Нож из Австралии

I

Меня убили не испанским кортиком. Вонзённый в мою печень нож был острым, как боль, и солнце не отбивалось от него тем летом. Я скажу больше: он подействовал словно язык, так как я ощутил сладкое неудовлетворение. Это был точный удар, сконцентрированный в когтистых лапах, от которого моё брюхо занемело и похолодело; я холодел так последний раз после приёма солей для ванны, только горел одновременно с проступающим некрозом. Затем печень выплюнула кровь так, что в ней не осталось её. Я задрожал, кровь была горячей, и тепло заструилось по ногам (не в состоянии ответить: стало быть, моча то или кровь?)

А мне было очень больно, я поднял глаза к небу, чтобы ослепнуть. Вместе с воплями птицы вопили мои внутренние органы, каждый по отдельности. Коршун считал меня слабоумным при моей болезненной улыбке. Я не хотел улыбаться, не хотел — так больно было мне!

Потом я молча упал. Нож вынули, он стал красным. Коршун взлетел с ножом в клюве и хрипло закашлял от старости. Когда я встал, был мёртв. Стоял день. Ясная погода. Птица летела в Австралию, и я пошёл за ней.

II

Конечно, в первую очередь я подумала о своей дочери. Как ей будет без мамы? Детское одиночество легко обращается в слепую, поспешную игру с обнажённым рассудком, который после вымещается на родителях каким-нибудь убийством. Я переживала сильнее из-за неблагоприятных жилищных условий нашего дома — ему пора рухнуть; но иного крова над головой у нас не было.

Мой муж задолжал и повесился на день рождения, удавившись толстым проводом, полусидя, оставив записку. Представляете, она была адресована не мне, а моей матери. В ней он слёзно просил прощения, просил позаботиться о недавно родившейся дочке, просил уберечь её.

Я узнала об этом позже. И вот ей восемь лет; я во многом жалею. Как это, вероятно, страшно, когда в свои восемь лет ты видела череп с перекрестными костями, изображённый на бутылочке из-под йода. Это был мой муж, отец и бог. С ним мне не требовалось тепла мужской руки; нет, мне вообще ничего не требовалось! Он утолял послеродовую боль лучше, чем пресловутые таблетки, правда, порой я хотела от него слишком много.

Вспоминаю те дни и ночи, когда я впадала в мрачный кумар. Я погружалась в него, как нога в прохладную воду, а после тонула, не нащупав дна. Прискорбно, что дочери пришлось видеть это: виню, виню себя.

Как можно было понять, я говорю о героине, который выписывали мне.

Что было со мной? Змеилась по полу. Меня рвало, а рвота под героином с ужасным напором. Кто-то из вас, читающих это, поймёт меня должным образом… Важнее моя дочь: к чему я рассказала о своей наркомании? К тому, что она стала недолюбливать свою маму, бросаться, скорее в раннем возрасте, кусать руки, и свои, и мои, как яблоки. И сейчас она растёт — восемь лет моей дочери. Она умеет понимать добро и зло, чего не умела Ева, будучи женщиной. Кажется, я проводила с ней мало времени — больше с иглой, как зависимый человек. Оскорбления, сказанные в период ломки, я не помнила, а дочь не напоминала. Боюсь, могла наговорить… И всякий раз она прощала меня, когда я просила у неё это, бог видит. А разве моя кровь может лукавить?

Зимой героин кончался, я отходила и гуляла с дочерью по тёмным аллеям. Навещала забытых замужеством подруг и их детей, с которыми моя дочь не ладила.

Я так виновата перед ней. Хотя бы школа, в которую я не водила её, отчего она плохо читает и пишет.

Она видела эту птицу несколько раз, сидящую на ветке. Один раз я сама увидела: кажется, коршун, огромный для ветки, выдёргивал перья. Как-то он прилетел ко мне и спросил, прежде охрипнув:

— У тебя есть проблема?

— Да, — отвечала я ему.

Тогда глаза его в ярости открывались, а клюв безмолвно ходил ходуном, как челюсть. Вонзался нож, — как правило, в печень.

— О да, — закричала я, ощутив схожее с приходом.

Густая кровь текла медленно. Я всё понимала и даже могла разговаривать, но меня переполняло. Коршун барахтался на мне, когти резали кожу, он бесновался.

Когда я умерла, дочери не было, она спала. Птица улетела в Австралию. Я сразу поняла, что именно туда. Правда, боюсь даже пытаться донести вам, что подтолкнуло меня к такому умозаключению.

III

Я священник, и хотя меня не раз оскорбляли пуританином, мои помыслы и моё служение оставались в пределах разумного. Хотел бы поведать читателю о странном сектантском храме, находящемся в Африке. Вот так и назывался — африканский храм. Общаясь достаточно близко с туземцами, мне открылась правда о монотеистической тине, под которую это злополучное место маскировалось.

Инок, примерный брат, носил на шее кулон богодьявола; был молчалив, как снег, но от снега имел разительное отличие в цвете носимой им рясы. Я видел всё: стихи Александра Блока под ярые пламени свечи и росу с бледных трав, которую он сметал.

Мне как верующему человеку крайне тяжело: вероятно, читатель атеистического настроения, но всё же хочу повествовать о храме, где монахини, безмолвные, как снег, надевают удушливые платки у монастырской ограды и тревожно готовятся к обрядам. Трепетно возвышаюсь, когда болит живот, а у меня, знаете ли, язва двенадцатиперстной кишки. Врачи сказывают не беспокоиться.

Я не помню, для чего навещал Африку. Может быть, мои родные жили там; но вспоминая, что я чистокровный русский, ворчу сам на себя. Не легче ли мне прямо сказать, что случилось? Я действительно переступаю через своё раздутое эго. А ведь я не молод. Это документация моего вероисповедания, на которое самым печальным образом повлияли африканские обряды и этот аромат афродизиака. Наше русское католичество умывает руки, однако постойте же, мне стоит срочно вернуться к рассказу.

Я служил мессу в африканском храме два раза: под давлением монаха и, другой, в наркотическом трансе, с рукой на заднице Элизабет, талантливейшей кухарки этого подлого могильника.

Моя служба проходила в отстранённом недопонимании догм. Впрочем, храм помогал исповедующимся в нём материально и духовно, например, сиротам и вдовам.

Беззубые африканцы смеялись и глотали кустарную соль… Нахождение там подломило, и я выпрашивал у инока совсем немного напитка, зовущегося аяуаской.

Я пил немного. Это их способ расслабления? — вздор! Крест тяжелел на спине, как снег, заваливающий труп, лежащий на животе. Однажды я глотнул чистый спирт и отравился. Затем птица, коршун, красные круги делирия.

В прошествии времени я осознал, что коршун мне не виделся. Я был трезв и глуп от коварной лени, и всё равно видел птицу; он высматривал меня и изучал, как человек человека.

***

Слава моему нраву и терпению подстрекателя храма, инока, что всё обошлось. Однако мне стало не в мочь святить их воду, а злоба, длительно копившаяся, одолевала меня, так что приходилось закрываться ото всех и смиренно терпеть собственные натуги. Таким образом, служба истратила свою эффективность. Африканцы обходили храм десятой дорогой, и монах начал чем-то напоминать мне коршуна. Следовательно, оборвалась нить взаимоотношений, после чего за моей спиной шептались о моём еретничестве, якобы я устанавливал с богом прямой контакт. Чёрный коршун явился после непосредственно служения. Находящиеся монахини вскрикивали от ужаса, как это делают обыкновенно, и жаловались на птицу. Я обнаружил связь прежде, чем меня изгнали.

Так, птицу видели монахини, общающиеся достаточно близко с наставником храма, которому поставляли аяуаску близлежащие племена. Я сделал вывод: употребление делало человека способным к восприятию бесов. Присутствовавшие на оргиях монахини жались в страхе, иные, трезвые, испуганно качали головами, смотря назад, боясь увидеть птицу. Они лежали на ситцевой ткани и роились, как червяки, в кальсонах. Помещение гноилось от искажающих свет витражей, утопало в дыму не табачной почвы.

Я был в прискорбном состоянии, словно пленник, когда птица подобралась ко мне слишком близко. Ночью, маяча в треугольном окне, в клюве она сжимала, несомненно, окровавленный нож, схожий с тем, который я видел у военно-морского флота Испании. Даже лёгкий романтизм я ощутил сквозь удушливость, а птица заговаривала со мной, и я обязывался отвечать ей.

Она задала вопрос, имею ли я проблемы, на что я отрицательно вскинул руки. После моего ответа она молчала, а потом спросила, хочу ли я в Россию...