергей сказал, что ещё будет ужин, а по распоряжению начальника тюрьмы меню не повторяется в течение трёх дней, Каминский вообще отказался что-либо понимать: «Тепло, чисто, сытно. Нет ни мух, ни комаров. Спи сколько хочешь! Это и есть страшная тюрьма Лефортово? Не может быть. Так можно отсидеть все оставшиеся мне семь лет», — мелькнуло в его сытой и сильно от этого поглупевшей башке.

Армянские понты.

После ареста Оганесяна и его армянских подельников дело из ФСК было передано в Главную военную прокуратуру. Теперь следствие вёл следователь по особо важным делам 3-го следственного отдела ГВП, капитан юстиции Олег Васильевич Храпов. Каминский был вызван к следователю Храпову в первый же рабочий день после прибытия в Лефортово из Баку. Сразу видно, его ждали с нетерпением, и главными «ждунами», конечно же, были армяне и их адвокаты. Конвоир привёл Егора в кабинет следственного корпуса Лефортова. Компания, собравшаяся у Храпова, удивила Каминского. За время следствия в Баку по своему делу, Каминский хорошо изучил Уголовно-процессуальный кодекс (УПК) и разбирался, как проводятся те или иные следственные действия. В кабинете следователя находился Оганесян, Галоян с адвокатами и сам Храпов. Ни на какие следственные действия этот междусобойчик не тянул. Конвоир удалился. Егор, не здороваясь, молча внимательно рассматривал присутствующих. Первым нарушил молчание Оганесян. Он встал со стула. Протянув руку Каминскому, произнёс:

— Вот мы и встретились снова, Егор Анатольевич. — Каминский молча пожал руку Оганесяна, пытаясь сообразить, что всё это значит, и выиграть время, чтобы выработать позицию своего поведения. Сидевший за столом с компьютером мужчина, ровесник Егора, молча наблюдал за происходящим: «Это наверняка и есть следователь», подумал Егор, и, игнорируя Оганесяна, обратился к хозяину кабинета:

— Простите. Как я понимаю, Вы и есть следователь Храпов, который ведёт теперь это дело. Разрешите вопрос, гражданин следователь? – следователь встал и представился:

— Следователь ГВП, капитан юстиции Олег Васильевич Храпов. Можете, Егор Анатольевич, обращаться ко мне по имени и отчеству. Да, слушаю Вас.

— Олег Васильевич, а что здесь происходит? Меня в Баку уверяли, что переводят в Россию для проведения следственных действий. Это что, групповая очная ставка? Я что-то не помню таких мероприятий в УПК. Хотя пообщаться с этими двумя деятелями я не против, — и Каминский кивнул на Оганесяна и на Галояна.

— Присаживайтесь, Егор Анатольевич, а их сейчас уведут, это что-то контролёры изолятора не согласовали, — выкрутился следователь. Егор сел и, повернувшись к армянам и их адвокатам, произнёс:

— Я знаю, что это по вашим ходатайствам меня сюда доставили из Баку. Что вы хотите мне сказать?

Сразу заговорил Оганесян:

— Егор Анатольевич. Мы решили вытащить Вас из лап азербайджанцев, раз вы там попали в беду. Я вот заинтересован, чтобы мы все оказались на свободе. Нам надо с Вами договориться, и всё будет хорошо. Я думаю, Вы меня понимаете. Всё дело держится только на Ваших показаниях, и если от них просто отказаться, достаточно заявить уже на следствии, что они получены под давлением и пытками, и всё дело развалится, даже не дойдёт до суда. Что вы скажете? — Егор молчал и смотрел на Оганесяна. Потом перевёл взгляд на Храпова. Следователь выжидающе и с интересом смотрел на Егора. Каминский опять повернулся к Джану и начал говорить:

— Значит, Джан, даже не отказаться от показаний, а заявить, что они получены под пытками. Тогда вы все выйдете на свободу? А я вернусь в Баку отсиживать свой срок?

— Мы потом и о вас позаботимся. Кто же виноват, что вы столько наговорили там. Вот и получили восемь лет, как мне известно. Сейчас главное — прекратить дело в Москве и освободить Ашота и Бориса, — заявил Джан.

— Значит, Ашота и Бориса освободить, а Вы, Джан, останетесь, как истинный отец-командир, тянуть лямку за всех? — уже с иронией, отлично поняв этого хитрожопого армяшку, спросил Егор.

— Да я тут ради вас всех. Если бы я только захотел, то уже завтра был бы на свободе. Только что с вами будет тогда? — Каминский рассмеялся и сказал Оганесяну:

— Значит, из-за нас? Ну-ну! Ты что, Джан, совсем уже умишком тут тронулся? Значит, завтра уже будешь на свободе? Так давай, валяй! Я посмотрю, как у тебя, пидора, это получится! Повернувшись к следователю, Егор заявил:

— Олег Васильевич, прошу Вас избавить меня от компании этих личностей, — и добавил уже в адрес Оганесяна:

— Вот и покажи, на что ты способен, какие у тебя связи и подвязки! Только смотри, Джан, как бы тебе не отправиться в Баку! Там тебя ох как заждались, сможешь там себе голову о стену камеры разбить. Так ты мне в своё время посоветовал? Я там, в Баку, слышал, что Алиев смог договориться с Борисом Николаевичем, несмотря на их давнюю размолвку, по поводу тебя и Галояна. Вот мы там с вами двумя встретимся и поговорим. — Галоян и Оганесян сразу изменились в лице. Оба не просто побелели, они посерели и сникли. Адвокаты тут же бросились их успокаивать. Храпов ликовал, но сделал замечание Каминскому:

— Егор Анатольевич, я хочу Вас попросить впредь не использовать в этом кабинете ненормативную лексику в адрес подследственных.

— Я же сразу говорил, что он провокатор! — выкрикнул пришедший в себя Галоян.

Егор игнорировал слова армянина. Появился контролёр и увёл Галояна. Вскоре пришёл второй контролёр за Оганесяном. Оганесян не был бы Оганесяном, если бы, не прощаясь с Храповым, не сказал тому громко, так, чтобы слышал Каминский.

— Те шахматы, Олег Васильевич, можете оставить себе. Они старинные и ценные, это Вам на память от меня. — Оганесяна увели. Каминский внимательно посмотрел на смущённого выходкой Джана следователя и сделал вид, что ничего не слышал. Храпов оценил это. Каминский ещё от Трепашкина в самолёте, пока тот не вырубился, слышал, как давят и на Храпова, и на самого Михаила Ивановича продажные армянские холуи из российской всех уровней чиновничьей своры.

— Тогда займёмся делом, Егор Анатольевич! Нам с Вами придётся заново оформить Ваши показания. Вы готовы?

— Да! Да, Олег Васильевич, я готов. — Ответил Каминский. Следователь, включив компьютер, стал оформлять протокол допроса свидетеля Егора Анатольевича Каминского, 1959 года рождения, белоруса, уроженца города Минска. 

Допрос длился до обеда. Егора отвели в камеру на обед и после обеда снова привели в кабинет следователя. К ужину протокол был набран и распечатан на принтере. Храпов предложил Каминскому ознакомиться с протоколом. Тут и возникла проблема. Шрифт был очень мелок, и Егор ничего не мог прочесть. Тогда Храпов сам зачитал ему протокол. Закончив читать, он сказал Каминскому.

— Распишитесь на каждой странице и на последней: «С моих слов записано верно. Мною прочитано. Замечаний и дополнений не имею». — Егор взял ручку, расписался на каждой странице в протоколе и на последней странице собственноручно написал: «С моих слов записано верно. Мне прочитано. Замечаний и дополнений не имею». Каминский заменил только две буквы в слове «мною» и «мне». А смысл поменялся кардинально! Если теперь в суде Егор решит изменить свои показания, а ему предъявят подписанные им же на предварительном следствии его показания, то он сможет заявить: «Мне следователь читал другое. Я не знаю, что он там понаписал. Я же указал, что протокол мне был прочитан, а не мною. Вот и спрашивайте со следователя, что он там намудрил». Храпов не заметил этой уловки, и Каминского вернули в камеру. Егор постепенно становился настоящим прожжённым зеком: «С волками жить — по-волчьи выть. К тому же кто его знает, как карта ляжет. Никогда не вредно иметь и пути отхода. Лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь», — думал Егор, возвращаясь по тюремным коридорам в свою камеру.

Аббат Фариа.

По радио в камеры транслировали проповеди секты «Аум Синрикё». Рекламу очередной финансовой пирамиды «Хапёр». Каминский даже сочинил лозунг: «Хапёр наши деньги упёр». Очень скоро эта реклама исчезла, и появились новые тысячи обманутых вкладчиков. «МММ» никого ничему не научила. Халява — это вторая натура российского народа. 

В камеру принесли библиотечные каталоги. Егор выбрал несколько, на его взгляд, интересных книг, но очень остро стояла проблема с чтением. Он мог непрерывно читать не более десяти страниц, приблизив книгу почти к самому носу. Потом глаза начинали слезиться и болеть от напряжения. Приходилось делать перерывы, пока боль не стихнет, а глаза не перестанут слезиться. Библиотекарь, женщина из числа служащих, забрала каталоги, а в камеру передала книги, ещё десять дней назад заказанные Вергличем. Егор не очень переживал. Ему всё равно было тяжело читать.

После ужина негр Эмануил неожиданно стащил трусы и начал расхаживать по камере, размахивая своим впечатляющих размером членом.

— Что с ним? Чего он трясёт своей елдой? — спросил удивлённый Егор Верглича.

— А! Значит, Эльза Кох заступила на дежурство.

— Это кто?

— Контролёр-женщина. Арестанты её прозвали Эльзой Кох в честь «Бухенвальдской ведьмы». Вот он ей каждое её дежурство свой член и демонстрирует. Ты знаешь, она, похоже, и не против полюбоваться. По крайней мере, если судить по глазку в двери, смотрит она внимательно. Каминский только покачал головой.

— Что, угомонить его никак нельзя?

— Зачем? А тебе чего? Это у них с Эльзой такой секс на дистанции.

— Да так. Вон устроил лужу у умывальника. Плещется обезьяна, как нутрия.

— Потом вытрет. А успокоить его можно очень просто. Смотри, Егор! — Верглич обратился к Эмануилу.

— Эмануил! Москито! — негр схватил газету, свёрнутую трубкой, и бросился искать комара.

— Теперь не успокоится, пока не найдёт комара или не обыщет всю «хату». Так в тюрьме между собой называли камеру арестанты.

— Да они малярии панически бояться, помню ещё по Африке, — ответил Егор, наблюдая за попытками негра обнаружить несуществующего комара.

Негр Эмануил не то чтобы не понимал русский язык. Он какие-то слова знал, о значении каких-то догадывался по действиям, их сопровождавшим. К тому же Егору пришлось вспомнить английский. Тем более у Сергея был англо-русский словарик. Так что общение в камере наладилось, но не обошлось и без казусов.

Как-то перед ужином Эмануил в очередной раз бегал по камере, ожидая появления Эльзы Кох. Каминский и Верглич ждали библиотеку. Эмануил выговаривал слово «библиотека» на свой манер — «блятека». До этого вечера сокамерников такое произношение слова забавляло. Открылась кормушка. Сергей спросил негра.

— Эмануил! Что там? – негр посмотрел в кормушки и радостно крикнул.

— Блятека пришла! – из-за двери раздался обиженный женский голос.

— Блятека, значит! – и кормушка захлопнулась. Егор и Сергей остались в этот раз без книг.

Пришло время поведать о сокамернике Егора, Сергее Вергличе. Со слов Сергея, Егор знал кое-что о его деле. Сергей на три года старше Егора. У него было два высших образования: химика и экономиста. В советское время работал в Госплане АзССР в планово-аналитическом отделе. Еще студентом он с товарищами наладил изготовление путем гальванопластики сувенирных изделий. В частности, они брали живую розу, вымачивали её в шеллаке, потом пропитывали раствором медного купороса и в электролитической ванночке осаждали на эту розу медь. Поверх меди осаждали серебро, опустив её в отработанный после печати фотографий фиксаж. Уже потом, приготовив электролит золота, что очень непросто и небезопасно, роза покрывалась золотом. Укладывали её в коробочку на чёрный бархат и закрывали хрустальной крышкой. Такой сувенир преподнесли даже Галине Брежневой, дочери генсека. В начале девяностых Верглич организовал производство сантехники из эпоксидной смолы. Стекло измельчалось до состояния пыли в шаровых мельницах. Эта стеклянная пыль смешивалась с эпоксидной смолой, и этой смесью под давлением заполняли формы. Изготавливались таким образом унитазы, раковины, биде, даже ванны. Такая сантехника оказалась не только уникальной, но и прекрасно смотрелась. Верглич в Германии зарегистрировал торговую марку на свои изделия и стал гнать продукцию на экспорт в страны Восточной и Западной Европы. Хотя производство не обладало большими мощностями, скорее носило эксклюзивный характер, продукция пользовалась бешеным спросом и стоила недёшево. Верглич быстро пробился в число состоятельных людей. Однажды, в начале 1992 года, к нему обратился его приятель, тоже довольно крупный бизнесмен, близкий к российской власти. Дело в том, что в России выделили деньги на строительство какого-то предприятия для производства детского питания. Речь шла о сумме в 15 миллионов долларов. Шустрые дельцы предложили российским чиновникам прокрутить эти деньги, закупив в Европе, в частности в Германии, сахар. Продать его в России, ведь тогда в стране ничего не было, не говоря о таком ходовом товаре, как сахар. За три месяца удвоить сумму и вложить положенные 15 миллионов зелени в строительство производства, а остальную половину распилить между участниками этой коммерческой сделки. Кто же из российских нуворишей откажется от такого предложения, тем более, что эту сделку лично письменно завизировал Шумейко. Одной из фирм, которая должна была реально закупить сахар в Германии и доставить его в Россию, и оказалась фирма Сергея Верглича. Верглич договорился со своими компаньонами в Германии о закупке сахара на сумму в 2 миллиона долларов, и те начали готовить сахар и даже уже загрузили несколько вагонов железнодорожного состава. Сергей Верглич в это время находился в Киеве. Прекрасным киевским утром его посреди улицы уложили на асфальт бойцы украинского спецназа «Беркут», заковали в наручники и довольно грубо доставили самолётом в Москву, в Лефортово. Оказывается, из 15 миллионов 9,5 миллиона долларов исчезло, как и те, кто организовывал эту аферу с сахаром. Государство обманули. Теперь искали того, кто станет стрелочником. Первый следователь, который вёл дело Верглича, оказался порядочным и честным человеком. Он, конечно же, неожиданно был убит. Естественно, убийц не нашли. Нового следователя, с такой редкой русской фамилией Иванов, даже не интересовало, что 400 миллионов рублей, полученных на покупку сахара, остались на счету фирмы Верглича и их прокуратура арестовала. Сергея поместили в Лефортово и стали шить дело. Причём шить его белыми нитками. Свидетели не допрашивались, а если давали показания, то следователь перевирал их слова. Свидетели отказывались подписывать эту ложь, и тогда следователь предлагал расписаться в протоколе понятым. Расписаться в чём? Не в том, что протокол содержит ложь, а в том, что свидетель отказался подписывать этот протокол допроса. Наглым образом доказательства из дела просто грубо вырывались и вставлялись сфальсифицированные липовые документы, подложные экспертизы. На вопрос Верглича следователю: «Как он собирается представлять такую липу в суде?», тот ответил: «А никак. Мне скоро на пенсию, и что будет с Вами, Верглич, и с Вашим делом, мне наплевать!» Действительно, закончив дело, следователь Иванов вышел на пенсию и пропал. Только он не пропал бесследно, а вскоре объявился на Кипре, купив там себе хороший домик. У Сергея Верглича оставались единственные два надёжных свидетеля, и те жили в Германии. Это были его друзья детства. Этнические немцы, они ещё во времена Союза оба эмигрировали из страны. Один из них по просьбе следователя приехал в Москву, чтобы дать показания о непричастности Сергея к этой афере и доказать, что сахар действительно закупался в Германии, и предъявить накладные. У этого свидетеля к тому же в Москве жила его первая жена и дочь. Из аэропорта он поехал к бывшей жене и дочери. Вот только в подъезде дома своей первой жены на него накатила такая ностальгия, что он, не заходя в квартиру и не повидав дочь, которую не видел более шести лет, просто повесился в лестничном пролёте, не оставив даже прощальной записки. Понятно, что и документы, и дипломат, в котором они лежали, пропали. По версии ментов, расследовавших данный случай, это явно самоубийство, а дипломат могли забрать бомжи. Второй свидетель наотрез отказался приезжать на бывшую Родину, боялся смертельного чувства ностальгии. Ни один суд не хотел рассматривать дело Верглича, настолько оно было грубо сляпано. Более того, адвокат по секрету рассказал Сергею, что судей негласно предупредили: если они отправят это дело на доследование, то поплатятся своей головой. Сергею представитель прокуратуры, который назначен поддерживать обвинение в суде, настойчиво предлагает признать вину и отделаться отсиженным сроком. Сергей не соглашается, отлично понимая, что ему после этого не жить. Раз он виновен и признал свою вину, то искать настоящих преступников никто уже и не будет. Правда, их и так не искали.

После рассказа Сергея Егор отчётливо понял, куда он прилетел и почему так переживали из-за его отправки в Россию азербайджанские чекисты. За год, что Каминский провёл в тюрьме МНБ, правоохранительная система России превратилась в исчадие ада. Как и гласит русская поговорка, «рыба гниёт с головы». Коррупция, мздоимство, беззаконие, нравственная распущенность, словно гниль, поражали общество, и главным распространителем этой гнили было воровское правительство России, проходимцы, заседавшие в Госдуме, и жидовское окружение Ельцина. Россия вступала в темные времена Золотой Орды. Оно-то, по правде, и никогда в России не было ни справедливости, ни закона, ни уважения к людям. Только теперь наступали совсем страшные времена. Комсомольские функционеры, завлабы, уголовники, бывшая серая и тупая номенклатура совка, уголовники влезли во власть и устроили в стране настоящий террор или, как они сами называли свою власть, беспредел.

Каждый вечер после ужина Егор и Сергей вели беседы. Скорее, это были лекции, которые Верглич читал Каминскому, а тот впитывал его слова, как растение впитывает воду в пустыне, всю до капли. Если в изоляторе МНБ для Егора таким наставником стал Мехти Амерханов, то в Лефортово — Сергей Верглич, многократно превосходящий Мехти по кругозору, интеллекту и по самым разнообразным знаниям. Егор физический ощущал себя Эдмоном Дантесом в замке Иф, а Сергей Верглич был реинкарнацией аббата Фариа.

Однажды в октябре после одной такой лекции сидельцы Егор и Сергей, Эмануил давно спал, улеглись по шконкам и заснули. В камерах уже начали топить, а окно не открывали на ночь, Сергей спал под решёткой, «решкой» на тюремном жаргоне, и опасался простудиться. В камере было душно. Каминский неожиданно сел на койке. Он находился в каком-то полусонном состоянии, но это ему не помешало взять листок из тетрадки, ручку. Устроившись за дубком, он начал что-то писать. Исписав весь лист, Каминский положил ручку, лёг в постель и заснул.

Записи Егора.

После подъёма Каминский застелил свою койку. Спать днём разрешалось только поверх застеленного одеяла. Верглич стал готовить поверхность стола к завтраку. Протянув Егору исписанный листок, спросил:

— Твой? Убери тогда в тетрадь, пока Эмануил не заляпал. Егор внимательно стал изучать протянутый ему Сергеем листок. Он видел этот листок впервые, но почерк явно был его. Каминский удивлённо пожал плечами и вопросительно посмотрел на Верглича.

— Что не так? Что ты так смотришь на меня и на этот лист? Не нужен тебе? Так выкинь в мусорку. Скоро баландёры приедут за мусором. Егор стал читать, что написано на листке, и от удивления, сев на шконку, произнёс:

— Сергей! Неужели это я написал? Только я не помню, когда я это писал? Смотри! Он протянул Вергличу исписанный его рукой лист. Тот, прочитав его, только и сказал:

— Ну ты и даёшь! Нострадамус Лефортовский! Что-то я не помню, чтобы ты это писал?

— Я смутно припоминаю. Этой ночью я проснулся и писал. Это что, Сергей, предсказание или ясновидение?

— Не знаю. Ни хрена не понятно. Ты после завтрака попробуй разобраться в этих записях. Может, что и вспомнишь.

Позавтракали. Помыли посуду. Егор устроился за столом. Раскрыл свою общую тетрадку и стал переписывать в неё содержание листка. Сергей, молча внимательно наблюдал за ним. Вскоре они уже вдвоём в тетрадке читали то, что получилось у Егора. Это были отдельные, на первый взгляд не связанные между собой предложения, но выглядели или они как пророчества. Вот что Егор переписал в тетрадку в октябре 1994 года в камере Лефортовской тюрьмы: «После 2000 года и до 2010 года. Объединение Европы. Экономический её подъём. Усиление и монополии США в мире как супердержавы. Экономический кризис в России. Деление России на автономные и независимые государства. Россия как сырьевой придаток Европы. Подъём и развитие экономики Китая. Экономический рост в странах третьего мира. Нарастание конфронтации между США и развивающимися странами. Перемещение сырьевых баз: Россия — Европа, США — Африка и Южная Америка. Освоение новых технологий развивающими странами. Новая техногенная революция в мире. Технологический, научный, промышленный подъём в США, Европе. Экстенсивное развитие промышленности развивающими странами.

После 2010 года и до 2030 года. Возрождение России. Интенсивный рост её экономики. Начало экономического кризиса в Европе. Первые экологические катаклизмы в мире. Кислотные дожди. Наводнения. Начало таянья ледников. Ураганы. Смерчи. Циклоны. Загрязнение вод и воздуха. Климатическая нестабильность. Первые серьёзные признаки надвигающегося экологического катаклизма. Социальные потрясения в Европе. Новое переселение народов. Экономический, социальный, экологический кризисы и катаклизмы в Европе.

После 2030 года и до 2060 года. Локальные и континентальные войны и военные конфликты. Усугубление экологической ситуации, вызванной войнами. Поражение и упадок Европы. Кризис в США. Потеря позиций и влияния США как супердержавы. Экономический кризис США в связи с потерей сырьевых баз. Поражение США в мировой войне. Разорение и упадок государственного строя США. Овладение новыми технологиями странами третьего мира и экономический рывок в новых условиях: в Азии — Китай. В Африке — Государство Африканских Объединённых народов. В Европе — Исламское Государство. Ухудшение экологического состояния в мире, вызванное прошедшими войнами. Серьёзные природные аномалии и катаклизмы над территориями, наиболее загрязнёнными в местах прошедших боёв. Полное запущеннее территорий США и Европы. Перемещение центров цивилизации на ещё благоприятные территории: Китай, Юг и Центр Африки, Дальний Восток, Австралию, Южную Америку. Экономический подъём с более щадящими экологию и природу технологиями, но ситуация характеризуется нарастанием и необратимостью экологического катаклизма. Появление эпидемий и болезней. Необратимые экологические процессы: гибель флоры и фауны. Кислотные и ядовитые дожди. Гибель планктона в верхних слоях океана, загрязнение поверхности океана. Снижение проникновения ультрафиолета в слои океана и как результат снижение кислорода в атмосфере Земли. Смещение литоплит и платформ из-за выработки полезных ископаемых, перераспределения давления, вызванного таяньем льдов и изменением океанских течений — мегаземлятресения по всей планете. Резкое возрастание активности вулканов. Температурные перегревы атмосферы. 

После 2060 года и до 2100 года. Начало всепланетного геологического и природного катаклизма. Изменение ландшафта планеты. Землетрясения, подъём и опускание литоплит. Активность вулканов. Аварии на производствах. Загрязнение атмосферы пылью. Резкое и сильное похолодание на планете. Социальные катаклизмы, вызванные природными катастрофами. Огромная гибель людей. К 2100 году население планеты снизится с 8 миллиардов до 1 миллиарда человек. Настанет повсеместная гибель цивилизации. К 2200 году останутся островки человеческой цивилизации в Индонезии, Сибири, Канаде, на островах Индийского и Тихого океанов с общей численностью около 5 миллионов человек и часть людей, опустившихся до первобытного состояния.

— Ты, Егор, сохрани эти записи. Сколько сможешь, сам сравнишь, а где не доживёшь, так дети твои смогут сравнить, — посоветовал Верглич Каминскому. Егор так и сделал.

Магнитосфера и Африканский сон Егора.

Егор решил рассказать Сергею о своем сне, который снился ему на Линго-Линго, и как он, этот сон, потом сбылся на киностудии «Беларусьфильм». Выслушав Егора, Сергей задумался и на полном серьёзе ответил Егору:

— Ты, Егор, что-нибудь слышал о ноосфере Вернадского?

— Нет, только в общих чертах.

— Закажи в библиотеке его труды. Тебе, конечно же, такое понятие, как теория относительности Эйнштейна, знакомо?

— Да, читал популярную теорию относительности.

— Прекрасно! Гравитация. Магнитное поле и электромагнитное поле для тебя тоже понятия знакомые? — Егор утвердительно кивнул головой.

— Ты говорил, служил на кораблях радиотехнической разведки. Знаешь, как распространяются коротковолновые сигналы? Они, как тебе известно, способны распространяться на большие расстояния благодаря отражению от ионосферы — слоя ионизированных газов в верхней атмосфере Земли. А слышал ли ты что-нибудь об блуждающих радиосигналах? Это сигналы, которые радисты принимают иногда спустя несколько часов, а есть сведения, что и спустя несколько суток, после того как они были переданы. Есть теория, что они многократно отражаются от ионизированных поверхностей.

— Хорошо, Сергей. А какое отношение всё это имеет к моему сну в Мозамбике? К тому, что он в мелочах сбылся через несколько месяцев?

— Самое, Егор, прямое! Слушай и не перебивай. Попробуй обобщить и проанализировать то, что я тебе буду сейчас говорить. Вокруг каждого проводника, по которому бежит электрический ток, существует электромагнитное поле. Факт! В замкнутом проводнике, движущемся в магнитном поле, возникает электрический ток. Факт. В теле человека по нервам, которые во многом состоят из солей металлов, протекает слабосильный ток и создаёт вокруг человека магнитное поле. Его принято теперь называть аурой. Факт. Так почему вокруг планеты не может быть и такой сферы, в которой все эти волны блуждают? Помножь сказанное мною на теорию Эйнштейна. Она как раз подходит для мира энергий, магнитных волн, фотонов, движущихся со скоростью света, а следовательно, и понятие времени для них не такое, как для нас, представителей материального мира. Будущее, настоящее и прошлое в том мире энергий может и не существовать. Теперь, стоит вспомнить, что электромагнитные волны имеют частоту и длину волны. Если человек — источник этих волн, то он же может быть и приёмником этих волн. Волн, отражённых от магнитной сферы планеты. Мать и сын, скорее всего, могут быть настроены на одну и ту же частоту и длину волны. Они же сделаны из схожих материалов. Вот тебе и объяснение, почему люди порой чувствуют беду с родными на больших расстояниях. Теперь по поводу твоего сна. Твоя встреча на киностудии состоялась после твоего возвращения из Африки. Так ведь! Это реальная встреча. В тот момент электромагнитная волна, закодированная твоим мозгом в сигнал, достигла магнитосферы и стала блуждать в ней. Блуждать наравне с триллионами других, таких же сигналов, посланных и тобой, и всеми людьми. Отправленными в самое разное время. Там нет понятия времени, как мы с тобой договорились считать. В это трудно поверить, и это трудно понять и принять, если думать о времени как о линейном явлении. Допусти, что в мире энергий нет времени в нашем с тобой представлении. Допусти, что там существуют сигналы от событий, которые ещё не случились. Не случились при линейном протекании времени, но случились там, где время не течёт линейно. Тогда будет легко понять, как некоторые особые люди могут предсказывать будущее. Твой мозг, под влиянием испытаний, которые ты переживал в Африке, принял этот сигнал из будущего, и ты увидел сон. Дальше всё элементарно, Ватсон. Если поменять местами последовательность событий, то всё сходится. Встреча на киностудии. Сильные впечатления от неё. Сильный сигнал от тебя, как от антенны, уходит в магнитосферу. Этот сигнал блуждает там вне времени в пространстве. Твои переживания в Африке, и твой мозг, теперь уже как приёмник, принимает твой же сигнал, на твоей частоте и с твоей длинной волны, но из будущего. Они там, эти сигналы, в магнитосфере, как разновозрастные рыбы плавают в этом энергетическом океане. Теперь для тебя всё, как и положено в нашем мире: вещий сон, возвращение на Родину и встреча на киностудии, как и было предсказано во сне. Возможно, и пророчества твоего знакомого Тофика Дадашева тоже имеют в основе эту же физику. Это, Егор, на данный момент единственное, более-менее, пусть и околонаучное объяснение твоему сну. Ну, по крайней мере, это лучше, чем мистика, хиромантия, астрология и остальная лабуда.

Егор был потрясён таким объяснением Верглича. Всё казалось логично и обоснованно: «Потрясающе! Как он, Сергей, умеет так чётко рассуждать и строить выводы! Мне бы так научиться!», думал Егор, переваривая сказанное Вергличем.

Каминский заказал в тюремной библиотеке, помимо работ Вернадского, несколько книг знаменитых египтологов, переведённых на русский язык и изданных ещё в СССР. Несмотря на то, что чтение ему давалось с трудом, он всё-таки с огромным интересом их прочитал. Прочитал эти книги и Сергей Верглич.

— Сергей, что ты думаешь по поводу египетских пирамид? Как, кто и для чего их строил?

— Я думаю, как и кто их строил, более-менее понятно. Вот только непонятно, зачем их возводили. Это касается только трёх пирамид в Гизе. Ясно только одно: это не были усыпальницы фараонов. Ты заметил, что ни в одной пирамиде не нашли мумию фараона? Типа пирамиды были разграблены. Вот пирамида ступенчатая тоже была разграблена, а мусора и всякого хлама от горшков до статуэток в ней навалом валялось. Эти же три пирамиды как пылесосом вычищены внутри. Согласись, странно. Мне после прочтения книг этих египтологов думается, что главную роль играет масса и форма пирамиды. Вот что мне не даёт покоя. Это раздел физики «Оптика». Помнишь, как призма преломляет луч и отклоняет его к основанию, при этом расщепляя на радугу? От чего зависит угол отклонения к основанию луча? От плотности материала призмы и угла падения луча на её поверхность и конечно длинный волны. Значит, можно добиться таких условий, когда луч отклонится на 90 градусов к середине призмы. Пирамида, по сути, это четырёхсторонняя призма. Следовательно, мы получим внутри на оси пирамиды резонансную стоячую волну. Грандиозно! Если допустить, что какие-то космические лучи, падая на поверхность пирамиды, трансформируются в резонансную стоящую волну, можно только гадать, что они могут натворить.

— Сергей. Допустим, мумия фараона всё-таки лежала в саркофаге. Резонанс раскачал связи в молекулах мумии до простых элементов: углерод, водород, остальные элементы, из которых состоит тело, тот же кислород воды, хотя мумия же основательно высушена. Связи между сложными молекулами потеряны. Гравитация самой этой каменной пирамиды легко разорвала мумию на простейшие элементы таблицы Менделеева. Вот и нет ничего в саркофаге. Улетел фараон на небеса. Испарился в прямом смысле этого слова. Своеобразная такая модная теперь микроволновая печь, работающая на космических лучах.

— Интересная версия. Вполне жизнеспособная и легко проверяется. Остаётся положить в пирамиду, в саркофаг кусок засушенного мяса и посмотреть, что с ним станется через какое-то время.

Время за беседами и чтением книг для Каминского бежало с космической скоростью. Егор никогда столько не читал, несмотря на больные глаза. Особое восхищение у Егора вызвали работы знаменитого учёного, агронома-почвоведа Василия Робертовича Вильямса. Егор самым внимательным образом изучил их. Однажды он сказал Вергличу, прочитав один из эпизодов.

— Послушай, Сергей, как Вильямс описывает дискуссию между Николаем Вавиловым и Лысенко. Лысенко утверждал, что если регулярно подстригать ости у пшеницы и заново высаживать, то можно вывести сорт без ости. Вавилов его спрашивает: «Если следовать Вашему утверждению, то, отпиливая каждый раз один рог у телёнка, можно добиться отела коровы однорогим телёнком?» Лысенко в запале кричит Вавилову: «Да!». Вавилов спрашивает его: «Так скажите, Трофим Денисович, почему все женщины рождаются девственницами, а евреи необрезанными?»

— Да, великий человек был Николай Вавилов. Оказывается, ещё и с хорошим чувством юмора, — ответил Сергей.

Каждое утро после подъёма и каждый вечер после ужина в изоляторе проводился обход камер дежурным офицером. Так вот. Один младший лейтенант по имени Илья был копией азербайджанского лилипута. Такой же мелкий и низкорослый сморчок, и такой же говнистый. Он постоянно искал, к чему придраться в камере, и не упускал возможности продемонстрировать арестантам, что он есть здесь власть. Илью не любили даже его коллеги. Это было заметно по их реакции на его придирки к сидельцам. Во время очередного обхода в камере, где сидел Егор, произошла словесная пикировка Ильи с Вергличем. Когда за контролёрами захлопнулась дверь, Сергей выругался в адрес этого тюремщика и решил рассказать Егору историю, связанную с этим Ильёй: «После разгрома Белого Дома в октябре девяносто третьего в Лефортово уже ночью привезли Руцкого, Хазбулатова, Макашова и других, захваченных при штурме. Ну, понятно дело, рассадили их по камерам к другим арестантам. Утром на обходе Илья заходит в камеру с Руцким. Ручкой сидит на шконке. Он не спал всю ночь. В трансе. Понятное дело, такое пережить. Илья Руцкому, значит:

— Вставать надо, когда офицер в камеру входит! — Руцкой поднял глаза на эту соплю с погонами и говорит:

— Это кто тут офицер? Ты что ли недомерок? Перед тобой сучёнок, генерал, Герой Советского Союза, вице-президент России! А ну смирно щенок! – Илья встал по стойке смирно и замер, а Руцкой ему:

— Вон отсюда, щенок! — Илья, как пробка из бутылки, выскочил из камеры, захлопнув дверь, и больше никогда не заходил к Руцкому, посылал только контролёров.

В ноябре из камеры увели Эмануила, а вместо негра привели арестованного за связи с ОПГ майора, сотрудника ФСК по имени Иван. Стали знакомиться, и Иван, оказалось, наслышан о Егоре Каминском. Это как раз и не удивительно, а удивительно то, что этот Иван оказался подчинённым Евгения Викторовича Рудобольского, полковника, друга Оганесяна, упоминавшегося в деле об армянской террористической организации. Сергей не выдержал и только сказал:

— Ну вы и даёте, ребята!

Верглич не ходил на прогулки, а Иван уговорил Егора пойти на часовую прогулку. В прогулочном дворике он сразу перешёл к делу:

— Егор, а кого ты ещё знаешь из конторы, кроме Евгения Викторовича, связанных с Оганесяном? Может, ты ещё кого-то назвал на следствии? У меня есть Евангелие в вещах. Могут загнать в хату. Почитаем вместе.

— Иван, тебя кто послал? Что они хотят?

— Эти люди очень влиятельные и могут очень многое. Они могут сделать так, что ты окажешься на свободе, но и тебе нужно пойти им навстречу. В первую очередь изменить показания, данные на следствии уже здесь, в Москве.

— Раз они такие влиятельные и всё могут, вот пусть они и продемонстрируют свои возможности, а потом мы и поговорим об изменении моих показаний. Я понятно ответил? И вот что ещё, Иван, я уже давно не читаю Евангелие. Я его уже прочёл.

В середине ноября, накануне дня рождения Егора, к нему приехала в Лефортово Лена. Храпов устроил им негласное свидание в его кабинете и в его присутствии. Егор слушал, как идут дела у жены, как растёт Машенька, что нового у родителей. Лена ехала к нему с остановкой в Минске и заходила к ним. Уже когда ждали конвойного, Храпов неожиданно обратился к Каминскому:

— Егор Анатольевич, хочу Вам сказать, что в прокуратуру обратилась женщина. Она обвиняет Вас в изнасиловании. Что Вы можете заявить по этому поводу? Егор сжал руку Лены и только помотал головой, давая её понять взглядом: «Спокойно, Лена! Это провокация». Повернувшись к следователю, заявил:

— Что я могу сказать по этому поводу, Олег Васильевич? Это грубая и неуклюжая провокация. Я думаю, это не Ваша идея, а вот время и момент Вы подобрали сами. Это Вас не красит. Что же я заявляю? Записывайте или мне лучше самому написать? Так вот. Во-первых, я требую самого тщательного расследования этого заявления неизвестной мне дамы. Ибо я никогда, запомните, никогда в своей жизни не насиловал женщин. В этом не было просто нужды. Они соглашались на близость со мной сами. Во-вторых, я отказываюсь давать дальнейшие показания по расследуемому Вами делу. В-третьих, требую встречи с представителем МНБ Азербайджана и в-четвёртых, я объявляю голодовку с завтрашнего утра вплоть до удовлетворения моих трёх требований. Вы знаете, что ко мне в камеру подсадили подчинённого Рудобольского, некоего майора ФСК Ивана, и он уже склонял меня к отказу от показаний, убеждая, что его хозяева — очень влиятельные люди. Думаю, президент Алиев не откажется сообщить коллеге Ельцину о каких-то влиятельных людях, которые в хер не ставят их президентскую договорённость. Долго Вы сами-то, Олег Васильевич, останетесь в должности и при погонах? Как бы Вас-то крайним не сделали? Вошёл контролёр. Егор поцеловал Лену, а она его, и контролёр повёл Каминского в камеру. В камере Егор сразу звонком вызвал контролёра и потребовал у него бумагу для написания заявления к утреннему обходу. Получив бумагу, Егор сел писать свой ультиматум. Он не скрывал его содержание ни от Сергея, ни от Ивана. Перед ужином Иван позвонил в звонок и заявил контролёру, что ему надо срочно встретиться со своим следователем. Довольно быстро Ивана увели. Вернулся он в камеру уже после ужина. Егор не стал подавать своё заявление на вечернем обходе. Каминский отлично понимал, зачем Ивану понадобилось к следователю. Каминский не ошибся. Егора сразу после подъёма, ещё до обхода и завтрака повели к следователю.

Храпов отпустил контролёра и, предложив Егору присесть, сразу же перешёл к разговору, ради которого он его так рано и вызвал:

— Я так понимаю, Егор Анатольевич, Ваше вчерашнее заявление не эмоциональный порыв. Егор молчал. Храпов продолжал:

— Простите меня. Я действительно выбрал не самый лучший момент, чтобы сообщить Вам о том заявлении об изнасиловании. Мы проверили. Эта женщина психически не нормальная и видела репортаж о Вас по телевизору в передаче «Человек и Закон». Она регулярно заявляет об изнасиловании. Обвиняя в этом самых разных людей. Так что никакого дела об изнасиловании нет. Вы довольны? – Егор молчал. Храпов, поёрзав на стуле, продолжил:

— Завтра Вам будет предоставлено официальное свидание с женой. Я ей уже позвонил в гостиницу. Она живёт в номере служебной гостиницы Главной военной прокуратуры и сказал, что никакого обвинения Вас в изнасиловании нет.

— Вот за это, Олег Васильевич, спасибо. Будем считать, что мы разрешили с Вами все недоразумения и теперь можем продолжать наше плодотворное сотрудничество по делу.

Каминский вернулся в камеру и порвал своё заявление. Сергей глазами спросил: «Всё устаканилось?». Егор, утвердительно кивнув, посмотрел на Ивана. Сергей только прикрыл глаза в знак того, что он всё понял по поводу Ивана, а через несколько мгновений открылась кормушка и контролёр спросил:

— Кто на «К»?

— Я. Каминский, — ответил Егор, и охранник скомандовал:

— Готовьтесь с вещами на выход! — Егор очень расстроился. Он скрутил матрас, предварительно положив в него всё своё небогатое имущество. Он с Сергеем присел на прощание попить чайку. Открылась дверь камеры. Егор встал. Сильно пожал руку Сергею Вергличу. Игнорировав протянутую руку Ивана, Егор вышел с вещами из камеры в тюремный коридор. Больше Каминский никогда не встретится с Сергеем. Он так и не узнает, как сложилась в дальнейшем жизнь этого умнейшего человека, которого Егору довелось встретить в тюрьме. Каминский до конца жизни был признателен ему за ту науку и знания, которые ему передал Сергей.

Лефортовские сидельцы, байки, легенды.

Новиков и калмык сын степей.

Егора Каминского перевели в камеру на втором этаже, через пять камер от той, где он сидел. Войдя в камеру, Егор поздоровался с двумя своими новыми сокамерниками. Один лежал на шконке. Высокий светловолосый мужчина, ровесник Егора, второй — старик лет под семьдесят, то ли узбек, то ли таджик, оказался калмык. Познакомились. Русский Сергей Новиков, с его слов, сидит по оргпреступности. Калмык — помощник президента Калмыкии Илюмжинова. Со слов калмыка, за хищение нефти: «Как воровать нефть, так я с Кирсаном Илюмжиновым, а как сидеть, так только мне, он, видите ли, президент, его посадить нельзя. Мне, конечно, не привыкать. Я ещё при Сталине сидел».

Новиков действительно оказался авторитетом из одной из уголовных группировок в подмосковном Зеленограде. Новиков производил отталкивающее впечатление. Он держал себя надменно. Как же, урка, авторитет. Ещё при знакомстве, когда Егор стал ему рассказывать, почему он оказался в Лефортово, Новиков прервал его словами:

— Свидетель — это плохо. Это не по понятиям. Братва этого не поймёт. Потом, зачем ты мне рассказываешь свою делюгу? Мне это не надо знать. Сказал статьи, и хватит.

— А что так?

— Ты мне рассказал о своём деле, вот и калмык, друг степей, слышал. Скорее всего, ещё кому-то ты рассказывал. Кто-то может оказаться наседкой. Стуканёт куму о том, что ты в камере поёшь. Дойдёт до тебя. Кому ты рассказывал? Мне рассказывал! А не стукачок ли я? Мне надо такие предъявы от братвы? Совсем не надо. — Каминский задумался: «А ведь этот урка прав! Прав, чёрт побери! Меньше надо трепать о моём деле. Сказал статью, и ладно».

На следующий день, как и обещал Храпов, Егору предоставили трёхчасовое свидание в комнате для свиданий. Егор и Лена очень долго говорили и не могли наговориться. В конце свидания Егор взял её ладонь в свои руки и очень серьёзно сказал ей:

— Лена. Восемь лет — это не шутка. Их надо ещё отсидеть и остаться в живых. Поэтому послушай меня. Я не заставляю тебя меня ждать. Главная твоя забота — это Машенька. Она нам с тобой дана свыше, и ты должна её сберечь. Лена, всё, что будет хорошо Маше и тебе, значит, хорошо и мне. Если ты встретишь хорошего человека и полюбишь его, то устраивай свою жизнь. Устраивай и не спорь. Я тебе это говорю откровенно. Никаких претензий с моей стороны не будет. Я всё пойму и ни в чём тебя никогда не буду укорять. Устраивай свою личную жизнь, не ставь на себе крест. — Они поцеловались, и Лена ушла. Надо сказать, что спустя несколько лет, когда они наконец-то встретились на свободе и снова оказались на супружеском ложе, Лена призналась мужу, что однажды не удержалась и изменила ему. Ей это было нужно уже на физиологическом уровне. Изменив, она поняла, что лучше Егора у неё не будет больше мужчин. Это был единственный случай. Егор же, как и обещал жене, ответил ей: «Вот и хорошо, что ты мне рассказала. Забыли, Леночка, это навсегда, и больше никогда к этому вопросу мы не вернёмся». Егор сдержал слово, и до конца жизни он ни словом, ни жестом, ни намёком не напомнил жене об этом. Егор напрочь забыл и выкинул из своей памяти тот случай, и он никак не повлиял на их дальнейшие семейные отношения.

Новиков, чтобы проверить, насколько у Егора больные глаза и плохое зрение, подсунул ему горчицу вместо растворимого кофе, а когда убедился, что Каминский почти слеп как крот, предложил Егору:

— Ты вот что. Напросись в больничку и скажешь лепиле, что ты плохо видишь. Оно ведь так и есть. Попросишь у него колёса. Какие колёса просить? Я тебе напишу вот, и покайфуем в хате. Согласен?

— Нет, не согласен. Обойдёшься без таблеток, а мне они и подавно не нужны. Ты мне вот что скажи, Сергей. Ты развесил иконки у своей шконки. Это зачем?

— Это Николай Чудотворец, он покровитель арестантов и осуждённых. Спаситель, так скажем.

— Тебе есть чего бояться в этой жизни? Ты же, похоже, очень крутой. Судьбу за яйца поймал. Так зачем тебе небесный заступник?

— Мне серьёзные статьи шьют. Рэкет, похищение людей, убийство. Остаётся только на святого уповать.

— Значит, Сергей, когда ты грабил, похищал, убивал, насиловал, тебе было не до Бога! Когда тебя взяли за пицунду и на кукан, так ты теперь в святошу играешь. Такое лицемерие тебя до добра не доведёт. Обвешаться иконами, чтобы спасти свою шкуру, этого мало. Евангелие нас учит: не укради, не убий, не лжесвидетельствуй, а ты? Чтобы иметь благодать божью, надо истинно покаяться, а не изображать из себя раскаивающегося. Ибо сказано Иисусом: «На небесах больше радости одному раскаявшемуся грешнику, чем ста праведникам. Ибо эти праведники и так наследуют Царство Божье, а теперь и ещё одним грешником стало меньше». Это из притчи о заблудшем сыне. Вижу, что не читал. Только ты своим лицемерием даже народный суд не убежишь, а не то что Господа.

— Ты откуда так знаешь Евангелие? — спросил не на шутку испуганный словами Егора Новиков.

— В Баку, в их изоляторе, просидел в расстрельной одиночной камере две недели. Ждал, когда выведут и поставят к стенке. У них там война идёт, а я взрывал в Баку бомбы. Так вот, у меня в камере только Евангелие было. Я его почти наизусть знаю и весь день молился. «Отче наш». Знаешь эту молитву? Вижу, что не знаешь. И что ты думаешь, на расстрел водили и даже стреляли, но поверх головы, и вот я с тобой говорю. Господь меня спас, а почему? Потому что я истинно раскаялся и покаялся. Иисус сказал своим ученикам-апостолам: «Если ваша вера в Бога будет хотя бы как с маковое зёрнышко, то скажите вы этой скале: «Поднимись и ввергнись в море», и она поднимется и ввергнется в море. Значит, ваша вера меньше даже макового зёрнышка». Так что, Сергей, будь твоё раскаяние с маковое зёрнышко, то скажи ты этой двери: «Отверзнись». Она откроется. Делай выводы сам. Бог нам даёт право самим решать, как жить, но и с нас и спросит за это. — В итоге Новиков попросил Каминского написать ему молитву «Отче наш». Пока Егор писал, он про себя ухмылялся: «Ну что, блатота. Как я тебя? Вербовка — это тебе не пальцы веером гнуть. Ещё немного, и будешь под мою дудку плясать. Только на кой ты мне нужен». Егор после общения с Вергличем не хотел особых разговоров с новыми сокамерниками. 

Калмык оказался, как и Эмануил, сексуально озабочен в отношении надсмотрщицы Эльзы Кох. Правда, он не тряс перед ней своим обрезанным старческим сморчком. Вскоре Каминский стал свидетелем почти театральной сцены. На утреннем обходе в камеру вошёл Илья и Эльза Кох. Калмык принялся расточать ей комплименты, и тут, как всегда, решил показать свою власть обмылок Илья:

— Что это Вы себе позволяете? Как Вы смеете так говорить с контролёром? – накинулся он на калмыка. Но тот тоже оказался не пальцем деланый, ведь ещё при Сталине сидел. Он, прижав руки к груди, и виноватым голосом обратился к Илье:

— Простите меня, начальник! Простите меня, дурака! Я же не знал, что Вы питаете к ней особые чувства! Простите, что я вмешался в ваши с ней интимные отношения? Вот только скажите. Ваша жена в курсе этих отношений? – Илья остолбенел, а Эльза Кох вся покраснела. Создавалось впечатление, что калмык не ошибся и эти два вертухая действительно любовники. Калмык стал ковать железо, не отходя от кассы:

— Не переживайте! Мы никому не скажем. Никому! Честное арестантское слово. Не скажем ведь, друзья? – обратился калмык к Каминскому и Новикову.

— Нет, не скажем, — в один голос ответили Егор и Сергей. Эльза Кох выскочила из камеры. Следом побежал Илья, даже забыв закрыть камеру на ключ. Троица от души долго смеялась. Потом Новиков нажал звонок вызова контролёра. Открылась кормушка, и вертухай спросил:

— Что надо?

— Дверь камеры закрой, пока мы не пошли погулять по коридорам. – Вертухай вставил ключ и закрыл замок, при этом громко выругался, видимо, в адрес Ильи и Эльзы Кох. Калмык не только был преклонного возраста, но у него оказалось больное сердце. Сердечные приступы у старика случались регулярно. 

В четверг у камеры Егора был банный день. Охранник повёл всю троицу в душевые, размещавшиеся в подвале тюрьмы. В подвале по одной стене находились душевые кабины. Три метра на полтора с душевым рожком и обложенные внутри кафелем. Забавно, что стальные двери душевых кабин закрывались на задрайках, как на кораблях. Такая герметичность исключала проникновение пара в коридор. Напротив душевых на противоположной стене коридора находились раздевалки с деревянными дверями, но с замками. Естественно, все двери и в душевых и в раздевалках были оборудованы глазками. Порядок помывки был следующий. В камере арестанты в наволочку или в одну из простыней собирали грязное постельное бельё. Под конвоем спускались в подвал. Раздевались в раздевалке и по команде вертухая, когда в коридоре душевой никого не было, быстро переходили в душевую кабину. Время помывки в душевой кабине особо не ограничивали, но и больше 45-ти минут не давали. Вертухай открывал дверь душевой и сопровождал вымывшихся арестантов в раздевалку. Большинство сидельцев загнали в хаты со свободы свои банные полотенца, вытирались, одевались, забирали уже приготовленное для них чистое постельное бельё и под конвоем возвращались в камеру.  Одежду арестантов каждый меяц стирали в прачечной «баландёры». Нижнее белье, как правило, стирали сами сидельцы в камерах или во под душем.

Как правило, пока арестанты мылись, в их камерах проводили «шмон», а по-простому обыск. Иногда шмон в камерах проводили и в присутствии арестованных. Тогда самих арестантов полностью заставляли раздеться, проверяли одежду и киянками простукивали решётку и стальные койки. Это делалось с целью определить, не начали ли арестанты пилить решётку или отпиливать стальную полосу с койки. Такая полоса стали в руках арестанта почти как меч. Конечно же, провести шмон и досмотреть вещи удобнее, когда арестованные нагишом находятся в душевой.

В тот четверг Каминский, Новиков, калмык разделись и перешли в душевую кабину. Сергей спросил старика, выдержит ли тот пар, если они с Каминским включат только горячую воду, чтобы немного попариться. Так когда-то делал Егор в ПСО на «Стрельце». Калмык самоуверенно заявил, что ему пар не страшен. Как же ещё! Из соседней душевой доносились женский смех и повизгивание. Этот облезлый старый козёл делал стойку, как кабель на сучку. Пока Каминский и Новиков парились и намыливались, калмык, друг степей, только и повторял: «Слышите! Вы слышите! Там женщины!» И постукивал в стенку душевой кабины. Итог был закономерным. Калмык побледнел и без чувств сполз по стене на пол душевой. Егор перекрыл воду в душе, а Сергей стал молотить кулаками в дверь. Вертухай появился сразу и распахнул дверь. Они втроём перенесли калмыка в раздевалку и стали ждать прихода тюремного врача. Доктор не заставил себя долго ждать. Он сделал старику укол, и тот вскоре пришёл в себя. Понятно, что для Новикова и Каминского помывка на этом закончилась. Доктор и охранник вышли из раздевалки, оставив арестантов одеваться. Калмык, едва ворочая языком, произнёс: «Вы слышали? Там женщины в соседней кабинке мылись». Сергей, прихлопнув руками, смотря на Каминского, сказал: «Ты смотри, Егор! Только что чуть ласты не склеил, а всё о бабах». Калмык, едва наладив дыхание, ответил Новикову: «Я даже когда буду умирать, всё равно буду думать о женщинах, я ни о чём больше думать и не могу».

— Сергей, ну что ты от него хочешь? Это же врождённый инстинкт размножения. Они же только инстинктами и живут, эти чурки. Как у сайгаков, или кто у них там в степи бегает. Вот лишил нас из-за своей похоти бани. Ладно. Зови вертухая, потащим этого ебаря-перехватчика в хату, сам-то он, похоже, не дойдёт, — смеясь, сказал Егор. Появился конвоир. Каминский и Новиков, обхватив старика за корпус, а тот положил им руки на шеи, отправились в камеру.

В тюремную же санчасть Каминский действительно скоро попал, только не за колёсами для уголовника Новикова, а с больными зубами. Итогом похода в санчасть стали два вырванных поражённых кариесом зуба. Так началась потеря Егором зубов.

В этой камере Каминский просидел недолго, чуть больше двух недель, и однажды вертухай, открыв кормушку, спросил: «Кто на «К»?

— Я. Каминский, — ответил Егор.

— Готовься с вещами на выход». Егор покинул эту камеру без сожаления. Он очень надеялся, что его вернут в камеру к Вергличу, но нет, оказалась другая камера, хотя и на этом же этаже, но на противоположной стороне коридора.

Сучков и Удав.

Егор зашёл в хату. Три шконки буквой «П», дубок, три тумбочки, настенная полка, «телевизор» на тюремном, умывальники, дальняк. Всё, как и в других камерах. Под решкой на шконке, поджав ноги под себя, сидел мужичок, по внешним признакам — блатной.

— Добрый день! – поздоровался Егор и стал располагаться на свободной шконке.

— Надо говорить «день добрый в хату», — надменно ответил блатной и поинтересовался:

— По какой статье тебя закрыли? Кто ты по масти будешь? — У Егора было отвратительное настроение, но он не хотел конфликтовать с этим засранцем. Постелив матрас и расставив свою посуду на тумбочке, он сказал:

— Я здесь как свидетель. Меня этапировали из Баку для дачи показаний.

— Ты чего гонишь, мужик? Свидетелей не держат на киче.

— Для тупых повторяю. Я осуждён в Баку за шпионаж и диверсию. Поэтому меня как осуждённого и держат в следственном изоляторе.

— Значит, ты погоны носил. Мне не по понятиям будет с тобой хлеб ломать… — Егору это надоело. Он и так на дух не переносил всю эту блатоту, а тут ещё эта сопля приблатнённая строит из себя крутого сидельца. Каминский одним рывком сорвал блатную срань со шконки и, толкнув на свою койку, отработанным захватом пережал его горло предплечьем левой руки, прижав того головой плотно к стене. Блатной захрипел и посинел, выкатив глаза на Каминского. Егор, продолжая удерживать его у стены, немного ослабил давление на его шею, чтобы впрямь не придушить, и тихо прошептал этой сране на ухо:

— Слушай сюда, сволота приблатнённая. Я вас, суки, урки-драные, ненавижу. Ты что, козёл, не понял, с кем говоришь? У меня две расстрельные статьи, неужели ты думаешь, срань ты поганая, что мне за тебя третий расстрел дадут? Придурок! — и Каминский ударом основания правой ладони в лоб впечатал затылок урки в стену камеры. Урка вырубился от удара. Егор его легко поднял и бросил на его шконку, а затем решил попить чайку. Лена тогда привезла Егору передачу. Разрешённая передача раз в месяц весом в десять килограмм, и ещё Лена положила на счёт Егора деньги в тюремном ларьке. Так что теперь Каминский являлся полноправным арестантом, а не нахлебником у сокамерников. Через какое-то время открылась дверь, и в камеру ввели третьего сокамерника. Парня лет двадцати. Вещи его лежали на третьей шконке и на тумбочке. Вошедший присел на койке и, протянув руку Егору, представился:

— Сергей.

— Егор. – Ответил Каминский, и они обменялись рукопожатием.

— Что это с Удавом? – спросил Сергей.

— Отдыхает, наверное. Как ты его назвал? Удав?

— Это его погоняло, а так он Машкин Вадим.

— Машкин, говоришь. Это ему больше подходит. Удав? У меня был приятель, вместе служили на корабле Саша Дыдышко. Вот его звали Удав. Так он точно был удав. Под два метра ростом и мастер спорта по дзюдо, а это сопля какая-то, даже на ужа не тянет. Если только на гадюку. — Сергей и Егор рассмеялись. Зашевелился и Машкин, приходя в сознание. Он сел на шконку и уставился на Каминского, потирая огромную шишку на затылке и пытаясь растереть другой рукой горло, постоянно прокашливаясь.

— Ты какими судьбами здесь? – спросил Сергей.

— Я из Баку переведён как свидетель по делу армянских террористов. Мне там за шпионаж и диверсию дали восемь лет строгача, а Россия ведёт следствие. Вот и попросили меня у азеров для следственных действий.

— Знаю, Егор! Знаю. Со мной в одной хате сидел армянин Ашот. Он, наверное, по твоему делу проходит. Он мне что-то рассказывал о человеке, который их сдал в Баку, и теперь они под следствием. Так это ты?

— Я! – ответил Каминский.

— Круто! Эта чурка черножопая, Ашот, здорово перебздел, когда ему сказали, что в Баку его отправляют. Хотел даже вскрыться. Потом его увели на допрос, и он там раскололся. Всё, говорил мне, выложил следаку. Его типа начальник первым пошёл в сознанку, когда ему тоже заявили, что отправят в Баку.

— Да, всё так и было, Сергей. А ты-то по какой статье здесь чалишься?

— Я по обвинению в соучастии убийства депутата Айздердзиса.

— Это что ещё за хрен такой с лысой горы? Ещё и депутат? Вот уж твари, на которых пробы ставить негде, – высказался Каминский.

— Да и не говори. Те суки. Этот депутат кинул нашего химкинского авторитета Бурлака. Бурлак дал общаковые бабки на хранение в банк этого Айздердзиса, ну и конечно, чтобы бабки работали. А эта сука сдал Бурлака ментам. Те Бурлака насмерть забили в камере в обезьяннике. Вот братва этого сучёнка-депутата и приговорила. Его, как кабана, завалили. Дуплетом из помпового ружья из подвального окна в бочару заряд картечи всадили. Сразу, сука, сдох. Теперь сижу как соучастник убийства. Утверждают, что это я киллера привёз на место убийства.

— А этот пресмыкающийся здесь по какой нужде? — поинтересовался Егор у Сергея, показывая на тихо сидевшего на шконке Машкина.

— Ну ты, гадюка. Колись, чего делаешь в Лефортово? Ты не педик случайно, неопущенный. Похож, однако. — Сергей засмеялся. Машкин, прокашлявшись и обозлённо смотря на Егора, произнёс:

— Меня за рэкет держат, я в бригаде под Глобусом ходил. Мы наехали на китайцев-коммерсов, ну нас и принял ОМОН.

— Что, простых рэкетиров в Лефортово? Что-то темнишь ты, Машкин? – засомневался Егор.

— Почему простых. За Глобусом много дел числится, один из авторитетных воров в законе. Его киллер Солоник, по кликухе Саша Македонский, завалил, когда он выходил из ночного бара.

— Точно, Егор. Глобус был знатный вор в законе, – подтвердил слова Машкина Сергей.

— Глобус, Солоник — это понятно, а ты-то, Машкин, чего делаешь в Лефортово. От тебя-то, что следак хочет?

— Я раньше чалился на «Матросской тишине». В общей хате. В ней придушили одного стукача. Меня и моего подельника Петра перевели в Лефортово, мы в той камере были, и теперь колют на убийство этого стукача, — как-то неуверенно заявил Машкин.

— Значит, за убийство того стукача в камере «Матросской тишины» тебя и твоего подельника Петра перевели в Лефортово? Я правильно тебя понял? — переспросил Егор.

— Да, именно так. Мы же оба из бригады Глобуса. Менты решили, что это наша с ним работа.

— Твой подельник Петр здесь? В Лефортово? – опять уточнил Каминский.

— Да, ну мы там по одному делу проходили, в «Матросской тишине» сидели, и вот теперь сюда нас прикинули, — дополнил Машкин.

— Ты хочешь, Машкин, мне сказать, что на «Матросской тишине» ты в одной хате сидел со своим подельником? Там что, менты вообще лохи полные? Ты кому в уши дуешь, Удав? – спросил Егор, смотря пристально на Машкина. Машкин резко побледнел, только и смог ответить Егору:

— А ты умный. Очень умный. 

— Сергей, а этого перца к следаку водили, пока вы вместе сидите? – теперь Егор спросил Сергея Сучкова, фамилия Сергея была Сучков.

— К адвокату часто водят, а к следователю что-то и не вызывали. Когда вертухай говорит в кормушку готовиться арестанту на выход, он уточняет, к следователю или к адвокату вызывают. 

— Понятно! Недоработка кумовская, — сказал Каминский, улыбнувшись и покачав головой. Сергей пожал руку Егору.

Понятно стало, что этот приблатнённый Удав — подсадной.

Постепенно обстановка в камере разрядилась. Так называемый Удав быстро оставил свои блатные замашки и наравне со всеми по очереди мыл пол в камере и вообще вёл себя смирно. Сергей Сучков, конечно, был далеко не Сергей Верглич, но с ним, по крайней мере, можно было адекватно разговаривать, в отличие от того же калмыка, сына степей и даже Новикова. Сергей Сучков принадлежал к химкинской бригаде Бурлака, в народе уголовного авторитета Виктора Бурлачко. Сам Сучков — мастер спорта по пятиборью, женат, жена ждала ребёнка и вскоре должна разродиться. Парень был не дурак, но и умом особо не блистал. 

Как-то Егор обратил внимание, что уже в третьей камере на полочке у зеркала над умывальником ему попадаются одинаковые обрезанные бутылочки от какого-то напитка. Егор спросил сокамерников:

— Смотрите, я уже в третьей камере встречаю такие обрезанные стаканчики. Их что, администрация поставляет?

— Нет. Это от джина для Гены-Стаканыча, — ответил Сучков.

— Расшифруй! От кого? – заинтересовался Каминский. Сучков рассказал:

— После провала ГКЧП в 1991 году этих деятелей посадили в особый корпус на «Матросскую тишину». Потом отпустили по амнистии, а спустя какое-то время в этом корпусе начали ремонт, и сидельцев привезли в Лефортово. Те уже с собой притащили и эти стаканчики от Гены-Стаканыча. Дело в том, что Гена Янаев — хронический алкаш, и его сначала не по-детски ломало в камере. Вот ему и разрешили каждый день бутылочку пластиковую на 250 миллилитров джина. Пустые бутылочки сидельцы стали обрезать и делать такие вот стаканчики. Этих стаканчиков теперь по всему Лефортово навалом. В память о Янаеве. Ему погоняло дали в тюрьме «Гена-Стаканыч». Егор вспомнил 1991-й год, пресс-конференцию ГКЧП, трясущиеся руки Янаева, свой испуг и подумал: «Гена-Стаканыч! Вот он, заслуженный конец для этих идиотов. Как говорится: «От тюрьмы и от сумы…» А сам спросил Сучкова:

— А что ещё тюремная молва рассказывает о ГКЧПистах?

— Немного. Лукьянов весь год просидел в одиночке, стихи писал. Язова уважали. Старик — маршал, в войну же воевал. Только сидельцы говорили, он от старости уже заговаривался. Мог одну и ту же историю по нескольку раз рассказывать. Его терпеливо слушали из уважения к его старости и заслугам и не хотели расстраивать. Старик всё сожалел, что на старости связался с этими, как он их называл, идиотами. Павлов — тот ещё клоун. Братве в хату загнали как-то ведёрко вишни. Хата ушла на прогулку, а Павлов остался. Приходят, а он половину ведёрка вишни уже умял. Они ему типа: «Что ты, крыса, делаешь?», а Павлов им: «Я вишен захотел!» Ну ему, конечно, наваляли. Вот, впрочем, и всё, а ты с химиками не сидел?

— А это что за персонажи? – заинтересовался Егор.

— Сидят трое уже четвёртый год. Сидят за конторой. Это студенты-химики. Победители всех олимпиад. Головастики те ещё. К ним как-то за бугром во время одной из международных олимпиад подвалил кент. Такой весь упакованный и предложил им сделать дурь. Типа на слабо взял и каждому отстегнул по штуке баксов. Для студента штука зелени — это огромные бабки. Вот парни и синтезировали дурь. На ней, оказалось, можно миллионы долларов зашибать. Делали они эту дурь в Москве. Этот наркотик не внесён в реестр наркоты. Его начали обнаруживать у наркош, а чей он — неизвестно, и вообще о нём ничего не известно. Его несколько грамм можно разбодяжить, на сто порций хватит. Этих студентов, понятно, приняла контора. Теперь что с ними делать? Когда они бодяжили эту дурь, она не была ещё официально наркотиком, значит, им эту статью не пришьёшь. Нашли, что на них повесить. Сам знаешь. Был бы человек, а статья найдётся, но вот какая, понимаешь, петрушка вышла. Контора прочухала, что наркоторговцы решили заиметь этих парней любой ценой. Формула наркоты известна, а технологический процесс знают только эти трое. Вот и порешили серьёзные люди вплоть до штурма зоны, но парней вытащить. Такие бабки на кону. Теперь их здесь и держат. Лефортово на приступ не взять, если только с танками и вертолётами. Эти парни за три года по несколько иностранных языков в тюрьме выучили.

Как-то Егор собрался на прогулку. Сучков и Удав отказались. Только открылась дверь и конвоир предложил Каминскому выходить из камеры, неожиданно вскочил и Сучков, заявив вертухаю, что он передумал и тоже идёт на прогулку. Удав не успел среагировать и остался в камере. В прогулочном дворике Сергей спросил Егора:

— Егор, этот Машкин под кем сидит: под тобой или подо мной?

— Под тобой, Сергей. Под меня нет смысла сажать наседку, я ведь в полной сознанке. Я тут как свидетель, чтобы этих армян упрятать на кичу. Так что он под тобой сидит.

— Что будем с ним делать?

— Пусть сидит. Кто он, мы знаем. Фильтруй базар в хате. Посадят другого, не узнаешь сразу, наседка или нет. Могут и сразу двух наседок посадить. Они-то и сами знать не будут, кто из них есть кто. Одного стукача засветят, чтобы ты второму стал доверять. Вот как мне, например. Не пугайся, Сергей, я не стукач, и вообще ещё с вашими кумовьями не встречался. Им, видно, запретили меня трогать. Серёжа! Фильтруй базар. Лучше вообще о своём деле ничего не говори и ещё следи за своими эмоциями. Ты очень эмоционален. Я, как шпион, могу многое понять о тебе, задавая косвенные, отвлечённые на первый взгляд вопросы. Тебя выдаёт реакции на вопросы. Скажи спасибо, что этот Удав — тупая урка, а не опер из конторы. Конечно, сведения о тебе, полученные оперативным путём, не станут доказательством в суде, а вот нужный путь следователю покажут и приведут к задержанию ещё кого-то из твоего окружения. Потом тебе поставят ультиматум. Или колись, или мы твоим братанам скажем, что это ты на них нас вывел. А это так ведь и есть, по большому-то счёту. Ведь тебя опер в хате просчитал. Что будешь тогда делать? Свой среди чужих и чужой среди своих.

— Ты, Егор, и даешь! Бля! Настоящий шпион! Не киношный! Мне аж жутко стало от твоих слов. Хорошо, что ты не стукач.

— Прежде, Сергей, чем что-то сказать, сосчитай до десяти и реши, нужно ли вообще что-то говорить. Выработай в себе какую-нибудь эмоцию, а лучше гримасу. Например, тупую улыбку, и чтобы кто бы тебя ни о чём не спросил, сначала эту гримасу корчи во всех случаях. У тебя есть фора обдумать ответ. Вот что я тебе скажу. Мне в Баку один их следак из МНБ вот что как-то откровенно сказал. Ему как следователю очень сложно, когда подследственный вообще молчит. Молчит, как мумия, и ни на какие вопросы не отвечает. Это самая верная позиция для подследственного и самая тупиковая для следака. Не мне тебе говорить, Сергей. «Не верь, не бойся, не проси!».

— Да, Егор, мне нельзя братву подставлять никак. Они ведь присматривают за женой. Подгоны делают. Деньги ей передают. Охраняют. Мне нельзя их подвести.

— Вот и не подводи. Сергей, ты меня, конечно, прости, но не те у тебя способности, чтобы с операми бодаться. Они на этом собаку съели. А что надо, Сергей, делать, чтобы не проиграть катале в карты? Надо просто не садиться играть в карты. Не брать карты в руки. Вот и думай, как тебе себя вести и на допросах, и в хате.

Вернулись в камеру с прогулки. Сучков услышал Егора и стал меньше говорить о деле и чаще игнорировать вопросы Машкина. Он делал вид, что просто не слышит. Когда тот задавал вопрос повторно. Сергей переспрашивал и парировал его вопрос своим: «С какой целью интересуешься?», на этом Машкин успокаивался.

Как-то после обеда Сучков и Удав затеяли спор, за какое время можно доехать из Москвы до Сочи на автомобиле. Дискуссия переросла в спор, который вот-вот мог закончиться дракой. Егор встал между ними и, расставив руки, сказал:

— Вы что, охренели оба! Какая разница вам, за какое время можно доехать. Вы ещё морды разбейте друг другу. — Машкин и Сучков рассмеялись, а Удав сказал Егору:

— Вот и видно, что ты неопытный сиделец. Это же была канитель.

— Какая ещё канитель?

— Так сидельцы пар выпускают. Эмоциональная разрядка. Спор ни о чём. Типа как у Гоголя: «Доедет это колесо до Казани или до Москвы, или не доедет». Ответил Сучков. Егор усмехнулся и подумал: «Мне ещё многое предстоит познать в этой тюрьме. Действительно тюремная академия!».

У Сучкова были два адвоката. Один прожжённый, опытный и хитрый защитник, нанятый братвой, а вторая молодая девица, подруга его жены, которая просто подкармливала Сергея. Через неё он вёл переписку с женой. У этой адвоката Сергей постоянно менял книги. Он брал на встречу с адвокатом книгу, ту, которую уже прочитал. В кабинете, где проходила беседа с адвокатом, он менял обложку старой книги на новую, и возвращался в камеру уже с другой книгой, но в старой обложке. Надо заметить, что Лефортовские вертухаи, в отличие от азеров, не лезли в бумаги арестованных. Не хотели проблем. Мало какие секретные сведения содержат эти бумаги. Доказывай потом, что ты не верблюд гималайский. 

Как-то Егор обратил внимание, что Сергей, сидя на шконке, что-то очень усиленно шлифует об одеяло.

— Ты что это делаешь? – спросил он его.

— Шары.

— Что? — переспросил Егор.

— Шары. Вставлю их под кожу в член. Бабы от этих шаров с ума сходят. Тащатся до потери пульса.

— Сергей! Я думал, ты по жизни умнее. Что за пургу ты несёшь? Кто тебе эти глупость-то в уши вдул?

— Вся братва на воле так говорит. У тех, у кого не одна ходка, у них шары есть. Говорят, если женщина попробует с шарами, то ей уже другие мужики не нужны.

— Ну что за страна! Сплошь с непугаными идиотами. Как ты собираешься их вставить?

— Хотел тебя попросить. У тебя удар сильный и точный. Я заточил кусок оргстекла как заточку. Положим одну книгу, потом член на неё. Я кожу крайней плоти оттяну в сторону, и поставим заточку. Ты другой книгой сильно ударишь по заточке. Пробьём сквозную дырку. В неё вставлю шары. Потом перебинтую, а когда заживёт, то шары будут под кожей кататься по члену.

— Во-первых, это без меня. Вот пусть тебе дырки Удав пробивает. Во-вторых, ты полный дурак или так погулять вышел? Допустим, эти шарики ты в кружке прокипятишь. Заточку тоже, а члена головку тоже в кипятке подержишь, чтобы продезинфицировать? А книгу эту наковальню как продезинфицируешь? В воздухе летают бактерии и вирусы. У меня в жизни уже похожее было. В Балтийске. Когда служил в гидрографии. Была у меня любовница. Та ещё оторва. Работала в госпитале. Девка-нимфоманка. Трахалась со всеми и сразу кончала. Так вот, любил её один матрос-срочник. Тоже решил вставить себе шары. В итоге оказался на месяц в госпитале. Как раз его любовь и лечила его воспалившийся член. Ну так там был матрос и госпиталь, а здесь арестант и тюрьма. Кому ты на хер со своим хером будешь нужен. Прости за каламбур. Главное. Кто тебе это в уши надул? Хотя бы одна женщина тебе это говорила? Нет. Только твоя братва с кругозором улитки. Да вот, думаю, и этот Удав по ушам ездил. Воспалится твой хер. Что будешь делать? Тебе кум поставит условия: колись на следствии или лишишься хера. Зачем тебе тогда жизнь без него? Вот и будут твою жену обслуживать твои кореша с шарами, да ещё в твоём присутствии, будешь свечку держать. Думай, остаться тебе с хером или без хера, но с шарами, и потом, Сергей. Если бы эти шары были так эффективны при сношении, то они бы у каждого стояли. Их ставили бы в поликлиниках и безболезненно, и безопасно под наркозом, как делают обрезание. В итоге Сучков так и не решился на эту процедуру.

От Удава в камере тоже была польза. Он научил Сучкова и Каминского из носков плести верёвки. Для этого надо распороть носок по шву, где пальцы, и потом, ухватив конец нитки, распустить носок на нитки, смотав их в клубок. Три клубка подвесить подальше от глаз вертухая в зоне, не просматриваемой из глазка в двери. К концам ниток привязать за ручки кружки. Ладонями, навесу скручивая нитки, сплести их сначала в шнурок, а потом и в верёвку. Из них в «Матросской тишине» и в Бутырке наводят дороги между решётками камер, и по этим дорогам переправляют записки, «малявы» на тюремном языке. Такими шнурками Каминский оплёл ручку кружки, и теперь мог пить горячий чай, держа кружку за ручку. Зеки большие выдумщики и научились использовать то, что есть под рукой. Из хлеба, как из пластилина, вылепливали произведения искусства. Каминский вскоре освоил производство из хлеба, сигаретных пачек и фольги из них красивых шкатулок. Ещё один курс тюремного университета, а главное умение видеть в окружающих предметах материал для решения многих жизненных вопросов, как из ничего сделать что-то. Своеобразная школа выживания.

В декабре уже почти перед самым отбоем открылась кормушка, и вертухай спросил:

— Кто на «С»?

— Я. Сучков, — ответил Сергей.

— Собирайся! К следователю! – камера открылась, и Сучкова, к большому удивлению Каминского, увели. Ночные допросы были запрещены ещё Лаврентием Павловичем Берией в 1953 году. Где-то, через полчаса Сучкова вернули в камеру. На нем не было лица. Парня всего трясло, и он плохо соображал. Егор звонком вызвал вертухая. Когда заслонка глазка снаружи отодвинулась, Каминский показал ему на розетку. Егор заварил крепкий чай, насыпав в него от души сахара, и предложил Сучкову. Сергей попил чая. Похоже, пришёл в себя:

— Успокоился? Теперь рассказывай. — Приказал Каминский. Сучков поведал, что с ним случилось после того, как его увели из хаты:

— Меня привели к следаку. Там ещё были два опера из уголовки. Они сразу на меня наехали. Показали какую-то экспертизу и протокол допроса моей жены. Я узнал её почерк. Они сказали, что нашли у нас на даче в каком-то ящике автоматы Калашникова, а на них мои отпечатки. Жена во всём призналась. Если я не хочу, чтобы моя жена завтра оказалась в «Матросской тишине» и родила там, а, скорее всего, у неё от стресса будет выкидыш. Она и так лежала на сохранении. Мне надо всё признать и пойти в сознанку. Рассказать им, кто и как убил этого депутата и где кто прячется. Я им сказал, что мне нужно подумать, собраться с мыслями и всё вспомнить. Отправили в камеру думать до утра.

— Чего тут думать, Серый! Ты что, хочешь, чтобы твоя потеряла ребёнка? Они такие суки! Они её закроют на раз, и ей там мало не покажется. Ты же слышал, какой беспредел творится в женских хатах, нам до баб по жестокости далеко. Они эти бабы ей ногами выбьют ребёнка. Чего тут думать? Ломись прямо сейчас к следаку, может, ещё не ушёл. Братва поймёт и простит, это же жена и дитё, это же святое. Чего тут думать? Это тебе уже не игрушки. Они тебя всё равно сломают. Только что будет с женой и с ребёнком? Даже если она и родит в тюрьме. Сколько там всякой заразы для младенца, может и не выживет, а жена, она же либо с ума тогда сойдёт, либо вскроется. Ты этого хочешь? — Раскудахтался Машкин. Сучков снова побелел и, вскочив, бросился к звонку и стал давить на кнопку. Каминский резко сказал:

— Сергей! Сядь! — Потом к Машкину:

— Если ты, сука, ещё хотя бы слово вякнешь, я тебе челюсть сломаю и буду тебя потом только сухарями кормить. Заткнулся! Открылась кормушка. Вертухай наклонился, смотря в камеру.

— Спасибо! Можно включить розетку. — Кормушка захлопнулась. Егор сел напротив Сучкова и, смотря тому в глаза, сказал:

— Я сейчас буду тебе задавать вопросы, а ты мне отвечай, но только честно. Договорились? Сучков кивнул в знак согласия.

— У тебя были автоматы на даче?

— Нет. Какие ещё автоматы? Были писто...

— Я тебя об этом не спрашивал. Я спрашивал только об автоматах. Отвечай коротко и только на те вопросы, что я задаю. Лишнего не говори, — резко прервал ответ Сергея Каминский.

— Когда ты последний раз касался автомата? – задал очередной вопрос Егор.

— Четыре года назад. Когда служил в армии, — ответил уже спокойно Сергей.

— Адвокат был сегодня у следака?

— Нет. Ночь же.

— Протокол с показаниями жены ты читал?

— Нет. Они только его мне показали. Сказали, что оформили ей явку с повинной, но могут её эту явку и отменить.

— Теперь слушай меня, Сергей. Отпечатки пальцев в самых идеальных условиях сохраняются не более шести месяцев. Ты же в Лефортово уже девять месяцев. Какие, на хрен, отпечатки? Протокол явки с повинной имеет надпись «ЯВКА С ПОВИННОЙ». Как я понял, её на нём не было. Протокол явки с повинной не пишется самим явившимся сдаваться. Он заполняется следаком. Это требование УПК. С чего я делаю вывод? Тебя взяли на бзду. Развели, шантажируя женой. Звони вертухаю. Требуй бумагу. Будем писать жалобу в прокуратуру за ночной вызов, за допрос без адвоката. Вторая заява вот какая: ты объявляешь голодовку, пока следствие не перестанет тебя шантажировать женой и не оставит её в покое. Третья жалоба хозяину, подполковнику Подрезу, за вызов после отбоя к следователю. Сучков встал и вызвал звонком контролёра. Попросил у него бумагу, сославшись на то, что к утреннему обходу ему нужно написать заявления. Потом под диктовку Каминского он написал три заявления, и все наконец-то улеглись по шконкам ждать утра.

Утром при обходе Сучков подал свои заявления дежурному офицеру, а сразу после обеда Сергея отвели к следователю. Вернулся Сучков через час весь сияющий, как новый пятак. Он сел за дубок и, схватив руку Каминского, долго её тряс, только и повторяя: «Спасибо тебе! Спасибо, Егор! Век не забуду. — Потом, немного успокоившись, рассказал, какой разговор состоялся у него сегодня со следаком.

— Захожу в кабинет, а там мой адвокат сидит и спрашивает меня: «Сергей, что значат эти Ваши сегодняшние заявления?» Я ему: «То и значат, что в них написано!», а он мне: «Следователь говорит, что никто Вас ночью не вызывал. Что ещё за автоматы и что за явка с повинной вашей жены? Она дома. Я, пока ехал к Вам, навестил её. У неё всё в порядке». Я стою и смотрю на следака, а он мне: «Вы, Сучков, что-то себе надумали. Может, вас показать психиатру? Какой-то ночной вызов, автоматы, жену зачем-то приплели. Меня в Лефортово вчера весь день не было. Если Ваш адвокат не верит, то можем проверить журнал привода подследственных. Вы же оба знаете, что после отбоя в изоляторе арестованных ни к кому не водят. Так что заберите свои заявления и не морочьте голову начальнику тюрьмы и прокурору». Я поговорил с адвокатом, и меня вот вернули в хату. Как ты их, Егор, на место поставил! Блин, а ты голова! Тебе в нашей бригаде цены бы не было. Ещё раз тебе спасибо.

Каминский вспомнил, как Храпов как-то намекнул ему, что если он, Каминский, не будет лояльным, то они отменят добровольную выдачу гранат Леной и пойдёт она по этапу за хранение взрывчатых веществ. Егор смотрел на счастливого Сучкова и думал: «Ничего не меняется в этой стране, что при коммуняках-людоедах, что при этих пидорах, ельцинских ворюгах. Одни и те же методы у вас, выродки ментовские и ГБшные. Поэтому помочь этому химкинскому братку — мой долг и попытка восстановить справедливость». Каминский в душе уже дошёл до такой степени ненависти и озлобленности к этой российской чиновничьей срани и этим недоумкам-уголовникам, что, будь его воля, он бы лично расстрелял всех без исключения, и правых, и левых, и виноватых, и безвинных. Как говорил аббат Сито: «Убивайте всех, Господь узнает своих». Егор считал, что только так можно пресечь разложение общества и народа в целом. Придётся признать, что Егор Каминский — это продукт совкового воспитания и мышления. Он не умел тогда ещё думать по-другому. Тем более в условиях тюрьмы, где в чести волчьи законы и в авторитете волчьи клыки.

Происшествие с Сучковым случилось накануне Нового года. В камере троица готовилась торжественно встретить Новый год. Они решили сварганить тортик. Для этого собирали крошки печенья, откладывали сливочное масло и купили в ларьке шоколадку. Продукты хранили за решёткой со стороны улицы, такой своеобразный холодильник в камере. Сергей поднялся к окну. Положив очередную порцию крошек от печенья, посетовал: «Мало будет для тортика».

— Нам с тобой хватит, — отозвался Удав.

— Это почему, собственно, нам с тобой, а Егор? — Машкин стушевался, но быстро выкрутился.

— Ну так всё равно хату нашу раскидают, это к празднику точно будет.

— Но почему ты уверен, что уведут Егора, а не меня или тебя? — не унимался Сергей, он теперь отлично понимал, кто сдал его кумовьям и указал на его болевую точку, жену и будущего ребёнка.

— Я так сказал. К слову пришлось. Может и меня, а может и тебя. Может и никого, так и будем сидеть вместе.

В этот же день после ужина открылась кормушка:

— Кто на «К»? — спросил вертухай.

— Я! Каминский.

— Готовься с вещами на выход. — Всё сразу стало ясно. Сергей подошёл к Егору и стал ему помогать собирать вещи. Потом, улыбнувшись, громко произнёс:

— А казачок-то засланный!

— Что-то ты мнительный стал, Сидр! — поддержал шутку Егор. Они обнялись. Больше им никогда не встретиться.