Глава вторая. Комитет Глубокого Бурения.

Глава вторая.

Комитет Глубокого Бурения.

Не верь, не бойся, не проси!

Тюремный закон.

Недели тянутся как годы и мчатся годы, словно дни…

Каминского перевели в другую камеру. Это была четырёхместная камера, правда, только с двумя койками. Вещи Егора лежали на койке, по-тюремному «шконке». Посуда стояла на «дубке». Он опять оказался в камере один. Эта камера была не только холодной, но и почему-то тёмной. Даже постоянно горевшая в нише лампочка давала тусклый свет.

В Баку резко похолодало. Поднялся пронзительный ветер с моря, а Каминский одет в то, в чём его задержали. Тонкие брюки и рубашку, носки да летние кожаные туфли-мокасины. Здание МНБ построено в форме каре, а зарешёченные окна камер изолятора выходили во внутренний двор министерства. Чтобы хоть как-то согреться, Каминский, словно индеец, сидя на койке, завернулся в одеяло, но это мало помогало. Через щели в мутном оргстекле окна ветер гулял по камере. Открылась кормушка. Контролёр, наклонившись к её отверстию, спросил:

— Кипятку хочешь? Давай кружку. Каминский встал, взял кружку. Контролёр налил полную кружку кипятку, а сверху положил кусок серого хлеба и, уже совсем неожиданно, сигарету «Астру» и почти полный коробок спичек. Егор забрал кружку с кипятком и остальное. Такого богатства он не ожидал. Этот контролёр был молодой русский парень. Он уже не в первый раз делал такие сюрпризы Каминскому. Егор съел хлеб, запив его кипятком, потом на «дальнике», оставаясь завёрнутым в одеяло, там не так гулял сквозняк, немного защищало кирпичное ограждение, выкурил сигарету. Пальцы его рук скрючились от холода и посинели. Егор стал отогревать их спичками. Спичек было много, сигарет не было совсем, так чего их, спички, ему беречь? Помогло, боль из пальцев ушла. Егор лёг на койку и, как мумия, завернулся в одеяло. Засунул руки в штаны, себе между ног, в самое тёплое место на теле, и замер, стараясь меньше двигаться, чтобы напрасно не терять энергию. Егор лежал и думал: «Как же на самом деле человеку мало для счастья. Вот я поел хлеба. Попил кипятку. Согрел руки спичками. Теперь мне уже не так холодно, и, можно сказать, я счастлив! Удивительно, но тюрьма здорово вправляет мозги и учит ценить то немногое, что у тебя ещё есть». Если тюрьма, по мнению Егора, возможно, и лечит мозги, то тело калечит, это точно. Ночи, проведённые на этой железной шконке, застеленной матрасом толщиной в палец, вышли Каминскому в прямом смысле этого слова боком. Вернее, обернулись застуженной спиной. Утром Егор переворачивал матрас и видел мокрые следы от стальных полос койки на нём. Это железо за ночь высасывало из его тела тепло и здоровье. Не удивительно, что вскоре страшная боль в левой стороне спины, под лопаткой, сковывала Каминского. К сожалению, этот недуг, заработанный в тюрьме, останется с Егором до конца его жизни. Нередко неожиданная сильная боль под левой лопаткой заставала Егора прямо на улице. Ему ничего не оставалось, как ложиться на скамейку, если такая оказывалась рядом, или даже на газон, чтобы боль отпустила.

Трое суток Каминский мёрз в этой камере, пока ему не выдали ватник. Теперь стало легче переносить холод. Егор явился зачинателем новой тюремной моды. Ватник защищал до пояса, а ниже уже нет. Ниже пояса размещался главный мужской орган. Если его функционал будет нарушен, а проще, если яйца отмёрзнут, то и жить уже не стоит. Каминский придумал, как этому противостоять. Он стал обворачивать вокруг пояса, наподобие женской юбки, одеяло. Теперь было намного комфортнее и, главное, тепло: «Вот почему женщины носят юбки и не мёрзнут!» — сообразил сиделец Каминский. Вскоре эта мода распространилась по всем камерам изолятора. Почти во всех камерах было холодно, но не во всех. Придёт время, Каминский решит и эту проблему, он догадается, почему холодно в камерах изолятора.

Только юбка из одеяла не решала главную проблему — холодную ночь на железе. Здесь нужны были другие методы для решения этой задачи. После имитации расстрела Каминский отбросил все условности и понятия о порядочности, чести, благородстве в отношении азеров, кем бы они ни были: вертухаями, сидельцами, чекистами. Ему стало понятно одно: выжить и сделать своё существование здесь относительно приемлемым сможет только он сам. «Я для всех азеров без исключения чужак и даже враг. Любой из них сдаст меня, не задумываясь, легко пожертвует мной. Поэтому и я теперь буду думать только о себе и о сохранении своей жизни. Вот только жить на коленях и унижаться, выпрашивая что-то у этих чурок, я не стану. Я буду требовать! Теперь они меня не посмеют шлёпнуть! Не посмеют! Случись что со мной, и тот «российский консул» — он такой же консул, как я корреспондент, с одной руки, похоже, мы с ним кормимся. Он поднимет невероятный хай, чтобы отмазать контору. Шума будет — мама не горюй!» Утром при традиционном утреннем обходе, когда в камеру вошёл дежурный офицер, а это оказался лейтенант Фаик Мерзоев, второй после лилипутины заклятый друг Каминского, Егор ему заявил:

— Я требую второй матрас. На этом говне, которое вы называете матрасом, спать невозможно.

— А! Ты требуешь? Требуешь, даже не просишь? Не положено! — ответил удивлённый наглостью Каминского дежурный.

— Нет? Значит, я с сегодняшнего дня объявляю сухую голодовку, и через пять суток я впаду в кому. Можешь меня тогда лично кормить через жопу, если, конечно, у тебя это получится. Наверное, приятно ковыряться в чужой жопе? А когда ко мне опять придёт российский консул, то такое начнётся! Смотри, лейтенант, как бы тебе не стать крайним, таким стрелочником при крушении поезда. — Мерзоев выскочил из камеры. Егор демонстративно не взял ни завтрак, ни обед. К ужину открылась дверь камеры, и Мирзоев лично принёс второй матрас для Егора и бросил его на койку, при этом свирепо вращая зрачками. «Первый раунд за мной!» — подумал довольный Егор, расстилая второй матрас поверх первого. 

Через три дня Каминский затеял ещё одну канитель. На утреннем обходе, на этот раз дежурным оказался лилипутина-лейтенант, Каминский потребовал сообщить его следователю Таляту Мамедову, что ему срочно нужно с ним встретиться. Недовольный сморчок, конечно же, вынужден был передать требование арестанта по команде. После обеда Егора отвели к Таляту.

— Что случилось, Егор? — спросил обеспокоенный следователь, после того как они обменялись рукопожатием.

— Талят, в моих вещах лежит книга Джорджа Блейка «Иного выбора нет», если ты не против, то пусть мне её дадут в камеру. Я не успел её прочитать на свободе.

— Хорошо. Я распоряжусь, но, Егор, в изоляторе есть библиотека.

— Я не знал. Хорошо. Спасибо за Блейка, а по поводу библиотеки я обращусь к начальнику тюрьмы.

Вечером открылась кормушка. Лилипутина-лейтенант, просунув в отверстие кормушки книгу, спросил Каминского:

— Эта книга?

— Да, эта, — ответил Егор.

— Если в ней нет ничего такого, то ты её завтра получишь.

— Чего такого в ней не должно быть? А получу я её всё равно. Не тебе это решать, а следователю, и он уже решил, — лейтенант сунул книгу Егору в руки и захлопнул кормушку. «Второй раунд за мной!» — улыбаясь, думал Каминский, жадно читая мемуары знаменитого английского разведчика и советского агента Джорджа Блейка. Агента, осуждённого на сорок два года английским судом за шпионаж в пользу СССР. Однако, не отсидев и пяти лет, он сумел сбежать не только из самой охраняемой в Англии тюрьмы, но и с острова, которым и является сама Англия. Так что «ничего такого особенного» в этой книге не было!

Ещё через пять дней утром в камеру Егора с матрасом в руках ввели нового сокамерника. Это был азербайджанец немного старше Егора, одетый в какую-то с чужого плеча одежду. Они познакомились. Сосед был комбатом, командиром батальона, и подельником Салеха, с которым Каминский сидел в шестой камере. Звали комбата Ариф. Они довольно быстро нашли общий язык. Здоровье Арифа оказалось подорванным. Сказывалась контузия, полученная в боях, и жестокое избиение полицейскими при задержании. Каминский относился к нему с пониманием и старался не раздражаться забывчивостью комбата.

Через неделю открылась дверь. Контролёр повёл Егора и Арифа с вещами в другую камеру. Этой камерой оказалась камера № 6. Егор обрадовался тому, что он вернётся к своим прежним знакомым сидельцам, но в камере из старых знакомых оказались только Камиль и Афис Гаджиев. Появился новый сиделец, лет тридцати пяти, толстый, лощённый, нагловатый коротышка. Этот коротышка оказался подельником студента Анара. Он по жизни, до ареста, был предпринимателем. Удивлённый Егор спросил его:

— Слушай, что, ты действительно хотел похитить первого зама премьер-министра? Зачем он тебе?

— Выкуп хотел потребовать, — ответил коротышка. Егору оставалось только удивляться, как этот колобок-маломерка смог решиться на такое преступление. Афис и коротышка быстро скорешились. Их объединяла ненависть к Алиеву. Ещё Гаджиеву нравилось, как этот колобок льстил и заискивал перед ним. Как же! Афис Гаджиев, министр рыбного хозяйства, кандидат наук, в советское время инструктор райкома комсомола. Надо сказать, что коротышка был не такой безграмотный болван, как Афис, по крайней мере, по интеллекту намного выше Гаджиева.

Окрылённый двумя первыми победами за права арестантов, а точнее, за свои права, Егор начал третий раунд, за библиотеку. Трудно сказать, многие ли сидельцы страдали без книг, но в шестой камере Егора поддержал только Камиль. Комбат не мог читать по состоянию здоровья, сильная контузия давала себя знать, а остальные считали, что чтение книг — пустое занятие. Афис и коротышка днями жаловались друг другу на Алиева и поносили его, на чём свет стоит.

После двух невыполненных требований предоставить книги из тюремной библиотеки Егор снова пригрозил голодовкой. Подействовало, и русский контролёр Фёдор притащил десяток книг, предложив Егору и Камилю выбрать по книге. Когда прочитают, то он принесёт ещё. Егор взял в руки одну из книг и обомлел! Он не поверил своим глазам и спросил контролёра:

— Эту книгу разрешите мне? — Контролёр напрягся от такого вопроса Каминского. Уже все работники тюрьмы знали, что за птица этот русский. Охранник повертел книгу в руках. Полистал её. Пожав плечами, отдал Каминскому. Егор спросил его:

— А кто покупает эти книги для изолятора?

— Наш дежурный лейтенант, Ваш большой друг, — и контролёр поднял руку до своего подбородка, показав так, кого он имеет в виду. Недолюбливали эту лилипутину даже его коллеги. Книга, которую выбрал Егор, называлась «Записки революционера», мемуары князя Петра Алексеевича Кропоткина, великого учёного и основателя анархизма. Только в Азербайджане, только в тюрьме МНБ арестантам могли дать эту книгу. Дело в том, что в своих мемуарах князь Кропоткин подробно рассказывает, как использовать тюремный телеграф. Прочитав эту книгу, любой более-менее грамотный сиделец уже через пять минут сможет начать перестукиваться с соседней камерой. Достаточно только знать русский алфавит и принцип построения самой телеграфной азбуки! Всё дело в том, что азбукой Морзе нельзя перестукиваться от слова совсем. Егор как сигнальщик это знал. По длительности звучания «точка» в азбуке Морзе звучит как мгновение, «тире» же равно трём этим мгновениям, «точкам». Промежуток между «точкой» или «тире» в букве равен одной «точке». Промежуток между буквами равен «тире». Промежуток между словами — двум «тире». Так передают радисты и сигнальщики. Радисты «пищат», сигнальщики «мигают». Поэтому промежутки — это тишина или темнота. Теперь попробуйте ударить в стенку точку или тире! Не выйдет! Можно только ускорять или замедлять промежутки между знаками, тишину или темноту, а не сами знаки. 

Получится азбука Морзе наоборот, наизнанку! Тюремный же телеграф устроен просто гениально. Из русского алфавита выбрасываются буквы: «Ъ», «Ь». Буква «Ё» объединяется с «Е». Остальные, согласно их места в алфавите, разбиваются на столбцы по пять букв в каждом. Как это работает? Сначала ударом предается номер столбца, через промежуток место буквы в столбце. Слово «МИР». Буква «М». Третий столбец — третья буква. Три удара, промежуток, три удара. Двойной промежуток. Буква «И». Второй столбец — четвёртая буква. Два удара, промежуток, четыре удара. Двойной промежуток. Буква «Р». Четвёртый столбец — вторая буква. Четыре удара, промежуток, два удара. Между словами три промежутка. Немного тренировки, и если перед глазами лежат написанные на бумаге или даже на стене столбцы с буквами, всё очень просто. По крайней мере, Пётр Кропоткин за несколько месяцев в соседнюю камеру, такому же арестанту, как и он, находясь в Петропавловской крепости, отстучал краткий курс истории России. Только в изоляторе МНБ, понятное дело, эта азбука не получила распространения, не тот там контингент сидел, не с теми мозгами, а вернее, в большинстве совершенно без мозгов. За годы, проведённые в тюрьмах бывшего КГБ, Каминский ещё и не с такими столкнётся парадоксами. 

У Егора в камере было ещё и Евангелие, принесённое ему священником. За две недели, что Егор просидел один, он проштудировал Евангелие от корки до корки, да по нескольку раз, и только после пятого прочтения Егор прозрел. Нет, он не стал фанатично верующим христианином, но он понял, что в Евангелии от Бога, а что от людей. Он понял главный закон, главное правило христианства. Так, со Священного Писания начались тюремные университеты Егора Каминского.

Удивило отношение азеров к нему, после того когда они увидели в его руках Евангелие. Все сидельцы в шестой камере совершали намаз по три раза на день. После того как они увидели, что Егор читает священную книгу, они стали относиться к нему с большим уважением. Нередки были случаи, когда кто-нибудь из них, Камиль или комбат Ариф, подходили к Егору и просили его:

— Егор. Я сейчас пойду на дальняк. Ты положи под подушку свою священную книгу. Нехорошо, когда я справляю нужду, а она открыто лежит. Это её оскорбляет, — вот такие они мусульмане. Большинству нынешних христиан, из числа бывших КГБэшников, кривляющихся по церквям со свечами в руках у икон, далеко до этих мусульман в силе веры. Однажды Камиль попросил у Егора разрешения почитать Евангелие. Егор, конечно, согласился. Камиль встал. Подошёл к умывальнику. Начисто, с мылом вымыл руки, лицо и только после этого взял в руки Евангелие. Егору стало стыдно. Он однажды читал Евангелие, сидя на толчке.

Туалеты, по тюремному «дальняк», во всех камерах следственного изолятора МНБ выглядели одинаково. Железная раковина, вмонтированная в пол. Как в вокзальных или общественных туалетах СССР. Вот только в Азербайджане напрочь отсутствовала туалетная бумага. Во всех туалетах стоял специальный кувшин, «кумган», с длинным горлышком, наполненные водой. Мусульмане, мужчины, женщины, подмывались из этих кувшинов. Делали они это строго левой рукой, и поэтому левая рука считалась не чистой. Кувшинов в камерах не было, зато из пола, возле каждой туалетной дырки, торчал гусак с вентилем. Некоторые, уж очень ортодоксальные мусульмане из числа арестантов, прежде чем присесть на дальняк, устраивали настоящий занавес из шмоток. Кто-то был проще. В связи с этим у Егора вышла серьёзная ссора с двумя сокамерниками, Афисом и коротышкой.

Всё случилось неожиданно для всех, в том числе и для Каминского. Дальняк располагался в одной части камеры, умывальник в другой, противоположной. Ариф, сделав свои дела, шёл к умывальнику. Двигался комбат с трудом, его постоянно пошатывало, поэтому чтобы не завалиться, он хватался руками за спинки кроватей. Бамбат Ариф по национальности был талыш, и Егор не знал, почему азеры недолюбливали талышей, по крайней мере, и коротышка, и Афис постоянно гнобили контуженного Арифа. В тот раз коротышка вскочил и с криком: «Что ты трогаешь своими грязными руками наши кровати!», толкнул Арифа.

Конечно, комбат упал и, похоже, сильно ударился, он и так-то на ногах почти не стоял. Афис заржал! У Каминского в мгновение упало АЗэ. Он отвесил коротышке такую оплеуху, что тот, только мелькнув в воздухе ногами, перелетел через койку и свалился в проход между коек. Егор повернулся к Афису:

— Тебе, сука, рыбовод, тоже отвесить? – Афис, сидя на койке, вжался в стену и закрыл руками лицо.

— Врежь ему, Егор! Эта сука давно заслужила! – прозвучал голос Камиля. Егор стал поднимать комбата с пола. К нему на помощь пришёл Камиль. Коротышка, как заправский пластун, прополз под кроватями и выскочил возле двери. Он бросился к двери и, бешено колотя в неё, орал: «Помогите! Спасите! Убивает! Меня армянский шпион убивает!» Он стоял, колотил в дверь и орал до тех пор, пока дверь не распахнулась. В камеру ворвались трое охранников во главе с Лилипутиной. Коротышка, указывая пальцем на Каминского, орал как резаный: «Он меня ударил! Он меня убить хотел!» Охранники угрожающе направились к Каминскому. Егор знал, что из азеров бойцы-рукопашники, что с говна пуля, и они герои только тогда, когда нападают дюжиной на одного русского, да ещё с ножами. В дверях камеры появились ещё два охранника. Русский старик старшина, который принимал Егора седьмого августа, и другой охранник, тоже русский, Фёдор, крупный мужчина, ровесник Каминского, сильный, но, конечно же, и они не соперники Егору в рукопашке. 

— Что происходит? – спросил контролёр Фёдор. Лилипутина испуганно вышел в коридор.

— Он меня ударил, — уже без крика сказал коротышка.

— Ответь контролёру, почему я дал тебе оплеуху? — сказал коротышке Егор. 

— Я комбата толкнул, — простонал коротышка. Два азера-охранника стояли молча и только наблюдали за происходящим. Фёдор сказал:

— Понятно. Только, Егор, всё равно тебе нельзя распускать руки. Никому нельзя. Ты должен был сказать об этом контролёру. Хотя это вряд ли. Если такое повторится, тебя отправят в карцер. Чтобы этого больше не было. Даёшь слово?

— Посмотрим, — ответил Каминский и пошёл к своей койке.

— Значит, будем считать, что инцидент исчерпан? Каминский? Такое больше не повторится? – Егор в знак согласия кивнул головой. Контролёры вышли и закрыли дверь камеры. Коротышка забился в угол. Камиль и Ариф сели на койку рядом с Егором:

— Зря ты, Егор, так поступил. Теперь у тебя из-за меня будут проблемы. Они тебя замордуют, — с сожалением произнёс комбат. Камиль согласился с опасениями Арифа.

— Ничего мне не будет, — Егор ещё не знал, что в Азербайджане все на всех стучат и, конечно, инцидент в шестой камере ему аукнется, но только это уже другая история. Конфликт в камере имел и положительные результаты. Афис и коротышка оставили в покое комбата и теперь уже не шутили насчёт Егора. До этого случая они себе позволяли колкости в его адрес.

Наступил ноябрь 1993 года, и четвёртый месяц как Егор Каминский находился в следственном изоляторе МНБ Азербайджана. После провала операции «Кинжал Шамиля» следствие протекало не спеша. Назначались взрывотехнические экспертизы, допрашивались свидетели. Устраивались очные ставки. Вот только эти следственные мероприятия были крайне редки, и Егор большее время проводил в камере. 

Накануне ноябрьских праздников Каминского после ужина привели в кабинет следователя Джаваншира Аскерова. Джаваншир спортивного телосложения, двадцати пяти лет, в отличие от многих азеров, грамотный следователь, выпускник МГУ. Джаваншир заварил чай, достал из сейфа печенье, конфеты, твёрдый сыр в упаковке и, поставив эти яства на стол, предложил Егору не стесняться. Егор и не стеснялся, баланда уже ему изрядно надоела и хотелось чего-нибудь вкусненького. Джаваншир составил компанию Егору. Пока кушали и попивали чаёк, Джаваншир озвучил причину, по которой вызвал Каминского из камеры, чем сильно озадачил Егора:

— Вот зачем я тебя вызвал, Егор. Из твоего дела я знаю, что ты у Софы Филькинштейн числился экспертом-консультантом. Я намерен уволиться из МНБ. У меня в Москве есть дядя. Он крупный и успешный предприниматель. Я по образованию техник, электронщик, понимаю неплохо в компьютерах, но совершенно не силён в коммерции. Ты как-то говорил Таляту, что когда был в Польше, то посещал там курсы маркетинга и менеджмента. Не мог бы ты, Егор, со мной позаниматься по теории бизнеса? — Ошарашенный таким предложением Каминский не знал, что и ответить.

— Джаваншир, я, конечно, помогу тебе и что знаю, расскажу, даже передам свои коммерческие контакты в России. Они мне всё равно не скоро понадобятся, но почему тебе просто не записаться на какие-нибудь курсы?

— Егор. Я почти всё время провожу на службе, к тому же какие курсы в Баку? Это же просто лохотрон.

— Хорошо, я согласен, но как ты себе всё это представляешь технически.

— Вот как. Я буду вызывать тебя вечером после ужина к себе, типа на допросы. Я не один в кабинете сижу, а мой коллега и сосед по кабинету недолюбливает тебя. К тому же, Егор, о том, что я намерен уйти из МНБ, в этом здании пока знаем только мы с тобой. Не стоит ничего говорить Таляту, он человек хороший, но всё-таки до мозга костей служака. Я вот приготовил две общие тетрадки, одну возьми в камеру. Я дам команду контролёру, чтобы разрешили тебе иметь эту тетрадку и шариковую ручку, может, какие мысли придут тебе в камере, запишешь. Что ещё нам нужно?

— Газеты. Печатная машинка. Писчая бумага. Там посмотрим по ходу дела, — они ещё посидели до самого отбоя, и Егор вернулся в камеру.

Теперь почти через день после ужина Егора отводили к следователю Аскерову. Они до отбоя занимались по теории бизнеса, маркетинга и менеджмента. Изучали российский рынок. Егор печатал на машинке типовые договора, контракты, протоколы о намерениях. Однажды Егора вызвали к Аскерову после обеда. Джаваншир включил телевизор и сказал Егору:

— Сейчас будет хороший фильм «Храброе сердце», отдохни, посмотри телек под чаёк, а я тебя закрою в кабинете. — Фильм действительно оказался интересный. Почти на три часа Егор вернулся к обычной человеческой жизни.

Приближался день рождения Егора, 19 ноября ему исполнится тридцать четыре года. Джаваншир накануне сказал Егору:

— Я тебя вызову в твой день рождения. Устроим хороший стол, только без спиртного.

День рождения Егора в 1993 году выпал на пятницу. После ужина Каминский ждал вызов к Джаванширу, но ничего не происходило. Уже дали отбой по изолятору. Егор, не раздеваясь, лёг на шконку, вдруг в камере прозвучал голос Джаваншира Аскерова: «Верь мне, Егор! Ты будешь на свободе!». Каминский вскочил как ошпаренный! Рядом мирно лежал Камиль, комбат устраивался спать на своём месте у стенки возле умывальника, уже заткнулись Афис и коротышка.

— Камиль! Ты слышал! – схватил Егор за руку соседа.

— Что я должен был слышать? – удивился Камиль.

— Голос!

— Чей?

— Человеческий. Моего следака Аскерова.

— Егор, ты, похоже, уже сходишь с ума, – заключил Камиль и отвернулся от Егора, накрывшись одеялом. Каминский всё надеялся на вызов к следователю Аскерову. Не вызвали Егора и на следующий день. Только на пятый день контролёр повёл Каминского в следственный отдел, но не в кабинет Аскерова, а к Таляту.

На столе перед Талятом и двумя другими следователями, Тариелем и соседом Джаваншира по кабинету, лежала тетрадь Джаваншира, в которой тот конспектировал лекции Егора по видению бизнеса, отпечатанные типовые договора и контракты.

— Что это всё значит, Каминский? – спросил Талят. Егор молчал.

— Я тебя спрашиваю, Егор, что это всё значит? – Каминский молчал. 

— Ты сегодня будешь говорить? – Егор молчал.

— Хорошо! Мы всё это нашли в сейфе Джаваншира. Егор, следователь Джаваншир Аскеров 19 ноября погиб в автомобильной катастрофе. У Егора потемнело в глазах: «Почему же такая несправедливость в этой жизни? Единственный порядочный человек среди этих азеров, умный, а должен умереть. Похоже, они меня не обманывают, такими вещами не шутят даже в конторе, особенно когда это касается их товарища», – подумал Егор и сказал:

— Мы с Джаванширом занимались по теории бизнеса. Он хотел уйти из конторы и заняться в России предпринимательством. Как это случилось, Талят?

— Он, видно, не справился с управлением. Машина на высокой скорости легла на бок и врезалась в столб. Он умер на месте от разрыва печени. В машине был торт, упаковка пепси-колы, конфеты, печенье. Может, ты знаешь, куда он собирался вечером в пятницу? Он тебе не говорил, была ли у него девушка?

— Нет, не знаю ни о девушке, ни о его планах на ту пятницу, – соврал Егор, он не хотел, чтобы они знали, куда так спешил Джаваншир.

— Кстати, он разбился точно напротив твоего вентиля на проспекте Нариманова, который ты минировал и не стал взрывать. Помнишь, там дорога резко идёт вниз. Был скользкий асфальт.

— Во сколько по времени это случилось?

— Тебе-то какая разница? Эксперты сказали, в 21:30. Егор смотрел молча на Талята: «Как раз сразу после отбоя в изоляторе. Проклятое место, этот вентиль. Сначала видение, которое у меня было после того, как я спрыгнул с парапета, и вот теперь гибель Джаваншира», – мелькнуло в голове Каминского. Егора вернули в камеру.

После гибели Аскерова Егора накрыла волна отчаяния и безразличия. Он больше не мог противостоять обстоятельствам. Каминский первый раз в жизни сломался. Видно, сказались холод, голод, тяжёлое психическое его состояние. Из камеры увели Камиля, а вместо него посадили азера из района, почти не говорившего по-русски, зато быстро нашедшего общий язык с коротышкой и Афисом. Вызовы к следователю снова прекратились, и Егор сдался. Он решил, что нет смысла больше страдать и терпеть эти невзгоды. Ведь всё равно ему ничего не светит: «Если меня не расстреляют, то 15 лет в тюрьме по-всякому мне не протянуть. Зачем тогда тянуть? Если можно всё закончить одним разом», и когда вся камера ушла на прогулку, был такой пункт в тюремном распорядке, он решил наглотаться спичечных головок и таким образом покончить со своей никчёмной жизнью. Где-то у классиков в молодости он читал об этом. Вот только умник Каминский не знал, что те «шведские спички» сильно отличаются от современных. Умереть он, конечно, не умер, а вот его зрение ухудшилось и довольно сильно. Теперь каждая страница книги давалась ему с трудом. Читать он мог только при ярком свете и приближая страницу к самому носу. В прямом смысле этого слова, читал носом. Егор стал видеть очень плохо, особенно в сумерках. Каминский перестал узнавать людей. Он их лица просто не видел, лица сливались, и чтобы узнать человека, Егору нужно было подойти к тому почти на метр.

Москва на связи!

В середине декабря Каминского снова вызвали на допрос. В кабинете Мансурова находился и Талят Мамедов. Только ввели в кабинет Каминского, как Мансуров бросился к нему и начал радостно трясти его руку и с чем-то поздравлять Егора. Егор не мог понять, что же случилось. Всё разъяснил Талят:

-Егор, Москва в начале декабря запросила твои показания. Мы их передали, и вот они ответили. В Москве заведено оперативное дело против Оганесяна, Галояна и Симоняна. Они в разработке недавно созданной Федеральной службы контрразведки. В ней организована специальная следственно-оперативная группа. Есть уже первые результаты. Всё сказанное тобой Москва подтверждает и просит тебя помочь им в выявлении предателей в их рядах. Вот такие дела, Егор Каминский! — Почти ослепший Егор молча стоял, а слёзы сами текли по его щекам: «Значит, ещё поживём. Пока дышу — надеюсь».

— Вот посмотри, Егор, москвичи прислали двенадцать фотографий. Узнаешь ли ты кого-нибудь на них? Правда, фотки старые, и люди на них в форме ещё лейтенантов. Год, наверное, где-то 1981-й. Ну всё-таки посмотри. – Каминский взял фотографии. Приблизив их к своим глазам, смог сразу узнать Оганесяна, Галояна и Симоняна. Остальных Егор не знал. Талят оформил это как опознание по всем требованиям УПК, и результат сразу отправили в Москву.

— Ты почему тогда не повёлся на уговоры того консула? Почему практически подписал себе смертный приговор? О чём ты думал! На что рассчитывал? – неожиданно спросил Каминского Талят.

— Почему не повёлся на его сказки? А что было бы, согласись я с тем, что это ваша провокация? Я им на фиг сдался. Они на меня срать хотели, как и на весь русский народ. Им надо было отмазать своих из конторы. Мол, такие суки, азеры, чурки немытые, затеяли провокацию! Захватили корреспондента. Подкинули ему взрывчатку. Заставили оболгать наших честных сотрудников Министерства Безопасности. Вот и сам Каминский это подтвердил. Теперь ЧеКа в шоколаде, а я? Так ему и надо. Не будет языком трепать. Если вытащат меня в Россию, то сразу и прикончат от греха подальше, а нет, так вы со мной разделаетесь за предательство. Поэтому самое безопасное для меня сейчас место — это ваш следственный изолятор. Здесь армянам до меня будет проблематично добраться. Да и к тому же, Талят, моё шляхетское слово — это всё-таки не дым.

— Правильно ты всё, Егор, рассчитал или, скорее всего, догадался. Такую комбинацию до конца не просчитать, но сработало же! А насчёт безопасности нашего изолятора, я бы на твоём месте не был бы так уверен в этом. У нас предатели на каждом шагу, и здесь их немало найдётся. Дело только в цене вопроса.

— Тебе-то я могу верить?

— Можешь, но есть начальники и надо мной, а вот за них я бы не поручился. — Каминский вспомнил, как его недавно допрашивал следователь Тариель. Он попросил Егора разъяснить, как тот взорвал 2-го июня вагон. Эксперт так и мог понять, откуда Каминский дёргал за верёвку, чтобы сорвать чеку из МУВ. Ведь если верить Каминскому его словам то, он в это время сидел за километр от места взрыва в ресторане. Пришлось извлечь из сейфа МУВ и на нём объяснить следователю Тариелю, как это сделать без дёргания верёвок. Выяснив детали по взрыву, решили попить чайку, и вот когда пили чай, Тариель спросил Каминского:

— Скажи, Егор, а что, любого человека можно завербовать?

— Да, Тариель, любого.

— Да ладно тебе! Если человек честный, неподкупный, как ты его завербуешь?

— Ну, у него тоже есть слабости. У всех найдётся болевая точка, семья, в конце концов.

— Хорошо! Одинокий человек. Нет слабостей, честный, смелый, сильный! Что тогда?

— Тогда, Тариель, всё в вопросе цены. Сколько стоит этот человек? Сколько нужно денег, чтобы его купить?

— Ну не продаётся он. Такой честный!

— Если человека, Тариель, нельзя купить, то его можно продать. Может, проще и дешевле будет купить начальника этого честного и несгибаемого человека, а самого потом подставить. Так что тех, кого нельзя купить, их можно продать. — Теперь Талят повторил Егору те же слова, которые Егор тогда сказал Тариелю.

Операция «Наёмник».

Надо сказать, что в Москве интенсивно проверяли показания Егора Каминского. Вскоре операция по выявлению и обезвреживанию армянской террористической организации получила кодовое название «Наёмник». Егору это стало известно случайно. Следователь Талят Мамедов вызвал к себе Егора. Предъявил ему для опознания фотографии, в очередной раз присланные из Москвы. На них были сняты фрагменты Армянского кладбища в Москве, где Каминский в феврале встречался с Борисом Симоняном. Егор уверенно узнал церковь. Возвращая фотки следователю, Каминский случайно их уронил на пол. Наклонившись, собрал фотографии и положил на стол. На обратной стороне фотографий он прочитал надпись «В Наёмник».

— Москвичи операцию назвали «Наёмник»? – спросил он Талята. Талят растерялся от такого вопроса.

— «Наёмник» — это Борис, а ты откуда знаешь?

— На обратной стороне фоток карандашом написано. Вот видишь, — и Каминский показал Таляту надпись. Мамедов повертел снимок в руках, положив на стол, сказал:

— С тобой, Егор, надо быть всегда начеку. Знаешь? Ты у нас первый настоящий постсоветский шпион. Я же по специальности контрразведчик. Мне повезло, что я работаю с твоим делом, хороший опыт и практика.

Приближался Новый год. Из камеры увели Камиля. Теперь в сокамерниках Егора остался комбат и трое чурок. Накануне праздника принесли коротышке передачку. Несмотря на натянутые отношения между Егором и этой троицей, общак по-прежнему был для всех. Пренебрегать негласными тюремными правилами не решался никто. Трудно было без сигарет. Коротышке принесли «Camel», только с оторванными фильтрами и выпотрошенными сигаретами из пачек. Зачем это делалось, было непонятно. Возможно, охрана изолятора опасалась, что фильтр могут пропитать ядовитыми веществами. Поговаривали ещё, что если поджечь сигаретный фильтр, то можно получить острый стекловидный кусок и придать ему форму лезвия, «мойка» по тюремному. Коротышка надменно распределял сигареты между сокамерниками, это не понравилось Егору, он неожиданно заявил:

— Держу пари, что я смогу бросить курить. 

— Не бросишь. У тебя силы воли не хватит. Ты помнишь, как недавно чуть не выбил кормушку кулаком, когда задержали охранники положенную «Астру», — возразил Афис.

— Нет, Егор, не бросишь, особенно в тюрьме, — поддержал рыбовода даже комбат.

— Конечно, не бросит! — высказался и коротышка.

— Отлично! Мою долю сигарет подели на всех. Я бросаю курить. Моя жена говорила: «Чтобы избавиться от вредной привычки, нужны 21-и сутки». Поэтому с этого момента я не курю 21-и сутки, — и Егор не курил. К нему не раз подсаживались сокамерники и спрашивали его: «Егор, совсем не хочется курить? Или ты себя сдерживаешь?» «Нет, не хочется. Я так себя настроил, что не хочу курить и нет никакого желания. Поэтому и не приходится с собой бороться». Даже Афис и коротышка прониклись уважением к нему. 22 января Каминский подошёл к комбату. Попросив у него сигарету, снова начал курить. Сокамерники были в шоке! Комбат, смотря на курящего Егора, сказал:

— Это какой же надо обладать силой воли? Да, Егор, теперь я верю, что ты настоящий шпион! Такая сила воли у тебя! 

Действительно, Егор Каминский умел контролировать свои желания и привычки. Через десяток лет уже повзрослевшая Маша скажет отцу:

— Папа, у тебя такой живот большой образовался от пива. Ты же пивной алкоголик. Ты уже не можешь без пива.

— Доча, этот живот не от пива, а для пива. Никакой я не пивной алкоголик. Я могу и не пить пиво.

— Не можешь! Ты же каждый день по литру пива выпиваешь.

— Хорошо, Машенька. С сегодняшнего дня я не пью пиво, два месяца. — Дочь сначала не поверила, а когда прошёл месяц и отец ни разу не выпил пива, она спросила Лену:

-Мама, а как папаня так может? Он же без пива не мог ни дня, а теперь не пьет совсем?

— Лена ответила дочери.

— Машуня, наш папаня и не такое может. Мне думается, он всё сможет, если захочет.

Та же история повторилась, когда Маша обвинила папу в том, что он стал кофеманом. Егор за неделю выпивал банку растворимого кофе. Он, чтобы доказать дочери, что человек способен побороть любую зависимость, отказался от кофе на три месяца. Так он своим примером воспитывал любимую дочь, и Маша выросла папиной дочкой. Как и отец: сильная, волевая, целеустремлённая, пунктуальная, рассудительная и неуправляемая. Машу, как и Егора, нельзя было что-то заставить делать против её воли, но можно было убедить. Тогда она добивалась успеха во всём, за что ни бралась.

На Рождество Талят вызвал Егора к себе. На столе в фольге лежали домашние блюда: котлеты, жареный картофель, салат «Оливье» в пакете.

— Это тебе к рождеству прислала моя жена. Она у меня русская, москвичка. Я рассказал ей о тебе, и вот от неё подарок. Да, Егор, ещё вот что. Письмо от твоей жены Лены. Читай здесь, в кабинете. Пока оно у меня будет храниться, потом отдам тебе. Только я его прочитал. Сам понимаешь, мне положено. – Егор дрожащими руками взял четыре тетрадных листа и сразу узнал почерк Лены. Ещё когда он служил в ОСНАЗ и жил в Балтийске, они почти каждый день писали друг другу. Приблизив письмо к глазам, он стал не спеша читать. Лена писала о себе, о работе, и, конечно, большая часть письма была посвящена Машеньке. В комнате в общаге на столе стоит большая фотография Егора. Марья каждый день разговаривает с папой. Она рассказывает ему, как прошёл её день, как она воспитывает своего кота Мурзика, как она скучает и ждёт папу и постоянно спрашивает маму, когда приедет папа и скажет ей: «Ну, здравствуй, Маша, радость наша!», а потом Маша плачет, плачет с ней и мама. Талят, пока Егор читал письмо, заварил чай. Это стало традицией, попить чайку в кабинете следователя. Пока пили чай, Талят спросил:

— Я не понял, кто такие «пофигисты». Лена пишет о них в письме?

— Это фигура речи. Так называют безразличных людей. Тем, кому всё по фигу, поэтому и «пофигисты».

— Ясно! Великий русский язык, – смеясь, сказал Талят.

— Ты обратил, Талят, что Лена пишет, как она позвонила армянам в Москву и ей сказали больше сюда не звонить?

— Да, обратил внимание.

— Так вот. Талят, армяне враги твоего народа, но имей в виду, эти трое армяшек — мои личные враги, и поверь мне, и это не пустая бравада. Мои враги живут плохо, но недолго. Я им покажу, где раки зимуют. — Теперь у Егора были личные враги, и он им не завидовал. Как любил повторять Каминский: «Не буди во мне зверя!».

— Егор! Кстати. Где же действительно зимуют раки? — спросил Талят.

— Узнаешь у Оганесяна и компании, когда я их туда отправлю. – Каминский не стал, есть в кабинете угощения от жены Талята, а принёс их в камеру и поровну разделил между всеми сидельцами.

Буквально через неделю Каминского почти перед самым ужином привели к следователю Таляту Мамедову. В кабинете, помимо Талята, присутствовали: начальник следственного отдела МНБ Мансуров и два опера, Намик и Назим. Назиму поручили поддерживать связь с московскими коллегами. Егор сел на стул за стол, и когда охранник удалился, Намик уже не смог сдержаться. Он, почти крича, сообщил Каминскому:

— Егор! Поздравляю! Поздравляю тебя и нас всех! Вчера о твоем деле доложили Борису Ельцину! Он кричал на президента Армении Левона Тер-Петросяна! Матом его крыл. Спрашивал, что это он себе позволяет? Взрывать поезда на территории России! Тер-Петросян без объяснения причин снял с должности начальника ГУНБ Армении Симонянца, а ещё в декабре запретил деятельность в Армении партии дашнаков! Ты же говорил, что Джан Оганесян дашнак.

— Ну вот! Как говорил мой боцман: «Будет и на нашей улице медведь пердеть!» — сказал довольный Егор. Присутствующие долго смеялись по поводу медведя, а Мансуров даже записал эту флотскую поговорку.

— Только я бы так сильно не радовался на вашем месте, товарищи чекисты, — подождав, когда успокоятся азербайджанцы, сказал Каминский.

— Это почему? – Удивился Намик.

— Потому что армянское лобби в России сильно, и такая бурная реакция Ельцина благодаря только нашим с вами упорным действиям. Сволочей и сук в российской верхушке полно. Если вы ещё как–то ведёте войну, и это вас обязывает быть патриотами, да и тех же армян, то российские чиновники — это мрази конченные. Мне ли не знать. Я же, как теперь говорят, россиянин, мать его. До победы над Оганесяном ещё далеко. Вот когда его посадят и на большой срок, вот тогда я буду удовлетворён.

Попив чайка с печеньем, стали расходиться, когда остались в кабинете Егор и Талят, то последний озабоченно спросил Каминского:

— Егор, ты в камере что-либо говорил о своём деле? Об армянах?

— Так, в общих чертах. А что?

— Не говори больше ничего. Двое твоих сокамерников заявили своим следователям, что Россия скоро возьмёт армянских террористов, взрывающих поезда в Баку. Они это могли сказать и своим адвокатам. Зачем тебе эта утечка информации? Я не исключаю, что армяне решат покончить с тобой в нашем изоляторе. Без тебя всё дело развалится. На данном этапе всё, что можно предъявить Джану и компании, строится только на твоих показаниях. Пойми, твои сокамерники стучат на тебя с первого дня.

— Спасибо, Талят. Я сделаю правильные выводы.

— Именно выводы, а не очередной мордобой в камере. — Егор покачал головой: «Значит, всё-таки попки-вертухаи, суки рваные, доложили! Действительно, здесь все на всех стучат».

Вещий сон Егора.

Наступил февраль. Егор прилёг после обеда на шконку, закрыв глаза, буквально на минуту уснул. Ему приснился очень реалистичный сон, даже не сон, а кино. По коридору пассажирского купейного вагона идёт впереди Егора какой-то парень. Русоволосый, коренастый, невысокий. Он проходит мимо купе проводников, а из купе выходит проводница и мешает уголь в титане для чая.

Парень идёт дальше по коридору вагона вдоль дверей купе. Егор как бы следует за ним. Во сне Егор выходит к туалету, а затем открывает дверь и выходит в сам нерабочий тамбур, и тут всё в мгновении заливает огонь. Егор видит голого, волосатого, пузатого, лежащего на спине мужика, а над ним склонились две обнажённые женщины. У одной волосы спадают до плеч, закрывая её лицо! Егор проснулся. Первая мысль его была: «Вот бля, армяне! Вагон взорвали!», а через несколько дней, в воскресенье, Каминского неожиданно отвели в следственный отдел. Охранник завёл его в кабинет, где Каминский ещё не бывал. В торце длинного стола расположился хозяин кабинета, следователь МНБ Рамин Нагиев. Каминский с ним ещё знаком не был, но несколько раз видел. Нагиев присутствовал в кабинете Талята, когда Егор рассказывал об интервью с Тофиком Дадашевым. На полу кабинета валялись какие-то вещи, одежда, искорёженные и почерневшие от огня куски металла.

— Догадываешься, что это всё значит? — не здороваясь, с угрожающими нотками в голосе спросил Нагиев. Каминский, ещё раз посмотрев на этот, валявшийся на полу мусор, пожимая плечами, высказал предположение:

— Вертолёт, что ли, сбили? – Нагиев встал со стула. Надменно смотря на Каминского, зло произнёс:

— Нет, пассажирский вагон взорвали с людьми. – Егор вздрогнул: «Так вот оно что! Вот он, мой сон! Всё, как и говорил Тофик Гасанович Дадашев: «Вы узнаете сразу, что это сон вещий. Он будет очень чёткий, реальный, и Вы его хорошо запомните». Ни хрена себе пельмень! Сказал слон, извалявшись в муке», а дальше Егор совершил ошибку. Ошибку, которая ему едва не стоила головы. Он посмотрел на следователя Нагиева и произнёс:

— Погибли трое. Полный мужчина и две женщины. Молодой женщине, возможно, оторвало голову. Взрыв был в нерабочем тамбуре. — Всё! Нагиев застыл как обелиск. Он только, как рыба на берегу, хватал ртом воздух и наконец-то выдавил из себя:

— Как? Откуда? От кого? Кто тебе рассказал подробности этого взрыва? Откуда тебе это известно? — Каминский выждал, пока Нагиев немного придёт в себя, и спокойно ответил ему, но, право, лучше бы он смолчал, хотя молчать уже было поздно.

— Мне сон недавно приснился. Я во сне видел этот взрыв.

— Во сне! Во сне он видел! Ты за кого меня принимаешь, за идиота? Это тут с тобой нянькаются, как с ребёнком! Я не такой! Я тебе быстро мозги вправлю! Кто сообщил детали взрыва? Признавайся, кого ты завербовал? Контролёра? Следователя? – ревел Нагиев.

— Да пошёл ты на хер! Мозги включи! Рассказал бы я тебе детали, если мне их действительно кто-то сообщил? Сдал бы своего человека, сидя в тюрьме? Я что, камикадзе? Смолчал бы, и всё на этом. Откуда мне знать об этом взрыве, если я с августа сижу у вас в изоляторе? – Нагиев начал немного соображать.

— Конечно. Ты не дурак, чтобы так подставляться, но мог и проговориться.

— Проговориться? Ты что, не знаешь, кто я? Знаешь. Говорю, приснилось. Меня уже две недели из камеры не выводили. Контролёры знают подробности взрыва? Думаю, нет.

— Не знают. Мы ведём дело и даже полиции не сообщали детали. Хорошо, иди в камеру. Сейчас вызову охрану, но я в твои сны не верю. Мы с тобой на этот раз будем серьёзно разбираться. – Каминского увели в камеру, а на следующий день началось!

Каминского только что не отвели к министру. Он весь день просидел в кабинете Мансурова, его и уговаривали, и пугали, и угрожали, и даже умоляли признаться, кто сообщил ему подробности взрыва. В сон никто не верил. У Егора лопнуло терпение, и тогда он заявил:

— Хорошо! Допросите проводницу взорванного вагона. Она ворошила угли в титане, когда мимо неё прошёл диверсант. Русский парень, русоволосый, коренастый, среднего роста, в кожаной куртке и с сумкой спортивной на плече. — Егора отправили в камеру. Вызвали через день. Уже в кабинет Талята Мамедова. Присутствовали Мансуров, Талят Мамедов, Нагиев. Талят на этот раз уже примирительным тоном заявил:

— Проводница подтвердила твои слова, даже в деталях, но как? Как это может быть? Я никогда не поверю в сон, но ты же не мог договориться с проводницей. Как ты это сделал? — Каминский опять стал терять терпение. Он уже не раз пожалел, что у него слишком длинный язык.

 - Сам не мог. Могли по моей команде мои сообщники поговорить с проводницей! Может, тут в Баку у меня осталась целая шпионская сеть! А я вам всё это время голову морочил! – Нагиев и Мансуров вскочили и уставились на Каминского, и только Талят, улыбнувшись, он уже изучил характер Егора, сказал:

— Да чего вы его слушаете! Какая шпионская сеть? Он над вами издевается. Хватит, Егор! Значит, всё-таки сон?

— Да, Талят, сон. Можешь вызвать Тофика Дадашева, и он тебя просветит по поводу вещих снов, – понятное дело, Дадашева не рискнули беспокоить.

— Я скорее поверю в чьё-то предательство, чем в вещий сон. Скажите ещё, телепортация, – не унимался Нагиев.

— Рамин! А какого хера ты вызывал моего подследственного? Ты не входишь в следственную группу по его делу! Кто из контролёров его к тебе привёл? Почему грубо нарушили инструкцию по допуску к подследственным? — теперь уже Талят накинулся на Нагиева. Каминский торжествовал: «Так тебе и надо! Ишак ты! Не будешь выпендриваться! Угрожал мне, засранец». Рамин пошёл на попятную:

— Прости, Талят, я хотел с ним посоветоваться по поводу взрыва. Может, он что путное подскажет, как диверсант. Ты же знаешь, какие наши эксперты. Они же пальцем деланные, а он, как ни как, профи. Только когда он мне это всё выдал, я потерял дар речи. Откуда он мог знать такие подробности?

— Ну, так ты же сам сказал, что он профи, – ответил Нагиеву Талят.

— Так покажите фотографии с места взрыва, может, что и подскажу, – предложил Каминский.

— Точно! Давай, Егор, посмотри! Может, действительно, что и увидишь, – вмешался в разговор Мансуров. Нагиев метнулся в свой кабинет и принёс кипу фотоснимков, отпечатанных в формате 18 на 24 сантиметра. Егор внимательно рассмотрел снимки, перебирая их. Отобрал несколько. Попросил у Талята лупу и самым тщательным образом изучил несколько из них. Он не хотел, чтобы следователи догадались, что он теперь дальше своего носа толком ничего не видит. Положив фотки на стол, Егор высказал свои предположения:

— Взрыв мощностью около 3-х килограмм. Это тротил. Фугас. Его заложили в тамбуре в нишу. У меня в вещах есть самодельный ключ к такой нише и к вагонным дверям. С чего я делаю такие выводы? Мощный заряд, разворотил прилично вагон. Вот, на снимке, в балке кумулятивный след от взрывчатки. Это тротил, а не что-то иное. Балка находится в нише, и заряд лежал вплотную к ней. Балка не только прожжена, но характерно погнута, несмотря на её приличную толщину. Этот диверсант – агент Оганесяна. Во-первых, три килограмма тротила – любимая мощность у Джана. Он постоянно в разговоре говорит о трёх килограммах. Во-вторых, я ему рассказывал об этой нише и показывал самодельный ключ. В-третьих, это почерк агентуры Джана. Оганесян мне постоянно предлагал: «Оставь взрывчатку при выходе из вагона». Это тот его агент, о котором он мне говорил в Москве, исполнительный и менее щепетильный, чем я. Нужно сообщить москвичам. Пока они телятся, этот армяшка ещё натворит бед. — В кабинете повисла тишина. На этот раз все были согласны с Каминским и с его опасениями. Надо сказать, что диверсанта, устроившего взрыв в вагоне поезда «Кисловодск-Баку» 1 февраля 1994 года на вокзале в Баку, при котором погибли три человека и двадцать были ранены, так и не нашли.

Тюремные зарисовки.

В начале марта Каминского перевели в другую камеру. Почему арестантов так часто переводили из камеры в камеру? Как правило, это было вызвано необходимостью размещать новых постояльцев. Проходившие по одному делу фигуранты не могли сидеть вместе. Каминский проходил по делу один, и его можно было сажать в любую камеру. Таких подследственных, как он, без подельников, в изоляторе было немного. Так администрация изолятора решала эту довольно сложную задачу. Президент Гейдар Алиев проводил чистку в верхних эшелонах власти, и следственный изолятор МНБ заполнялся быстро, а следствие тянулось, как правило, не менее года.

Камера оказалась двухместная. На следующий день в камеру привели второго арестанта. Им оказался азербайджанец, коренной бакинец, на три года старше Каминского, и звали его Мехти Амерханов. Мехти, грамотный, с двумя высшими образованиями инженер-металлург, получил образование ещё в СССР. Долгое время работал в России. С началом войны вернулся на Родину. Организовал в одном из районов кустарное металлургическое производство. В его мастерских отливали корпуса для противопехотных мин ПОМЗ с чугунным корпусом. Корпуса мин он передавал армии безвозмездно, а в коммерческом плане также организовал литьё казанов с крышками, так популярных в Азербайджане. Как и было принято в то время, благодарность от государства долго не заставила себя ждать. Мехти оказался в камере изолятора МНБ. За девять месяцев, что он уже просидел в тюрьме, его производство пришло в упадок, и было разграблено. Причина ареста банальна. Нельзя быть богатым и ни с кем не делиться. В Азербайджане всё принадлежит какому-нибудь клану. Мехти был сам по себе, и поэтому его производство не имело право на существование. Платить мзду целой стае паразитов он отказался, наивно думая, что его помощь Родине будет оценена, нет, не была. Азербайджанские, армянские, российские чиновники, эти советские выкормыши, срать они хотели на Родину, когда дело касалось пополнения их личного кармана. Здесь действовал истинный коммунистический интернационал.

Каминский и Амерханов быстро нашли общий язык. Несколько месяцев, которые они провели в одной камере, можно считать лучшими из срока тюремного заключения Егора в МНБ. Мехти ещё в советское время поработал инженером на Агдамском винно-коньячном заводе, технологом в литейке на металлургическом комбинате в России, лаборантом в экспериментальной лаборатории по изучению порошковой металлургии. Егору наконец-то повезло с сокамерником, и он слушал Мехти, внимая его словам, открыв рот. От Мехти Егор узнал много о винах и коньяках, о секретах и о технологии их производства. Мехти рассказал Каминскому, как можно плавить алюминий с помощью газовой горелки в открытом тигле. Эта камера для Каминского действительно стала тюремным университетом. Как-то после отбоя Егор и Мехти обсуждали проблему низкого уровня образования в Азербайджане, и Мехти рассказал Егору одну занятную историю из его ещё советской юности. Вот эта история от первого лица: «Я же вырос в Баку. В старых районах, а жили люди тогда как одна большая семья. Мои соседи, хорошие добрые люди. Их младший сын Мамед рос ленивым и бестолковым. Не хотел учиться совсем, а я подал документы в Свердловский политехнический институт и вскоре собирался уезжать. И вот как-то на веранде, когда собрались все соседи, я возьми и ляпни:

— Если задаться целью, то и Мамед сможет поступить в институт. Я запросто с этим справлюсь, — его родители так на меня насели, что не давали вздохнуть: «Мехти! Дорогой! Если Мамед поступит, мы тебе до конца жизни признательны будем». Мамед же даже толком писать не умел. Поэтому как-то готовить его к экзаменам — это пустое занятие. Что делать? Аттестат он в школе кое-как получил. Где заплатили, где пожалели, где родители уговорили учителей. Значит, подали мы с ним документы в институт в Баку. Выбрали факультет, где нет почти конкурса и проходной балл самый низкий. Первые два экзамена, сочинение и математику, я за него написал и передал ему, когда он выходил в туалет, а вот как быть с устным экзаменом по физике? Думаю: «Ну вот и всё, не бывать Мамеду студентом». Только теперь и Мамед поверил, что поступит, да и родители вцепились в него, как волки в овцу. Это же какая будет гордость: Мамед — и студент! Он на устном экзамене вытянул билет и пошёл готовиться, а там же и другие абитуриенты готовятся. Вот тут Мамед оказался талантливым пройдохой. Он к одной девушке подсел и говорит ей:

— Сестра! Помоги, я очень волнуюсь и забыл ответ на этот вопрос. Помоги, аллахом тебя заклинаю, муж тебе за это будет любящий.

— Что ты думаешь, девушка написала ему ответ. Он потом к другому парню подсел

— Брат! Помоги, не знаю, как тут ответить, — и тот ему написал. Хочешь — верь, хочешь — нет, Егор, но сдал Мамед экзамен и поступил в институт. Я думаю, ерунда, после первой же сессии отчислят. Уехал я в Свердловск. Вернулся в Баку, только когда сам закончил институт. Спрашиваю соседей, родителей Мамеда:

— Как Мамед? Где он сейчас? – а они мне и говорят:

— Спасибо тебе, Мехти! Век тебя не забудем. Выучился наш сынок Мамед и теперь работает директором «Дома быта» в Сумгаите. Я едва речи не лишился. Думаю, надо съездить и посмотреть, как он там руководит этим домом быта. Он же безмозглый баран! Допустим, в институте: где списал, где проплатили, где так же, как и на вступительном, подсуетился, но руководить-то людьми он как-то должен. Без мозгов это делать очень трудно. У меня были в Баку два друга. Мамед их не знал. Один пожарный, другой корреспондент газеты «Бакинский рабочий». Мы с ними встретились и решили разыграть Мамеда.

Заходит в кабинет директора «Дома Быта» мой приятель в форме, который пожарный, и говорит Мамеду:

— Я прибыл к вам с пожарной инспекцией, — Мамед такой, не волнуясь ничуть, открывает сейф, достаёт четвертной, а ты же помнишь, Егор, что двадцать пять рублей в советское время хорошие были деньги, и сует пожарнику со словами:

— Дорогой! Слушай, да. Какая инспекция, да. Напиши, как тебе надо. Что надо, напиши. Вот чтобы не было скучно писать. Купи там шашлык-машлык, вина хорошего, — Мамед проводил пожарника до двери из кабинета и не успел вернуться за свой стол, как опять открывается дверь и входит корреспондент.

— Салам! Я из «Бакинского рабочего», у меня задание редакции написать очерк о Вашем «Доме Быта», — Мамед сразу вспотел. Опять открывает сейф и достаёт ещё одну двадцатипятирублёвку. Отдает ее корреспонденту и говорит:

— Дорогой! Пиши, да, очерк! Пиши хорошо, пиши.

— Мне надо у Вас как у директора взять интервью. Вы мне расскажите, какие особенности у Вашего «Дома Быта», как Вы справляетесь с плановыми заданиями. – Мамед едва не потерял сознание. Он ещё достает четвертной, а потом, махнув рукой, ещё два и отдает их моему приятелю, корреспонденту.

— Слушай, дорогой! Возьми это. Что тебе ещё надо? Всё спроси у моего главного инженера, он тебе всё расскажет, а? Я немного сильно, понимаешь, занят. Поговори с заведующими, они хорошие женщины, всё скажут, да? – Корреспондент уходит с деньгами, и тут я захожу! Мамед увидел меня и ко мне, обнял, расцеловал, плачет от радости и причитает:

— Мехти! Родной! Вах, вах! Столько лет! Ты вернулся, а мне тебя и угостить нечем. Понимаешь, какой-то странный день сегодня. То пожарник, то из газеты! Все деньги отдал, вот смотри, сейф пустой! Как же мне моего лучшего друга встретить теперь?

— Открывается дверь, и опять входят пожарный и корреспондент. Мамед весь в лице изменился:

— Вах! Снова пришли! Нет у меня больше денег! Завтра, да, приходите! Успокоили Мамеда. Вернули ему деньги. Поехали в кафе на коньяк и на шашлык-машлык. Хорошо посидели, а я спрашиваю Мамеда:

— Мамед, а как ты руководишь. Ты же ни хрена не понимаешь и не знаешь. Как ты документы подписываешь? Отчёты? — А он мне и отвечает. Поверь, Егор, не представляешь себе, какой был гениальный его ответ!

— У меня есть главный инженер, он русский мужик, умный, есть главбух, есть три заведующих, есть кладовщик. Они сначала подписывают документы, что согласны. Если они подписали, то и я тогда подписываю. Значит, всё в порядке. – Вот так они работает, и представь себе, ещё недавно работал.

Каминский, конечно, был поражён рассказом Мехти: «Вот оно как? Не удивительно, что Афис Гаджиев министр рыбного хозяйства. Он-то поумнее этого Мамеда будет».

Изолятор МНБ — это не Баиловская знаменитая тюрьма. В изоляторе МНБ, конечно, сидел особый контингент. Ещё в середине октября 1993 года Егора почему-то на две недели перевели в двухместную камеру. Понятное дело, что задавать вопрос контролёрам, зачем его переводят, он не стал. 

Только Егор тогда устроился на шконке, как в камеру ввели ещё одного арестанта. Привёл его Мерзоев. Пока сосед осматривался и раскладывал матрас на койке, Мирзоев решил подтрунить над Каминским:

— Вах! Тебя ещё не расстреляли? Надо сказать, эта шутка у лейтенанта была для Каминского дежурной. Он каждый раз так Егора приветствовал. Егор даже подозревал, что имитация расстрела не обошлась без участия этого жирного мерзавца. На этот раз Егор решил ответить на эту тупую шутку своей шуткой:

— А у вас нет патронов.

— Это почему нет патронов? — удивился Мерзоев, чувство юмора у него хватало только на его шутки.

— Были бы патроны, так вы не просрали бы армянам пять районов.

— Тогда мы тебя повесим, — злобно сказал Егору этот гоп-патриот.

— Не повесите. Вы же все верёвки продали, даже гнилые.

— Умный? Да? Шутник? Ты почему не бреешься? Я тебя побрею сам топором. Надо сказать, что Мерзоев был единственным сотрудником изолятора, позволяющим себе рукоприкладство к арестантам. Однажды, уже после ужина, когда Каминского вели на допрос, Егор увидел взмыленного Мерзоева с дубинкой в руках возле двери карцера. Не было никаких сомнений. Он только что избивал кого-то из арестантов. Теперь Егор резко ответил этой сволоте:

— А заебёшься с мягким знаком или как напишешь? Ты меня и пальцем не тронешь. Мерзоев молча вышел из камеры. 

Пришло время знакомиться с новым соседом. Парень, как потом выяснилось, по возрасту ровесник Егора, оказался по образованию историк и закончил МГУ. Даже, как Егор, когда-то работал в комсомоле. Он был родом из Нахичевани.

— За что сидишь? — спросил он Каминского.

— Шпионаж и диверсия, — ответил честно Егор. Парень отшатнулся, испуганно посмотрев на Каминского, а тот тоже в свою очередь поинтересовался, что парня привело в этот санаторий.

— Ну а ты-то чего натворил? За что здесь?

— За терроризм. Покушение на президента Азербайджана, — теперь отшатнулся Каминский.

— Ни хрена себе! Что, реально покушение на президента Гейдара Алиева?

Да, — спокойно подтвердил парень. Познакомились. Парня звали Нариман. Егору было интересно, как этот вполне мирный парень оказался замешан в покушении на президента страны. Нариман рассказал сокамернику свою историю. Вот как обстояло дело со слов Наримана: «С началом войны я работал в Нахичеванской области в районе в комитете комсомола. Воевал с армянами, ну, больше не воевали, а патрулировали с оружием на перевалах. Потом я уехал в Москву. Там работал, а в Баку с другом у нас было на двоих маленькое кафе. Вот мне недавно позвонил и вызвал в Баку решать какие-то срочные вопросы по кафе. Я приехал, а он говорит, мол, нужны деньги и немалые на перестройку кафе. Я ему отдал, что у меня было. Он меня познакомил ещё с несколькими его друзьями. Среди них был и студент из Турции, а неделю назад, представляешь, Егор, он мне и говорит:

— Поехали на твоей машине вечером в город. Поможешь мне кое-что сделать. Уже темно было. Приехали в центр. Сидим в машине. Машина моя. Он ей в Баку пользовался, пока я в Москве жил и работал. Сидим чего-то ждём, а он мне и дает пистолет. Наган старый. Зачем? Не сказал. Сидим, и вдруг полиция подходит. Вытаскивают нас из машины. Обыскали, нашли у меня этот наган. Кричат, что мы готовили покушение на Гейдара Алиева и что с нами ещё был турок со снайперской винтовкой. Я толком ничего не понял, а они нас давай избивать. Потом отвезли в полицейский участок. Там я узнал, что тот студент, турок, с которым меня друг познакомил, он то ли сам сдался, то ли его задержали тогда вечером со снайперской винтовкой. Он заявил, что его наняли застрелить Гейдара Алиева. Вот так я стал террористом». Поверил Каминский Нариману? Не важно. Если тот так говорит, пусть так и будет. Егору не было никакого дела до чужой, как говорили в тюрьме, «делюги». Нариман продолжал: «Значит, через сутки подключились следаки из МНБ, а полиция меня им не отдаёт. Они меня так избили, что весь чёрный был. Поэтому они держали меня в отделении полиции, в обезьяннике, пока синяки не сойдут. Там же не кормят. Пришлось за свои деньги питаться. У меня были деньги при себе, полиция почти всё забрала, но немного я смог спрятать. Я даю полицейскому немного денег, и он мне приносит покушать, конечно, часть забирает себе. Как-то на пятый день лежу на нарах, жду еду, а нет, не несут. Уже вечер, а еды нет. Я тогда спрашиваю дежурного, толстого такого полицейского, которому деньги давал на пайку.

— Слушай, да? Ты чего мне еду не несёшь? Геша запретил меня кормить? — А он так удивлённо мне:

— А кто такой Геша?

— Геша? Геша — твой президент Алиев! — Полицейский подходит к окну в обезьянник и, приложив палец к своим губам, шепчет мне:

— Ты что, с ума сошёл? Тебя же за такие слова посадят! — А я ему:

— Так куда ещё посадят? Уже и так сижу за покушение на президента! Куда больше, да? — Егор и Нариман рассмеялись. Действительно, куда уж больше? Насмеявшись, Егор спросил:

— Почему Геша?

— Так ты не знаешь? Ну да, ты же не бакинец. Слушай. В Баку приехал дорогой Леонид Ильич. На площадь народу согнали сто тысяч. Выходит на трибуну Брежнев. Достает листок и читает: «Здравствуйте, дорогие нефтяники Афганистана!» — и замолкает. Ему шепчут сбоку: «Леонид Ильич, это Азербайджан». Брежнев отвечает: «Сам вижу, но здесь так написано», а потом повернулся к Гейдару Алиеву, стоявшему рядом, и на всю площадь, микрофоны-то не отключили: «Это всё Геша виноват!» Ну вот, после этого случая в народе за глаза Гейдара Алиева зовут Гешей, с подачи Брежнева. 

Долго Егор смеялся, а когда успокоился, то Нариман ему рассказал ещё одну историю: «В тот приезд Брежневу и его свите подали «белое мясо», блюдо из яиц баранов. Леониду Ильичу очень понравилось. Он говорит Алиеву: «Геша, а нельзя организовать пару вагонов такого мяса для московских товарищей?», а Гейдар ему и отвечает: «Можно, конечно, Леонид Ильич, только для этого мне придётся кастрировать не только всех баранов в Азербайджане, но и мужчин, чтобы набрать яиц на пару вагонов для московских товарищей». Егор снова долго смеялся, а потом поинтересовался у Наримана:

— Тебе-то откуда известны такие подробности?

— Мне? Так я родственник Гейдара Алиева. Его жена — одна из троюродных сестёр моей матери.

— Ну ты даёшь, Нариман! — только и смог сказать поражённый Егор.

— Я нередко бывал у Гейдара дома в Нахичевани. Хорошо знаю его сына Эльхама. Кстати, Егор, а ты слышал о невестке Гейдара, жене Эльхама?

— Нет, ни о ней, ни о нём ничего не знаю. Расскажи?

— Ну, Эльхам так себе, раздолбай и балагур. Любитель анекдотов. Ему бы в КВН играть, а вот его жена Мехрибан. Как в «Кавказской пленнице» говорил товарищ Саахов: «Умница, студентка, комсомолка, спортсменка и, наконец, просто красавица», это про неё. Она очень красивая женщина, а какая умная! Умнее всей нашей Академии наук. Её очень уважает и любит Гейдар, наверное, больше, чем сына Эльхама. Я тебе скажу, что не любить её нельзя! Такая женщина! Такая умница. Она мужа Эльхама, как у вас говорят, держит в ежовых рукавицах. Пока Егор переваривал сказанное Нариманом, тот спросил его:

— Скажи, Егор, а ты что, действительно шпион?

— Да, действительно.

— Не похож. Не бывает таких шпионов.

— А какие, по-твоему, бывают шпионы?

— Ну как Штирлиц!  Это действительно был день смеха. Насмеявшись, Егор ответил Нариману:

— Вот таких шпионов, как Штирлиц, точно не бывает.

Как-то Нариман рассказал Егору об отношениях Гейдара Алиева и Бориса Ельцина. Оказывается, неприязненные отношения между двумя политиками имели давние корни. Егор знал, что Алиев, в сентябре вступая в СНГ, заявил, что Азербайджану выкрутили руки, заставляя подписать договор о вступлении, но то, что рассказал Нариман, сильно озаботило Каминского. Нариман поведал Егору:

— Однажды Ельцин пришёл к Горбачёву. Положив на стол какие-то бумаги, сказал Горбачёву: «Михаил Сергеевич, нельзя даже рядом сидеть с таким негодяем, как этот Алиев».

Егор рассказал Нариману об интервью с Тофиком Дадашевым. О его предсказаниях, скором перемирии. Нариман рассмеялся.

— Что смешного я сказал, Нариман?

— Да шарлатан твой Дадашев. В июле 1993 года в Баку приезжал на встречу с Алиевым председатель ОБСЕ. Они подписали соглашение о прекращении огня в Карабахе в течение десяти дней. ОБСЕ и с армянами тоже подписали такое соглашение. Только армяне не выполняют это соглашение, а, наоборот, воспользовались доверием Алиева и, как видишь, захватили семь районов уже Азербайджана, а не Карабаха. Вот он тебе и выдал ту информацию как пророчество, которую знал заранее от Гейдара. Ты когда с ним встречался, в августе прошлого года? Ты чего к нему пошёл? Узнал от корреспондентки, как её ты называл, Лайла, что он у Гейдара в советниках ходит? Ну вот и понятно. Если соглашение подписано, то его рано или поздно начнут соблюдать. За год Алиев наведёт порядок в стране, узурпирует власть, разделается с противниками и займётся вопросами перемирия. Покажет народу, что только он и его воля смогут остановить войну. Твой Тофик Дадашев просто не дурак, а очень умный человек. Егор задумался, но до конца не согласился с Нариманом: «Конечно, могло быть и так, но есть и другие факты, которые можно объяснить как необычные способности Тофика Дадашева, а ты, Нариман, оказывается, не простой владелец кафе. Ох, как ты непрост, Нариман, уж точно ты здесь, в изоляторе, неслучайный гость. Ну да это не моё дело», — думал Егор. Вскоре он узнает ещё много невероятных фактов из биографии Дадашева, а по слухам, Нариману дали 12 лет.

Проклятый Бакинский метрополитен.

В середине марта 1994 года Каминского отвели на допрос в кабинет Рамина Нагиева. В кабинете сидел и Талят. Талят и Рамин после истории с взрывом вагона поезда «Кисловодск — Баку» решили, что Каминского полезно привлекать как эксперта по взрывам. Егор очень даже был этому рад. Во-первых, какое-то разнообразие в тюремной жизни. Во-вторых, следователи всегда угощали его чаем и сладостями к чаю, что тоже немаловажно при однообразии тюремной баланды. В кабинете находились оперативники Намик и Аслан. По встревоженным лицам чекистов Каминский сразу понял, случилось что-то неординарное, из ряда вон выходящее. Охранник ушёл. Егор сел за стол. Рамин сразу налил ему крепкого чая, поставил печенье, конфеты в вазочке и, посмотрев на Егора, произнёс:

— Егор, 19 марта на станции метро «20 января» произошёл взрыв. Погибли 14 человек, 49 ранены. Вот фото с места взрыва. Посмотри. Может, что-то скажешь. Егор взял фотографии и попросил лупу. У Нагиева не оказалось. В свой кабинет за ней сходил Талят. Каминский внимательно рассмотрел снимки. Положив их на стол, сказал:

— Взрыв не мощный. Где-то не более двух килограмм, даже меньше, но мне думается, это не тротил. Не та бризантность. Может, пластит или, что, скорее всего, игданит. Смотрите сами. Вагон раздуло и повышибало все окна, двери же только в районе эпицентра. Какие травмы у пострадавших, много осколочных?

— Нет, в основном ожоги, баротравмы, оторванные конечности. Осколки больше вторичные, то же стекло из вагонных окон, — ответил Намик. Егор ещё раз в лупу начал изучать снимки именно эпицентра.

Я не вижу кумулятивного следа на полу вагона. Значит, фугас, а это точно безосколочный, безоболочный фугас, не лежал на полу. Он что, подвешен был где-то?

— Да, на плече в сумке самого террориста, и того разорвало в поясе, — добавил Намик.

— Вот его паспорт, — и Нагиев положил на стол перед Егором советский паспорт на имя Октая Курбанова, слегка обожжённый и повреждённый. Каминский, рассматривая паспорт, неожиданно спросил Нагиева:

— Рамин, а это что за такой сквозной тонкий и ровный разрез на паспорте? Это же след от часовой пружины! Больших часов, типа будильника. Скорее всего, даже таймера. Товарищи чекисты, у моей матери на кухне есть встроенные в кухонный шкафчик часы и таймер. Его рукою заводишь, повернув лимб, и он тикает. У него на 45 минут завод. Потом звучит звоночек. У этого таймера такая же вот широкая пружина. Я когда его смазывал, запомнил. Паспорт носят в нагрудном кармане. Вот его при взрыве и оторвало от тела. Если этой пружины в теле террориста нет, то она летела от него, а не в него. Следовательно, она часть часового механизма.

— Вполне логично, Егор. Принимается! — согласился Намик. Потом ещё долго обсуждали детали и последствия взрыва. Прощаясь, Каминский тревожно спросил:

— Что там москвичи тянут кота за хвост? Что им непонятно? Оганесян начальник отдела по проведению спецопераций. Что им ещё не ясно? Чего они ждут? Новых терактов, новых жертв? Так эти взрывы и жертвы могут быть и на территории России. Этому армянскому вурдалаку по херу кого взрывать. Присутствующие чекисты только развели руками. Они опера и следаки, а не политики.

В первых числах апреля Каминского перевели в другую двухместную камеру, и тем же вечером привели нового сокамерника. Потому какие он издавал ароматы, Егор сразу понял, что тот только с воли. Просидевшие уже несколько месяцев арестанты пахли одинаково — тюрьмой. Те, кто давно сидели в камерах изолятора, как псы, очень чутко начинали воспринимать запахи. В коридоре вдоль камер лежала ковровая дорожка. Контролёры ходили по ней беззвучно. Так они рассчитывали, подкравшись к двери камеры, подслушать, о чём говорят арестанты. Только их выдавал запах одеколона.

Нового соседа звали Рахиб. С его слов, он арестован как активист лезгинского национального движения «Садвал», а теперь его обвиняют в организации взрыва в метро. Рахиба вызывали на допросы практический каждый день, даже по выходным. Однажды он пришёл с синяками.

— Это кто тебя так? Следователь? — спросил Егор.

— Нет. Следователь вышел. Пришли какие-то ниндзя в чёрных костюмах и в масках. Вот они меня и побили. Только знаешь, Егор, бить даже нормально не умеют. Это был первый случай на памяти Егора, когда следователи МНБ к арестованному применяли насилие.

— Кто твой следователь? – спросил Каминский.

— Рамин Нагиев.

— Знаю этого следователя. Встречался с ним несколько раз на допросах. Так это он организовал твоё избиение?

— Как видишь. Егор ни за что не мог поверить, что Рамин опустился до такого, но факт, как говорится, был на лице Рахиба.

— Рахиб, это, конечно, твоё дело, и расспрашивать тебя о нём я не стану. Захочешь — сам скажешь, но я уже давно здесь и немало повидал сидельцев. Знаю и как работает здесь следствие. Только я не поверю, что тебя вот так запросто, сдуру, решили подписать на теракт в метро. Нет дыма без огня.

— Ты прав, Егор. Они не ошиблись. Я действительно имею отношение к тому взрыву в метро.

— Тогда я тебе не завидую, Рахиб. За такое дело тебя порвут на куски и потом опять сошьют, при этом к тебе ни у кого не будет жалости, даже у сидельцев.

— Им ещё надо доказать мою причастность к взрыву.

— Ты один арестован или есть подельники?

— Ещё трое.

— Тогда докажут. Кто-нибудь сломается или запутается в показаниях.

— Поживем – увидим. Так говорят у русских?

В конце месяца Каминского снова привели к Рамину Нагиеву. Они попили чайку с печеньем, и Рамин перешёл к разговору, ради которого и пригласил Егора:

— Ты же, Егор, сидишь в камере с Рахибом Махсумовым. Он обвиняется в организации взрыва в метро. Что можешь сказать о нём? Как, по-твоему, он способен на это? Его это рук дело?

— Ну что же, Рамин. Взрыв в метро — это теракт. Теракт за пределами человеческого понимания. Поэтому я тебе помогу. Все могут считать меня стукачом, мне насрать на то, кем эти сидельцы без исключения будут меня считать. Главное, кем я их считаю. Я отлично знаю, что почти каждый из них стучит на меня, как барабан. Докладывают о моём поведении и о том, что я говорю в камере. — Рамин утвердительно кивнул головой. Для Егора это уже давно не было тайной. Каминский продолжил:

— Касаемо Рахиба. Мог он организовать взрыв, исходя из того, что он говорит и что он из себя представляет? Мог? Организовал ли он его? Да, организовал! Из чего это следует? Из системы косвенных улик, обрывков фраз, реакции на те или иные вопросы. Мне, как шпиону, этого достаточно. Тебе, как следователю, недостаточно. Тебе, Рамин, нужны факты, улики, показания, признания его и его соучастников. Он хоть даёт показания?

— Да, даёт. Охотно говорит. Вот только своё участие именно в организации взрыва не признаёт. Валит на подельников, а те валят на него. Так что мы докажем их причастность к организации взрыва, но хорошо бы иметь и его «чистуху». Может, попробуешь в камере уговорить его признаться?

— Избиения не помогли, так ты решил перейти к уговорам? Не ожидал я от тебя такого, Рамин, — поддел Рамина Егор.

— Да сорвался я. Он как железный. Не признаёт взрыв в метро и всё тут. Правда, даёт показания, хотя и врёт. Я докажу, что он врёт. Потом для суда выстрою свою версию происходящего. Вот недавно я вёл дело. У меня был подследственный, Камиль, предприниматель. Так тот вообще на допросах молчал. Ничего не говорил. Год у нас просидел и ни одного слова не сказал. Совсем ни одного. Что тут будешь делать? Хотя бы врал! Я бы уличил его во лжи, а он молчит как камень. Что он скажет на суде? Мне неизвестно. Пригласит в суд кучу свидетелей своей непричастности, может, у него алиби есть железное, и дело развалится. Это мы, КГБисты, такие самоуверенные ещё со времён Лаврентия Павловича, мол, колись, всё равно докопаемся. Мы, мол, Комитет Глубокого Бурения. Вот люди под генетическим страхом ещё со времён Воркутинских лагерей колются и на 80% сами себе статью пишут. А Камиль не испугался! Представь себе, он год на допросах молчал. Мы и его жену арестовывали и всякими бедами ему и его родным грозили, а он молчит и всё тут. Пришлось отпустить. — Егор порадовался за Камиля: «Камиль, достойный был сиделец и сокамерник. Рад, что он на свободе. Вот она, оказывается, самая верная позиция на следствии — это полное молчание! Молчать на любые вопросы. Называется играть в молчанку. Вплоть до имени, фамилии, отчества. Раз вы меня арестовали, то знали, кого арестовываете, так чего спрашиваете? Отлично! Спасибо, Рамин, за науку». 

— Выходит, Рамин, молчание — самая правильная позиция на следствии? 

— Ну да, так и есть. Даже в твоём деле, Егор. Не начни ты говорить, а ты не только говорил, ты ещё и нас всех заставлял тебе поверить. Что было у следствия на тебя? Ничего, по большому счёту. Взрывчатка? Так твоя легенда прикрытия с бандитами и взрывчаткой для Софы Филькинштейн отлично подходила. Я Софу допрашивал, она искренне верила, что тротил ты привёз для неё. Получил бы ты по 220-й свои, допустим, по максимуму, шесть лет. Так с твоими мозгами ты в нашей зоне сидел бы как шахиншах! Через три года по УДО вышел бы да с хорошими деньгами и с такими связями в уголовном мире, что, может, и уезжать не захотел бы. Так что срок себе ты сам написал. – Егор внимательно выслушал откровение следователя: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи», подумал Каминский, а Рамину ответил:

— Я попробую поговорить с Рахибом и убедить его признаться, но думаю, он меня не послушает.

Тем же вечером в камере после ужина Егор начал разговор с Рахибом.

— Послушай, Рахиб. У меня сегодня днём состоялся разговор с Рамином Нагиевым. Его тоже ввели в следственную группу по моему делу. Ты не хочешь признаться в организации взрыва в метро? Появится шанс сохранить жизнь. – Рахиб ходил по камере, раздумывая над словами Егора. Потом сел на шконку и обречённо заговорил.

— Зачем мне признаваться? Меня всё равно расстреляют. Потом мне в колонии не жить. Меня заключённые убьют за метро.

— Зачем вы это сделали? Даже мне, как армянскому шпиону, непонятно, зачем взрывать метро? Это же терроризм чистой воды? Зачем это делать?

— Армяне же взрывают постоянно. Ты же сам говорил мне, что и ты взрывал.

— Я взрывал вагоны без людей. На моих руках невинной крови нет.

— На твоих нет. На моих тоже нет. Это Октай взорвал бомбу.

— Сам он-то чего подорвался? Так было задумано?

— Нет, конечно. Он должен был оставить сумку и выйти из вагона. Он нервничал сильно, когда получал возле метро сумку с бомбой. Вот, видно, что-то не рассчитал и растерялся.

— Так зачем всё-таки было взрывать метро? С какой целью? – настаивал Егор.

— Как тебе сказать. Политический резонанс, дестабилизация обстановки.

— Знакомые слова. Так мне мой армянский куратор из ГУНБ говорил, некий Джан Оганесян. Знаешь его?

— Слышал о таком, только сам не встречался. Вот он-то как раз и науськивал нас на этот взрыв.

— Я так и думал. Он же начальник отдела ГУНБ по спецоперациям.

— Этих армян поддерживает депутат российской Думы. Некая Старовойтова. Она приезжала в Самур, выступала на митинге «Садвала», призвала к созданию Лезгинстана. Обещала поддержку, а как так? Этот же Лезгинстан часть территории России захватывает, а не только Азербайджана. Мне так показалось, что эта Старовойтова просто армянская шалава и ей наплевать на Россию. Она всё делает в угоду армянам. Та ещё сука.

— Она что? Призывала к терактам?

— Напрямую, конечно, нет. Потом, в частной беседе с активистами «Садвала», она присутствовала, когда армяне нас агитировали к активным действиям. Обещали помочь оружием, обучением. Она же молчала, хотя всё это слышала и при этом кивала, как лошадь, своей головой. Кстати, некрасивая баба, как лошадь. Мы в июне прошлого года обстреляли пограничный пост на границе с Азербайджаном, так это с подачи армян и этой же дуры из российской Думы.

— Повторишь эти слова у следователя?

— Нет, конечно. Если ты расскажешь ему, я откажусь от этих слов. Ничего я тебе не говорил.

В мае 1996 года во время суда над организаторами и участниками взрыва в метро Каминского попросили выступить в суде как свидетеля. Егор согласился. В зале суда он подтвердил слова, сказанные ему Рахибом Махсумовым в камере. Рахиб всё отрицал. Суд принял показания Каминского к сведению. Рахиб Махсумов был приговорён к пожизненному заключению. Конечно же, суд вынес такой приговор не на основе показаний Каминского. Следствием была собрана большая доказательная база о причастности Махсумова и его подельников к преступлению. В одном Рахиб был прав: заключённые в тюрьме дважды пытались с ним разделаться.

В Баку 3 июля снова взорвали метро! Оппозиция, которую ещё до конца не передавил Гейдар Алиев, торжествовала, захлёбываясь от радости! Общество возмущалось уже не только по кухням, но и в печати: «Чем занято Министерство Национальной безопасности?» В этот раз погибли 13 и раненых 58 пассажиров. Каминского снова вызвали к Нагиеву. В кабинете ещё находились оперативники Назим и Намик. Стали изучать снимки с места взрыва.

— Вы-то какие меры приняли после первого взрыва? – спросил Егор оперативников.

— Досмотр ручной клади у пассажиров-мужчин, — ответил Намик.

— А женщин? – спросил Егор и понял всю глупость своего вопроса.

— А! Егор! Ты же жил в Баку. Ты как себе это представляешь? Хочешь получить революцию в отдельно взятом городе? – удивился Назим.

— Ну да, ну да, конечно, — Каминский вспомнил, как незадолго до его задержания он стал свидетелем интересной сцены на улице Баку. Пожилая женщина наотмашь от души лупила толстого полицейского хозяйственной сумкой с продуктами. Полицейский, съёжившись, только закрывал голову руками. Женщина что-то кричала на азербайджанском, а толпа вокруг хохотала и подначивала агрессивную ханум. Тогда Егору было понятно. Если этот полицейский только дёрнется, его тут же порвут на куски. 

— Это, конечно, но вот Джан, он запросто отправит ту же Марину Долгову в метро с бомбой. Использует её втемную, – опера печально кивнули головами в знак согласия. Против такого лома нет приёма. Женщина-смертник в мусульманской стране – стопроцентная гарантия успешно проведённой акции. 

— Хорошо, а что мы имеем с характеристиками взрыва? – перешёл к делу Егор. Внимательно изучив предоставленные снимки, он сказал.

— Взрыв опять не мощный, в переделах двух с половиной килограмм в тротиловом эквиваленте. Это опять не тротил. Не та бризантность. Вот когда взорвали вагон на вокзале, Рамин, конечно, помнишь, там были следы явно тринитротолуола, а здесь нет. Смотрите, эпицентр взрыва на полу вагона. Возможно, заряд находился в сиденье, но сиденье разрушено. Здесь не понятно. Возможно, и рядом с сиденьем. Есть кумулятивный прожиг, но и пол вагона не такой уж толстый, как та балка в железнодорожном вагоне. По тому, что я вижу, ничего больше сказать не могу. Нужно ехать на место и осматривать сам вагон. – Каминского, конечно, никуда не повезли, но Назим спросил его:

— В чём бы ты пронес взрывчатку в метро, зная, что ведётся досмотр вещей у пассажиров.

— В том, что нельзя досмотреть, но куда можно предварительно засунуть заряд. В крайнем случае использовал бы ту же Марину. Передал бы ей сумку с бомбой, а сам, сославшись на какую-нибудь причину, велел бы ей ждать меня на платформе. Она пройдёт без проблем. Я без бомбы тоже. Потом отправлю Марину из метро, а сам останусь и запущу таймер.

Надо сказать, что доблестные азербайджанские чекисты в лучших традициях товарища Берия быстро вычислили и задержали исполнителей этого теракта. Ими, конечно же, оказались лезгины, активные участники «Садвал». Лезгины даже дали признательные показания. Взрывчатку они изготовили из аммиачной селитры, пропитав её соляркой. Часовым механизмом послужил таймер и электродетонатор. Бомбу поместили в автомобильный огнетушитель. Огнетушитель, понятно дело, при проверке никто не будет раскручивать! Бомбу положили под сиденье на конечной станции и незадолго до взрыва вышли. Вот только в 1996 году был арестован некто Азер Асланов, в прошлом капитан Азербайджанской армии, попавший в плен к армянам в январе 1994 года, и потом, как лезгина, его то ли обменяли, то ли отпустили при посредничестве депутата Парламента Республики Дагестан. На самом деле армянам удалось заманить в Ереван мать Азера Асланова. Затем её отправили в Шушу, а самому Асланову приказали взорвать метро в Баку. В противном случае его мать окажется в Шушинской тюрьме и что с ней там сделают, он, мол, знает. Увы, знал это и Каминский. Он узнал об ужасах, которые творили с пленными азербайджанцами армяне Карабаха, ещё в Ереване, когда брал интервью у Шушинских партизан. Те с наслаждением рассказывали ему под коньяк, как они веселятся в Шушинской тюрьме. Пленного, а ещё лучше азербайджанку после группового изнасилования, раздетых догола, они зажали в брезентовый мешок, завязав его плотно на поясе жертвы. В этом мешке находились несколько крыс. Армяне начинали бить по мешку палками. «Надо было только видеть, как орали и извивались эти турки, особенно их сучки, когда крысы вгрызались им в их дырки, чтобы спрятаться внутри!» Этим армянским выродкам было весело, когда они рассказывали корреспонденту газеты, а Каминский понимал, что он никому не сможет рассказать об услышанном. Не сможет он и рассказать, как армяне устраивали из пленных «братские костры». В старые скаты от КамАЗов засовывали связанных проволокой живых людей. Потом ставили скаты с людьми друг на друга и, облив бензином, поджигали. Заживо горящие люди кричали, а армяне танцевали вокруг этих «братских костров». Асланов выполнил приказ армян. Его и мать отпустили. Заказчиком теракта был известный армянский фашист Зорий Балоян, виновник Ходжалинской трагедии. Организаторами оказались сотрудники спецслужб Армении Багдасарян Карен и некий Агван, и ещё при помощи «клещей на теле России», или «армянских цветков парниковой политики», армян, живущих в Москве. Риторический вопрос: «Какими надо быть мразями, чтобы организовать теракт в метро?» Ответ? «Армянскими мразями, не одно столетие занимающихся терроризмом!» 

К взрыву 3 июля в Бакинском метро стоит ещё добавить. Асланов для инициации пластита использовал МУВ-4. Не МУВ-2, как делал Егор, а МУВ-4, у которого замедление 4 минуты. Этот выбор, конечно, был обоснован. За 25 минут замедления у МУВ-2 заряд могли обнаружить пассажиры, обратив внимание на бесхозный пакет. При 4-х минутах шансов ни у кого уже не было, даже сапёр за такой промежуток времени не сообразит, с чем имеет дело. Автор использования МУВ при минировании был Каминский. Да и деться людям из движущегося электропоезда было некуда. Пластит Асланов получил в баллончиках для дезодоранта.

Самая же страшная трагедия в Бакинском метро произошла 28-го октября 1995 года. Возникший в поезде пожар унёс около 300 жизней! Виновники этой трагедии были не армяне. Ими были азербайджанцы, опустившие свою страну в тёмное средневековье. Места специалистов по всей стране, а не только на метрополитене, занимала блатная сельская из районов безграмотная молодежь, родственнички начальников, отстёгивавшие благодетелям процент с заработка. Деньги, отпущенные на ремонт подвижного состава, разворовывались, профилактика не проводилась. После того страшного пожара Каминского вызывал Намик. Он спрашивал Егора, известны ли ему боевые зажигательные вещества, способные в мгновение охватить огнём пять вагонов.

— Нет, Намик. Я не знаю таких веществ. Такой эффект даёт бомба объёмного взрыва, но она — глупость для метро и здесь совершенно не при чём. Остаётся самое невероятное. Даже если допустить, что на какой-то медный проводник каким-то чудом подали огромный, в несколько десятков тысяч вольт, электрический заряд. Тонкий медный проводник при этом взорвался, а не расплавился, как предохранитель, выделив огромное количество энергии. Только и это всё равно не привело бы к такому пожару.

— Когда поезд отправлялся со станции, из-под его колёсной группы сыпались искры.

— Вот уже ближе к телу, как писал Ги де Мопассан. Тормозные колодки — это сплав магния и очень горючий материал. Температура горения, как у термита, а приток воздуха при движении электрички сильный, как в кузнечном горне. Сначала при движении, а потом, уже в туннеле, как я знаю, существует естественная тяга, она и могла раздуть пламя. Обшивка вагонов? Что говорят эксперты?

— Да какие эксперты, бараны! Проверили. Обшивка легко воспламеняется и выделяет тот ещё дым, запросто можно от него задохнуться. Многие погибли от этого дыма. Эти метрополитеновцы не сняли электропитание с контактной сети, многие пассажиры погибли от поражения электрическим током. Один курсант военно-морского училища помочился на платок и обвязал им рот и нос. Сделал маску. Он несколько детей и женщину смог спасти. Вынес на руках.

— Так какие вопросы? Опять ищете армянский след? Элементарный порядок наведите в стране. У вас министр рыбного хозяйства Афис Гаджиев сам с мозгами рыбы. Сколько ещё нужно таких пожаров, чтобы вы наконец-то зашевелились?

Мы не потерпим предателей в своих рядах.

Наступил май 1994 года, и вот 20 мая Егора вызвали к следователям. Чем-то напуганный охранник едва не бежал, поторапливая Каминского, забыв даже о командах «руки за спину» и «лицом к стене». В кабинете Талята собрались все: Мансуров, Нагиев, понятное дело, сам Талят и опера Рамин и Намик. Намик торжественно сказал Каминскому:

— В Москве Сергей Вадимович Степашин, новый директор ФСК, высказался по поводу операции «Наёмник» и наших армян дословно: «Мы не потерпим предателей в своих рядах», и 13 мая при поддержке группы «Альфа» Оганесян, Галоян и Симонян были задержаны ФСК. Они в Лефортово, но москвичи просят твоей помощи. Армяне всё отрицают. Что можно предпринять, чтобы они заговорили? Егор, соображай быстро, у меня в кабинете трубка лежит и греется. Москвичи на связи, ждут от меня ответа. Ну, соображай, только быстро, что можно предпринять, чтобы они заговорили! Ты же единственный их знаешь! Егор посмотрел на Назима. Не особо задумываясь, ответил:

— Оганесян Джан, он патологический трус. Пусть москвичи скажут ему, что они его депортируют в Баку. Он им признается не только во всём, что сделал. Он на себя возьмёт и покушение на Ленина, и убийство Кеннеди и ещё с десяток висяков, только бы не оказаться у вас в руках. Он же вас боится так, что обосраться и не жить. Назим побежал в свой кабинет к телефону, а Каминского, попившего традиционного чайка, вернули в камеру.

Двадцать пятого мая Егора снова вызвали. Назим рассказал Каминскому, как разворачивались события в Москве, в Лефортово:

— Всё так и произошло, как ты и предполагал. Москвичи Оганесяну сказали: «Хорошо, Оганесян. Ты в России ничего не совершил, а вот у азербайджанцев к тебе накопились вопросы. Мы предаём тебя им. За тобой и твоим Галояном, Симонян — он гражданин России и поэтому выдан не будет, уже вылетел самолёт из Баку. Иди в камеру, собирайся. Сегодня вечером уже будешь в Азербайджане». Как мне рассказали, Оганесян сел на стул и под видеокамеру всё рассказал. Всё! Он даже в мелочах подтвердил твои показания! Галоян, так тот сначала пытался покончить с собой в камере, когда ему сообщили, что его выдают нам, но потом раскололся. Симонян сознался, но тот под давлением «чистух» Оганесяна и Галояна. Кстати, Джан хотел с тобой расправиться. Слишком ты для него оказался щепетильным. Ну, ты доволен? Рассчитался с Оганесяном?

— Доволен! Рассчитался по полной. Жаль, что лично не грохнул эту армянскую суку. Егора наполняло чувство удовлетворения и покоя. Покоя, которого Егор не испытывал последние два года. Значит, он всё-таки смог не только остаться в живых, но и отплатить Оганесяну его же монетой. Что же, с армянами жить, по-армянски и грызть. С мерзавцами, подонками, негодяями нельзя быть порядочным, честным и благородным. Егор Каминский не испытывал ни малейшего угрызения совести: «Не хватало мне ещё переживать за всякое черножопое отребье, тем более какие мрази эти армяне я познал на собственной шкуре», вертелось в его голове, когда он возвращался в камеру.

Как-то на одном из допросов Талят неожиданно предложил Егору вызвать в Баку его жену Лену. Каминского взбесило это предложение.

— Я что, Талят, идиот по-твоему? У вас хватит ума арестовать Лену!

— Ты что себе позволяешь! Совсем уже обнаглел. Что значит «хватит ума»? Ты нас дураками считаешь. Мы к тебе как к человеку относимся, а могли бы и по-другому?

— Так в чём дело? Покажите свою сущность!

— Ты давно пытаешься нас спровоцировать на насилие! Не дождёшься!

— Вы же поголовно сажаете родственников подозреваемых и используете их как заложников! Мне ли этого не знать! Не смейте касаться моей семьи! Не дай бог! Я тогда откажусь от всех своих показаний. До последнего вздоха буду доказывать, что это всё ваша провокация! Понятно я высказался? Забудьте о моей семье! — Каминский не на шутку взбесился, и он был прав. Практика захвата заложников была всегда в арсенале азербайджанских правоохранительных органов, а при Алиеве это стало уже системой. Наверное, торговля заложниками, родственниками политических противников, это любимая фишка всех диктаторов. Они, диктаторы, все одного поля ягоды, злодеи, чудовища и мрази, вот только одни смогли стать историческими личностями, изменившими ход истории, такие как Гитлер и Сталин, а остальные так и остались ничтожествами. Егор надолго испортил отношения с Толятом. 

Спустя некоторое время Толят предложил Егору записать видеописьмо к Лене. Каминский согласился. После ареста в Москве армян, Егор стал регулярно получать письма от Лены и рисунки от Машеньки. Ещё в апреле Лена добровольно выдала ФСК хранившиеся дома гранаты и боеприпасы. Правда, российским чекистам пришлось немало попотеть, пока эта выдача состоялась. Дело в том, что Каминский в вопросах безопасности своей семьи не верил никому. При допросе на вопрос: «Где находятся две гранаты РГД-5 и шнуры с капсюлями-воспламенителями?», Каминский заявил: «Я их спрятал в лисьей норе на хуторе Дворникова под Гастеллово». Хотя всё это хозяйство хранилось в шкафу в комнате общаги. Оперативник ФСК, в прошлом сотрудник группы «Вымпел» и заядлый охотник, излазил все лисьи норы в окрестностях Гастеллово и ничего не нашёл. Только когда Егор получил от ФСК гарантии, что Лене не грозит уголовная ответственность в случае добровольной выдачи боеприпасов, он назвал настоящее место их хранения. Каминскому было насрать поголовно на всех, на армян, азеров, на Россию, его теперь заботили только Маша и Лена, и ради них он готов был умереть, не задумываясь, только бы они были в безопасности.

Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Если в Москве дело в отношении армянских террористов из ГУМБ было в самом разгаре, то в Баку Егору предъявили для ознакомления обвинительное заключение, и Каминского вскоре ждал суд. Егора обвинили в совершении преступлений по статьям 58-й (шпионаж), 61-й, части 2 (диверсия) и 220-й, частям 1 и 3 (хранение, ношение, изготовление взрывчатых веществ и холодного оружия). По двум статьям 58-й и 61-й наказание от 7 лет до высшей меры наказания, по мнению адвоката Жуковицкого, вполне реально получить «вышак», а все эти оперативные игры с МНБ — оперативный ход и пустой звук. Предъявляя обвинительное заключение, на тюремном языке «объебон», следователь Талят Мамедов поделился с Каминским и адвокатом Жуковицким своими опасениями.

— Даже в МНБ немало тех, кто хочет тебя, Егор, приговорить к расстрелу. Такие есть даже и в следственном отделе, несмотря на то, что они тебя хорошо знают и знают, сколько ты пользы принёс Азербайджану, раскрыв армянскую агентуру.

Обвинительное заключение говорило само за себя. Хотя война в Карабахе в мае 1994 года была поставлена на «стоп», как и пророчил Тофик Дадашев. Бои и огонь на границе соприкосновения войск прекратились, но семь районов и весь Карабах остались у армян. Азербайджанское общество жаждало крови и отмщения за позорное поражение в войне. Поэтому снисхождение к армянскому шпиону и диверсанту может взбудоражить общество и привести к акциям протеста. Каминский вполне мог стать тем козлом отпущения.

Суд над Егором Каминским начался в июле 1994 года. Уголовное дело по обвинению Егора в шпионаже и диверсии рассматривала Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Азербайджанской Республики под председательством самого Председателя Верховного суда Гаджиева Х.И. Прокурор — некий Гусейнов Г.М., два заседателя, секретарь, адвокат Жуковицкий, а ещё видеокамера на штативе и два оперативника МНБ Назим и Намик. Суд проходил не то чтобы в закрытом режиме, на него просто никто не приходил, а, скорее всего, и не хотел прийти. Длилось это заседание больше недели. Выступил подсудимый. Приступили к допросу свидетелей. К чести следователей МНБ, никто из знакомых Каминского и даже Софа Филькинштейн не были привлечены в качестве подсудимых, а выступали только свидетелями. Этот факт взбесил прокурора. Он хамил, грубил, оскорблял Софу и особенно накинулся на Лайлу, обвиняя девушку в сексуальной распущенности. Требовал Софу и Лайлу взять под стражу прямо в зале суда. После показаний Лайлы Егор не выдержал и попросил судью дать ему слово. Каминский в своём выступлении заявил суду и персонально прокурору: «Такой девушкой, как Лайла, Азербайджан должен гордиться. Во многом после беседы с ней в кафе я отказался от противоправной деятельности против Азербайджана». Судья Ханлар Гаджиев оказался высокопорядочным человеком и справедливым судьёй, он полностью игнорировал выходки и требования прокурора, постоянно пресекая его хамские выпады, и в этот раз поставил того на место. Прокурор недовольно надул губы и заткнулся. 

Марину Долгову вызвать в суд не представилось возможным. Долгова сбежала в Россию. Даже умудрилась там попасть в автомобильную аварию. Во время суда лежала в Ставропольской больнице с переломом ноги. Зачитали её показания, данные на предварительном следствии.

Из показаний Марины Ветровой Егор узнал, что у Марины Долговой параллельно с Егором был ещё и любовник-турок. Когда Каминский отсутствовал, Долгова жила с турком. Нормальная русская бакинка. Узнав это, Егор ничуть не удивился и совсем не ревновал.

Тофика Дадашева, по просьбе этого пророка, даже не упомянули в обвинительном заключении, хотя в деле хранился протокол его допроса. Остальные вызванные в суд свидетели по делу ничего нового суду сообщить не смогли и только повторяли данные ими показания на предварительном следствии.

Наступило время прений. Первым выступал адвокат. Он признал доказанным фактом правомерность предъявленных обвинений его подзащитного и просил о снисхождении. Адвокат Жуковицкий смог отмазать Каминского от стать 220-й в части 2, ношение холодного оружия, это касаемо стилета.  На следующий день должен был выступать прокурор. Каминский напрочь испортил с ним отношение, назвав прокурора «похотливым старым жирным ишаком» после оскорбления им Лайлы, чем вызвал улыбку у всех присутствующих в судебном зале. Судья даже сделал подсудимому замечание, попросив больше не опускаться до уровня невоспитанности государственного обвинителя! Вот тебе и отношение судьи к представителю обвинения!

Когда Каминского из зала суда везли в изолятор МНБ в автозаке, с ним поехал и Назим. Сидя рядом с Егором, Назим тихо сообщил ему:

— Твоё дело держит на контроле сам Гейдар Алиев. Завтра прокурор будет как шёлковый. Тебе дадут по минимуму. Значит, восемь лет. Мы рассчитывали использовать статью, дающую право применить меньше меньшего предела, но это шесть лет. Гейдар сказал: «Пусть дают восемь лет, я его потом помилую», это он тебе лично сказал передать.

Действительно, прокурор запросил соответственно за шпионаж — семь, за диверсию — восемь, за хранение взрывчатки — три года. Похоже, ему доступно объяснили, кто в стране хозяин. К слову, уже через несколько месяцев этот прокурор, по слухам, надолго присел на нары в Баиловской тюрьме. Очень опасная работа у азербайджанских прокуроров, то они сажают, то их. Прямо по Дзержинскому: «То, что Вы ещё не сидели, это не ваша заслуга, а наша недоработка».

Приговор Каминскому суд вынес 22-го июля 1994 года. Восемь лет строго режима с конфискацией имущества. Особо Егора в этом приговоре удивило, что же ему инкриминировали как шпионскую деятельность. Вот дословный фрагмент этого шедевра азербайджанской юриспруденции: «…Приблизительно с конца февраля по 06 августа 1993 года Каминский Е. А., периодический приезжал в г. Баку, посещал Полномочное Представительство Азербайджанской Республики в гор. Москве, представляясь корреспондентом газеты «Демократический Тильзит» и используя удостоверение данной газеты, представляясь также коммерсантом, путём выведывания, визуального наблюдения, прослушивания радио- и телепередач, изучения и анализа республиканской прессы собирал сведения об общественно-политическом, экономическом и социальном положении в Азербайджане, об эпидемиологической обстановке, о руководителях государства, лидерах политических партий и общественных движений…» Потрясающе! Любого гражданина Азербайджана, жителя Баку, слушающего радио и смотрящего телевизор, и, не дай бог, читающего газеты, можно брать за рога и в стойло. Не говоря уже о корреспондентах. Потом они признаются в работе на десяток разведок. Подкинуть им пару тротиловых шашек — не проблема. Каминский в этот момент реально понял, что этот срок в восемь лет строго режима с конфискацией имущества, как и говорил Нагиев, он действительно нарисовал себе сам. Ещё Каминского потрясла последняя строчка в приговоре: «Приговор окончательный, кассационному обжалованию и опротестованию не подлежит». Значит, свободу Егор Каминский увидит только 7-го августа 2001 года, если, конечно, выживет. Никаких условно-досрочных освобождений по его статьям не предусмотрено. Статьи относятся к особо опасным государственным преступлениям, а он, Егор Каминский, — особо опасный государственный преступник. Был и положительный момент в этом приговоре. Теперь Егор Каминский может смело называть себя настоящим шпионом и диверсантом, это подтвердил Верховный Суд Азербайджанской Республики, выдав ему документ с печатью.

Лев. Тигр. Медведь.

После суда Егора Каминского вернули в следственный изолятор МНБ. Следствие по делу армянских террористов в Москве шло полным ходом. Как и в Баку, так и в Москве следователям стало ясно, что ключевая фигура, на которой строится всё обвинение Оганесяна и компании, это Егор Каминский. Если его не станет или он откажется от своих показаний. Ещё лучше заявит, что его азербайджанцы заставили оговорить честных армянских чекистов, вызовет грандиозный политический скандал. Оперативники Назим и Намик вызвали Егора, чтобы решить, что им всем делать. Задача стояла непростая: сохранить жизнь Каминскому. Сделать это лучше всего можно было в изоляторе МНБ, но и здесь никто никому не давал никаких гарантий. Егор, Намик и Назим отлично знали, что если человека нельзя купить, то его можно продать. Дело только в цене, а то, что азербайджанцы поголовно и патологически продажны, не было секретом ни для кого из них. Нужен был ход! Такой ход, который сделает покушение на Каминского бессмысленной тратой средств и бесполезным риском для организаторов и исполнителей.

В кабинете Нагиева пили чай со сладостями. Назим, а особенно Намик, часто приносили Егору за свой счёт мини-передачки. Каминскому было неудобно, особенно перед Намиком, это выглядело как благодарность за то правильное решение, которое Каминский принял на следственном эксперименте, когда мимо их скованных наручником пронеслась электричка. Отношение к Каминскому среди большинства сотрудников МНБ было положительным. Даже русская жена начальника следственного отдела, полковника Мансурова, передала через мужа Егору на Пасху угощение.

Егор уронил на пол конфету в обёртке и наклонился за ней. Конфета отлетела далеко под стол. Каминский встал на колени и полез за ней. Когда он выпрямился, у него закружилась голова, и он, как и 6-го августа, когда спрыгнул с фугасом в руках с парапета у газового вентиля, снова увидел то же видение! Своё лицо в экране телевизора!

— Я знаю, что нам надо! Я знаю! Нам нужна большая пресс-конференция. Пресс-конференция, на которой со мной свободно будут общаться все журналисты. Задавать любые вопросы. Тогда убивать меня уже не будет никакого смысла! Десятки корреспондентов, если не сотня, растиражируют мои показания и мои признания по всему миру! Зачем меня убивать? Себя армянам только подставлять! Допустим, сорвётся покушение и исполнитель сдаст заказчиков, это ещё больше укрепит общественность в армянском следе и моей правдивости показаний.

— Гениальный ход! Как тебе это-то в голову пришло? Ты же все-таки какой-никакой, но корреспондент и поладишь со своими коллегами!

— Да запросто! — ответил довольный Егор, а про себя подумал: «Как мне это в голову пришло? Пришло, и всё тут? Хватило мне вещего сна о взрыве вагона. Так я вам и сказал, как пришло! Опять закатите истерику, ещё чего доброго в дурку отправите. Так что на этот раз я лучше промолчу. Спокойнее мне будет».

Идею проведения пресс-конференции одобрил и Гейдар Алиев, и в Москве. Начали интенсивную подготовку к её проведению. Намик, Назим, Талят, Нагиев и Мансуров подготовили вопросы к Егору. Вопросы, которые, по их мнению, могут задать ему корреспонденты. Таких вопросов набралось более ста самых коварных и неожиданных. Три дня в кабинете Нагиева Каминский, отвечая на них Назиму, готовился к встрече с журналистами и телевидением. Предлагая провести встречу с прессой, Егор этим преследовал не только цель застраховать свою жизнь. Он, поняв, что его не расстреляют и, более того, берегут как зеницу ока, затеял очередную авантюру. Ну, это и не удивительно, Каминский не был бы Каминским, если бы больше года прожил без авантюр. Сидя в камере на шконке, Егор планировал по-своему провести эту пресс-конференцию. Пройти по лезвию бритвы! Вот о чём он думал: «Спасение жизни утопающих — дело рук самих утопающих. У азеров, армян и России у каждого свои цели в этом деле, и им всем нет, по большому счёту, никакого дела до моей жизни. Пока я им нужен, они со мной носятся, а что будет потом? Когда армян осудят? Вот на этот вопрос может ответить только Тофик Дадашев. Впрочем, он же уже ответил! Прощаясь, он сказал мне, что всё в итоге закончится хорошо. Вот только рассчитывать на авось я не могу. Ставка слишком большая, моя жизнь, чтобы пустить дело на самотёк. Следовательно! Мне надо превратиться в китайскую обезьяну, сидящую на ветке и наблюдающую за битвой тигра и льва. Значит так: лев! Джаваншир переводится как молодой лев. Это азеры. Тигр! Ну, тут сам Бог велел. Тигран! Это армяне, и в эту драку я на пресс-конференции втяну русского медведя! Вот пусть и порвут друг друга на куски!

На пресс-конференцию с армянским диверсантом и шпионом, как и предполагал Егор, аккредитовались более 120-ти человек! Были представлены все ведущие телеканалы постсоветского пространства и известные газеты, не говоря уже о европейских журналистах. Проводили это всё в одном из актовых залов МНБ. Отдельно за столом восседали Мансуров, Талят Мамедов, ещё два неизвестных Каминскому туза из МНБ. Обстановка до деталей повторяла финальную сцену из фильма «Конец операции резидент» Прямо мистик и только!

Егор сидел за отдельным столом напротив представителей прессы. Весь стол пред Егором был заставлен микрофонами и диктофонами. Каминский посмотрел на диктофоны и вспомнил свой разговор в камере с Афисом Гаджиевым, министром рыбного хозяйства. Тот расспрашивал, как взорвать Алиева, поставив пред ним заминированный диктофон: «Нормально! Выходит, пытаясь сохранить свою шкуру, я своими же руками подготовил своё убийство. Окажись среди этих представителей прессы такой же, как и я, ряженый корреспондент, и взрыв может грянуть в любой момент! Только уже поздно давать задний ход. Буду говорить до последней минуты. По крайней мере, такую смерть надо ещё заслужить».

Со вступительным словом выступил полковник Мансуров, как начальник следственного отдела МНБ, потом Талят Мамедов, как старший следственной группы, и затем дали слово Егору Каминскому. Вскоре и Мансуров, и Мамедов поняли, что речь Каминского сильно по смыслу и политическим акцентам отличается от той, что они репетировали. Егор Каминский, используя факты и примеры из своей шпионской деятельности, обвинил Армянские спецслужбы в стремлении скомпрометировать Россию, используя её граждан в террористической деятельности против Азербайджана, этим испортить отношения между странами и втянуть Россию в войну. Он рассказал, как подполковник ГУНБ Армении, начальник отдела по проведению спецопераций, постоянно склонял и даже угрожал ему расправой, если тот не взорвёт пассажирский вагон с людьми. Как Оганесян приказал ему заминировать грузовой вагон в Дербенте.

Потом более часа Каминский отвечал на вопросы. В один момент Егор достал из нагрудного кармана исписанный листок и положил его на стол, но, поймав неодобрительные взгляды Мансурова и Талята, убрал листок обратно. Это не ускользнуло от внимания корреспондентов, и один из них язвительно спросил:

— Это была у Вас шпаргалка? Чтобы не запутаться? Каминский достал снова листок и развернул его. На нём были написаны даты.

— Это некоторые даты из моей деятельности, не хотелось бы их случайно перепутать. Оказалось, я всё хорошо помню, и эта, как Вы правильно заметили, шпаргалка мне не понадобилась. 

Ещё один вопрос оказался очень интересным и даже, можно сказать, очень сложным. Ответ на который Егор и сам не знал. Пришлось импровизировать на ходу. Корреспондент спросил:

— Первые сведения о Вашем аресте просочились в прессу ещё в октябре 1993 года. Так почему армяне не предприняли ничего? Почему они так беспечно продолжали свою деятельность в той же Москве вплоть до мая, до момента их задержания ФСК?

— Это армяне! Их высокомерие, шовинизм, презрение ко всем народам и уверенность в своей безнаказанности сыграли с ними злую шутку. Они же уверены, что у них всё схвачено, что они всё контролируют в той же Москве. Стоит только поскулить о геноциде армян, и им всё, как и прежде, сойдёт с рук. Что касаемо самого Оганесяна. Это очень ограниченный, трусливый, подлый и высокомерный самодур. К тому же при последней нашей встрече на мой вопрос, что мне делать, если попаду в плен к азербайджанцам, он мне цинично посоветовал: «Разбейте голову о стенку камеры. Да и потом, а что Вы им можете обо мне сказать? Вы же ничего не знаете обо мне». Вот я теперь через вас, господа, хочу посоветовать Оганесяну разбить голову о Лефортовскую стену камеры.

Пресс-конференция закончилась. Егор, Назим и Намик сидели в кабинете Нагиева, пили чай. Егор рассказал им об его разговоре с рыбоводом Афисом Гаджиевым в камере, его желании взорвать Алиева и о своих опасениях по поводу заминированного диктофона.

— Егор! Ты это знал и ничего нам не сказал? – возмутился Назим.

— Не знал, но подозревал. Армяне упустили такой верный способ покончить со мной, а какой мог быть политический резонанс и дестабилизация обстановки! Это надо же! Какие армяне непревзойденные мастера диверсий. Организовали взрыв в самом МНБ и уничтожили предателя, – спокойно ответил Каминский и подумал: «Чего теперь истерить, когда всё позади». Намик сидел, положив руки на стол и подперев голову рукой, смотрел на Егора, а потом произнёс:

— Ты допускал, что один из диктофонов может быть заминирован, и спокойно сидел перед бомбой и отвечал на вопросы? Скажи, Егор, твои нервы что, действительно из морских канатов или тебе совершенно наплевать на свою жизнь? Я бы так не смог.

— Не наплевать, конечно, Намик. Жить хочется хотя бы ради дочи, чтобы снова увидеть её, своё Солнышко. А бояться смерти? Это бессмысленная трата сил и времени, она, костлявая, за нами сама придёт, когда наступит срок. Бойся, не бойся, бегай или жди, придёт время, и встретишься с ней.

Через две недели после пресс-конференции Каминского снова привели к Назиму:

— Егор! Ты хотел вызвать волну своей пресс-конференцией? Так вот, ты вызвал цунами. Почти все центральные газеты в той или иной форме опубликовали информацию о ней. Прошло в новостях по всем центральным каналам России. В двух выпусках передачи «Человек и Закон», по большому репортажу о тебе. Гейдар Алиев посмотрел запись твоей пресс-конференции. Он доволен. Велел передать тебе от него личную благодарность. Ещё сказал так: «Этот ваш Каминский своей пресс-конференцией добился больше, чем наш МИД за год». Он приказал по каналам ООН передать армянским представителям. Если теракты в Азербайджане продолжатся, он, опираясь на материалы твоего дела и сведения, полученные из ФСК, потребует признать Армению страной государственного терроризма со всеми вытекающими из этого последствиями. Да, вот ещё тебе тут подарок, продукты. Назим протянул Егору свёрток.

— От президента Алиева? – улыбаясь, спросил Егор.

— Нет. От меня и Намика, – не уловив ноток шутки-юмора в голосе Каминского, ответил Назим. Увы, когда речь шла о Гейдаре Алиеве, чувство юмора напрочь оставляло многих сотрудников МНБ.

Свобода!

В начале сентября Каминского привели из камеры в кабинет Мансурова. После суда Егор продолжал оставаться в следственном изоляторе МНБ, пока шло следствие в Москве, он всегда должен был быть под рукой. У Мансурова находился оперативник Назим. Предложение, последовавшее Каминскому от Назима, озадачило его.

— Москвичи просят на какое-то время этапировать тебя в Москву для участия в следственных действиях. Договорённость достигнута на уровне нашего министра Имранова и директора ФСК Степашина под гарантии президента России Ельцина. Я понимаю, Егор, что ты готов отправиться в Москву немедленно, но ты понимаешь, что там мы не сможем никаким образом гарантировать твою безопасность. Ты должен знать. Группа московских следователей, работающих по делу Оганесяна, подвергается сильному прессингу со всех сторон. От администрации президента до Госдумы требуют развалить дело. Твоего присутствия на допросах потребовали адвокаты армян. Наверняка они рассчитывают заставить тебя отказаться от твоих показаний или ещё хуже — устранить тебя в том же Лефортово. Они плевать хотели на твою пресс-конференцию. Нет человека — нет и проблемы. Если тебя не будет в живых, то всегда можно заявить, что показания получены под пытками, а значит, не могут быть признаны доказательствами в суде. Тогда дело просто рассыплется, и этих вурдалаков выпустят на свободу прямо в зале суда. Не отправлять тебя в Москву тоже нельзя. Они уже готовятся поднять шум в прессе, что все твои показания даны под пытками. У них якобы есть какой-то свидетель, то ли бывший контролёр нашего изолятора, то ли один из сидельцев, который с тобой сидел и видел, как тебя пытали и якобы даже водили на расстрел, надев мешок на голову. Чушь какая-то, но в это могут поверить, если организовать хороший, как теперь говорят, пиар. Гейдар Алиев сказал: «Пусть Каминский сам решает. Заставлять его мы не можем. Он, похоже, человек смелый и порядочный. Ему решать». Вот и решай теперь.

— Я решил. Этапируйте. Когда?

— Сегодня прилетят двое из ФСК. Следователь, старший в следственной группе, и оперативник из «Вымпела». Они будут сопровождать тебя на самолёте в Москву, в Лефортово. 

— Всегда, Назим, до конца нужно оставаться человеком и помнить о своей чести, гордости, порядочности. Предателей не любит никто. Ни те, кого предали, ни те, для кого предали. Как отнесётесь вы ко мне в МНБ, если я дам задний ход? А как отнесутся ко мне в ФСК в этом случае? Так же. На меня плохо посмотрят в Москве и нехорошо станут думать в Баку. Поэтому я даю тебе слово оставаться до конца честным человеком. Назим протянул руку Егору, и они обменялись крепким мужским рукопожатием. Егор, по сути, зек, и Назим — оперативник МНБ.

Действительно, перед самым ужином Каминского снова привели в следственный отдел, на этот раз в кабинет Мансурова. Назим представил Егору двоих прилетевших за ним из Москвы сотрудников ФСК. Старшим оказался следователь Управления собственной безопасности ФСК майор Михаил Иванович Трепашкин. Второй, приехавший за Каминским, в прошлом боец легендарной группы «Вымпел», а теперь оперативник УСБ ФСК по имени Виктор. Обменялись рукопожатием. Назим сообщил Егору, что их самолёт завтра утром и ему надо быть готовым ещё до подъёма в изоляторе. Каминского вернули в камеру, а гостей из Москвы ждал, по всем кавказским законам гостеприимства, горячий приём.

В изоляторе Егору предложили принять душ. После душа он побрился, и ему принесли в камеру сумку с его вещами. Москвичи должны прилететь рано утром, ещё до подъёма в изоляторе. Каминский от перевозбуждения не мог заснуть. Перед его глазами мелькали события этого года, который он провёл в тюрьме: «Вот, Егор Каминский, ты добился того, что задумал в тот вечер 7-го августа год назад. Азеры тебе поверили, они в тебе нуждаются. Ты скоро будешь в России, можно сказать, дома, хотя и не на свободе, но уже и не в этом Азербайджане, среди чурок. Дома и стены помогают. У России ко мне нет особых претензий. Если и есть, то сидеть на зоне дома — это не отбывать срок в стране, проигравшей войну и не без твоей помощи. Как же вести себя в Москве? Прилечу и там решу. Буду действовать по обстоятельствам». Дверь камеры тихо открылась. В дверях стоял дежурный контролёр. Это был русский старик-старшина, он год назад принимал в изоляторе только что арестованного Егора.

— Не спишь, смотрю. Волнуешься. Завтра домой полетишь. Если хочешь чайку попить и телевизор посмотреть, тогда пошли.

— Телевизор? – удивился Егор. Вскочив со шконки, он вышел за контролёром в коридор. Они оказались в камере №5: «Мистика! В эту камеру меня поместили в первую ночь после задержания, и вот я снова в ней. Теперь в последнюю ночь в этом изоляторе». Старик заварил чай. На дубке стоял небольшой телевизор со встроенной антенной, и по нему транслировали какой-то фильм на турецком языке. Егор спросил старика:

— Дед, а в изоляторе работал контролёром русский парень Фёдор. Я его давно не вижу. Он часто был ко мне добр. Газеты приносил. Угощал сигаретами.

— Он уволился. У него дома была проблема. Жена ему изменяла с одним азербайджанцем. Потом бросила его. Он зимой поплыл в Каспий и, конечно, утонул.

Егор молча слушал старика и вспоминал. Да, этот Фёдор был одно время добр к нему, но однажды сразу после смерти Джаваншира Аскерова оскорбил и наорал на Егора, даже отобрал все газеты. Очень он тогда, очень обидел этим Каминского. Узнав, что Егор минчанин, старшина заявил Егору:

— Я бывал у вас в Минске. Нас по обмену посылали в ваш следственный изолятор КГБ. Я тебе, Егор, скажу, только ты не обижайся, но ваши контролёры в следственном изоляторе — настоящие шакалы. Никакого сочувствия к подследственным и жополизы у начальства почище наших азербайджанцев. Знаешь, стучат друг на друга все поголовно. Там изолятор «американкой» зовут. Очень жестокое отношение к людям, а они ведь только подследственные, а не преступники. Преступниками их может признать только суд, а ваши белорусы просто наслаждаются, издеваясь над людьми. Не думаю, что весь белорусский народ сплошь садисты, это в изолятор таких подонков специально набирают. – Ещё о многом они говорили, но пришло время Каминскому собираться. Позвонили на пост охраны и сообщили, что москвичи уже в Министерстве. Егор вернулся в свою камеру один. Впервые он своими руками открыл дверь камеры, она не была заперта. Взял вещи и вышел, прикрыв её. На тот момент он сидел один: «Неужели действительно свобода! Как же это, оказывается, хорошо — снова почувствовать себя свободным человеком. Вот оно, какое из себя счастье, и как мало для него нужно». Егор шёл по коридору рядом с контролёром, и тот больше не кричал ему: «К стене! Руки за спину! Прямо! Заходим!», они просто шли рядом, как два равных и свободных человека. 

Последний раз Егора привели в следственный отдел. В кабинете Мансурова его уже ждали Михаил Иванович и Виктор. Взглянув на москвичей, Егор сразу понял. Горячий приём прошёл на самом высоком уровне и удался на славу! Виктор выглядел удовлетворительно. Что ему будет? В прошлом офицер ВМФ, а именно из флота набирали в группу «Вымпел», он в океане и побольше выпивал, а вот Михаил Иванович, так тот совсем был не в форме, а им ещё предстоял перелёт через Большой Кавказский хребет. Из здания МНБ вышли через центральный вход в сопровождении Мансурова, Намика и Назима. Намик сел за руль чёрной «Волги», рядом с водителем Назим, а Егор и москвичи устроились на заднем сидении, и «Волга» помчалась в аэропорт. В аэропорту их встретили ещё трое сотрудников МНБ, отвечавшие за безопасность полётов и курировавшие службу безопасности самого аэропорта. Выяснилось, что по техническим причинам вылет задерживается на три часа. Тогда чекисты в лучших традициях КГБ отправились в ресторан! Сдвинули два стола и накрыли его скатертью, заказали выпивки и закуски. Такой ранней пьянки с семи утра у Егора не было. Стали наполнять бокалы вином. Виктор накрыл бокал Егора рукой и сказал бакинским товарищам:

Я не против, но мне его потом сдавать в Лефортово, и там будет куча вопросов, почему он прибыл с запахом, — тогда вмешался следователь Трепашкин.

— Да брось, Витя. Ты же моряк, я на флоте служил, он тоже моряк. К тому же он мой земляк, тоже белорус! Наливайте, братва! — Егору наполнили бокал вином: «Вот тебе и этап!» — только и успел подумать Каминский, опорожнив бокал за внуков железного Феликса. Налили по второму. Трепашкин ожил. Егор наклонился к Виктору:

— Витя, мне бы в туалет сходить.

— Иди. Где он, знаешь? Или тебе член надо подержать?

— Знаю. Одному идти? Значит, доверяешь?

— Если не доверяли, то ты не за столом сидел бы с нами, а лежал в наручниках в багажнике машины в позе ласточки. Да и куда ты убежишь? От меня, может, сбежишь, а от себя? — эти слова ошарашили Каминского. Он опять вспомнил фильм «Судьба резидента»: «Всё как по сценарию фильма! Мистика, и только! Вот бы и конец такой же был, как в фильме». Егор вернулся из туалета. Только он сел за стол, как к нему обратился Назим.

— Егор! Расскажи, как ты встречался с Тофиком Дадашевым! Ребята вот наши из аэропорта ещё лейтенантами слышали о задержании Стаса Скока в их аэропорту весной 1989-го, а вот Витя, так он и с ним в переговоры, оказывается, вступал. Расскажи, что тебе Тофик рассказывал об этой операции. — Виктор посмотрел на Егора и одобрительно кивнул головой. Егор рассказал о том, что ему стало известно от Тофика Дадашева о ходе операции по обезвреживанию террориста. Слушали молча, не перебивая. Только Егор закончил рассказ, как первым возмутился Виктор:

— Да ладно. Не так всё было. Его действительно позвали, чтобы выяснить, если у Скока взрывчатка и, главное, есть ли в салоне соучастники угона. Тофик, да, подошёл к трапу. Я рядом стоял и всё слышал. Он сказал Скоку, что он из банка и денег в таких купюрах, как тот просит, не оказалось. Нужно подождать, пока доставят самолётом из Москвы, а потом неожиданно заявил Стасу, мол, знаешь, парень, бросай ты всё это дело и пошли со мной, выпьем вина, шашлычок покушаем. Стас его послал на три буквы и захлопнул дверь самолёта. Потом ещё сказал одному из наших «Вы, что за дурака ко мне прислали?». Тофик пришёл в штаб и заявил, что он не знает наверняка, есть ли у угонщика бомба или нет. Нам такой ответ на фиг не был нужен. Так что этот Тофик Дадашев из себя ничего не представляет.

— Тут ты не прав, Витя! – произнёс вернувшийся в мир Трепашкин и продолжил:

— Его очень уважал Андропов. Тофика сажали на заднее сиденье комитетской «Волги» и подъезжали к гостинице «Интурист» в Москве. Тофик, отодвинув шторку на окне машины, изучал людей, тусующихся возле гостиницы, и сообщал операм, сидевшим с ним в машине: «Вот тот и тот — так, фарцовщики, а вон за тем гражданином стоит посмотреть». Ставили наружку, и гражданина, на которого указал Тофик, что выдумаете? В точку. Наш клиент.

— Ну, я не знаю. Много всего в конторе говорили о Тофике Дадашеве, — согласился с Трепашкиным и Витя. 

— А как на самом деле взяли Скока? – спросил Каминский. Один из азербайджанских чекистов, участник тех событий, рассказал, как всё было на самом деле:

— Под видом сменного экипажа на борт поднялись два спецназовца из «Альфы». Скок, он постоянно, скорее всего, от волнения курил. Руки держал в такой женской муфте и регулярно что-то там нажимал. Что-то там у него пищало. Он постоянно одну руку держал в этой муфте. Неожиданно у Скока сломалась зажигалка. Он никак не мог в очередной раз прикурить. Один из поднявшихся на борт лётчиков кинул Скоку спички. Скок их поймал одной рукой и решил наконец-то прикурить сигарету. Он освободил обе руки и чиркнул спичками, и в мгновение на его руках защёлкнулись наручники. Ребята из «Альфы» отреагировали молниеносно. Взрывчатки не оказалось. Нажимал он постоянно какую-то детскую игрушку. Это то, что я видел сам и слышал тогда от спецназовцев.

За столом началась дискуссия на тему: экстрасенс Тофик или просто умеет делать оригинальные выводы из того, что видит. Егор перебил чекистов:

— Мужики! Разрешите я поем? Мне после тюремной баланды на эту вкуснятину смотреть больно. — Чекисты-азеры засуетились. Они придвинули к Каминскому все блюда, и Егор устроил праздник живота.

Вскоре подошла девушка с регистрации и сказала, что уже начата регистрация на их рейс. Москвичей и Каминского чекисты проводили к трапу самолёта Ту-134. Пассажиры уже были в салоне и ждали только их. Егор и Михаил Иванович заняли свои места в левом ряду, а Вите пришлось довольствоваться местом в правом ряду, через два сиденья к хвосту. Самолёт вырулил на взлётку. Набрав скорость, оторвался от земли и стал набирать высоту, совершая круг над Баку. Егор не верил своему счастью: «Он улетает из Баку! Черт побери! Неужели мне удалось выкрутиться? Ну точно, не всё чисто у меня в родословной! Наверняка какая-нибудь бабушка согрешила с евреем!»

Самолёт лёг курсом на север. Полёт продолжался в штатном режиме. Только Каминский ещё не знал, что этот полёт в Москву он запомнит на всю оставшуюся жизнь! То, что начнётся скоро на борту самолёта на высоте 10 000 метров над уровнем моря и продолжится после посадки в аэропорту Внуково, может стать сюжетом для захватывающего триллера о шпионах.