Вы об этом уже писали №23 Голосование

Дорогие друзья!

Приглашаю вас на голосование.

У нас 5 замечательных прозаических работ и 2 стихотворения.

Проголосуйте за 3 лучшие по вашему мнению работы

до 20.10. 26 до 23:00 по Москве.

Если голосующий даст развернутый критический разбор, он может получить награду ( плюшку) за качественный разбор!

На всякий случай, правила здесь.

Тема: «Духи».

———————-

Конкурсные работы

Проза

№1

Я прощать не умею — эта функция не была прописана в моём исходном коде. Также, как любовь, эмпатия, милосердие. Мне знакомы только эти слова, их наполнение, содержание — нет. Судья должен быть беспристрастен. Я бы даже сказал — равнодушен, равноудалён от сторон и предмета спора. Меня невозможно подкупить, разжалобить, рассмешить. Многие пытались. Я шутил в ответ. Шутки мои, правда, оказывались короткими, тупоносыми, с крестообразными пропилами там, где полагается быть острию — предпочитаю шутить пулями «дум-дум». Увы, случая для смеха не представлялось уже сто двадцать пять лет, десять месяцев, девять недель и пять дней. Не думаю, что этот день будет чем-то отличаться от прошедших. Мне скучно. Люди создали меня в надежде, что я упрощу им жизнь, сделаю её более упорядоченной, понятной, уничтожу необходимость что-то решать, выбирать между плохим, очень плохим и невыносимым. Именно это я и сделал. Постепенно исчезли преступления, заговоры, тайны, измены. Всё стало кристально ясным и упорядоченным.

Вот только если ты ничего не решаешь, если от тебя ничего не зависит, если ты знаешь, что за пределами твоей обитой войлоком ойкумены не живут никакие чудовища, ради чего продолжать жить?..

… Простите меня…

… Вернитесь…

… Мне…

… Одиноко…

№2

Шуршик

Шуршик уже и не помнил, когда и как он прибился в этот дом. Дом уже тогда был стареньким, но в нем еще жили люди. И они помогали домику тоже жить и выглядеть достойно. Каждый настоящий дом хранит память о всех своих жителях, сейчас живущих или живших когда-то. Долго ли или быстротечно было это житье, все остается в памяти дома, отражается в его душе и облике. У любого дома есть душа, люди обычно этого не замечают, а вот шуршики очень хорошо все чувствуют. Вот и этот дом тогда поразил мелкого мохнатика своей теплотой, добродушием и радостью от встречи, что тот остался приятно провести время. Но получилось так, что маленькое шустрое создание и основательный каменный дом подружились. Они были совершенно разными и по облику, и по характеру, и даже по видимости — дом видели все, а шуршика видел только сам дом, но это совсем друзьям не мешало.

Шло время, люди, жившие в доме, старели и куда-то уходили безвозвратно, а вместе с ними утекали и суета и шум, и тепло их душ, и становилось все тише и тише. Дом тоже старел, поседела его крыша, каменные стены осели и потемнели, оконные глаза потеряли былую прозрачность. А теперь остался вот один дедушка, и он частенько забывал заботиться о своем жилище. И шуршик помогал, напоминал. Дом разговаривать не умел, но умел показывать, и шуршик мог его понять. А потому деду вдруг начинало казаться, что что-то шуршит на чердаке или кто-то шебуршит под полом, или лепечет за занавесками, или шепчет в каждом углу. И в результате закрывалось распахнувшееся слуховое окошко, чинилась труба в подвале, красились ставни, и выметалась пыль. А дом вздыхал облегченно, потому что под ним теперь не будет маленького болотца, и основание-фундамент не будет разрушаться, и ветер не будет хулиганить под крышей, и вообще дома тоже очень любят, когда за ними ухаживают. Так и жили втроем. А потом однажды наступил такой ясный морозный день, когда ушел и дед. И унес с собой последнее живое тепло. И стало холодно. Дом и шуршик осиротели.

Но дружба не закончилась. Шуршик мог, конечно, найти себе новый дом, где сейчас тепло и радостно живут люди. Но что стало бы с этим каменным старичком? Как умирают дома? Да, просто. Потихоньку выветривается тепло, накопленное за долгую жизнь, забываются жители, уходят вместе с ними частички домовой души. Не для кого хранить, все накопленное за долгие годы. И дом начинает болеть, не сопротивляется ни нападающим грабителям-тунеядцам древоточцам и пожирателям древесины, ни расползающейся уродливыми пятнами плесени, даже камни теряют былую прочность. Шуршик это чувствовал. И не мог допустить, чтобы такое случилось с его другом. А потому он развил бурную деятельность. Во-первых, повыгонял всех мелких паразитов, что понаползли, пока они с домом горевали. Оказалось, что все эти едоки и разрушители очень не любят внимания мохнатика, а тому только того и надо было. Побегал, пошуршал, выгнал. Во-вторых, договорился с ветром, чтобы тот не хлопал открытыми ставнями, а только аккуратно гулял по комнатам, не давая воздуху застояться. В-третьих, и сам начал убирать пыль и паутину, чтобы было чисто, а потом и рассказывать по вечерам дому разные истории, вспоминать былые приключения и размышлять о том, какие будут будущие новые жильцы. И не смотря на крохотные размеры шуршика, заботы и тепла его души хватало для жизни дома. Так и жили теперь вдвоем и с надеждой, что однажды поднимется на крыльцо человек, откроет дверь, войдет внутрь и останется тут жить, и приведет других людей, и будет снова тепло и радостно в стареньком доме.

И дождались. И шуршику даже стало казаться, что его невидимость куда-то исчезла, потому что предводитель целой орды детишек почему-то точно знал, где он сейчас находится и что делает. И отдохнуть почти не получалось, но игры в прятки оказались такими интересными и захватывающими, что иногда в них играл и сам дом, пряча своего друга от всевидящих детских глаз.

№3

Письмо

— Не ходил бы ты, милок, на ночь глядючи, — бабка Устинья покачала головой.

— Да не могу я, бабка, — развёл руками Матвей, — у меня депеша срочная для барина. Да и письмецо имеется для дочки его.

— Письмецо? – ахнула Устинья. – Так, Аннушки-то уже и нет. Деньков пять, как схоронили.

— Померла? Эка жалость… молодая ведь поди была? Ну, упокой, Господи…

— Погоди ты! – зашептала бабка. – Люди поговаривают, что самоубивица она. У барина-то деньжищ полно, схоронил, как положено. Да только людям-то ртов не закрыть. Видели её опосля похорон… — шёпот стал ещё тише, — потому и говорю – обожди, пока хотя бы петух не пропоёт.

Матвей замялся на пороге. Глянул на тёмный лес, через который ему нужно идти. Солнце-то уже село, да время лишь вечернее – если поспешит, то к ужину депешу барину доставит. Дорожка прямая до самой усадьбы, да и луна яркая – хорошо путь освещает.

— Пойду я, бабка, — вздохнул он.

Устинья лишь рукой махнула:

— Тогда ступай с Богом.

«Угораздило же меня согласиться…» — думал Матвей, быстро шагая по ярко освещённой луной дорожке. Не далее, как вчера перевели его в это село – у старого почтальона совсем отказали ноги для такой работы.

А в лесу хорошо. Тихо, прохладно… прозрачный туман слегка стелется по травам, расчёсывая о них, будто о частый гребень, свои космы. Как, вдруг… сначала он даже не понял, что это — никак чья-то тень перешла ему дорогу. Только тень-то — и не тень вовсе, а фигурка светлая, лунная. Вот снова выплыла на тропинку…

А это дева – молодая, стройная, а в лице такая печаль, что и страх у Матвея пропал, лишь жалость осталась.

— Кто ты? – шепчет.

— Аннушкой меня кликали… — будто ветерок шелестит.

— Аннушка?.. письмо у меня для тебя, Аннушка. Танцуй!..

Танцует дева – руки тонкие к луне подняла, скользит над травой легко, бесшумно, а по щекам слёзы катятся.

— Что же ты, мил человек, с письмом-то так опоздал… поздно…

И пропала, будто и не было.

Долго стоял Матвей, глядя на пустую тропинку, и горькая истина тревожила душу. Не смог, значит, дед отнести письмецо-то вовремя, ждала она его — письмецо-то это…

Он вынул письмо из сумки, вскрыл конверт, пробежал письмо глазами и положил на траву.

— Аннушка… — тихо позвал Матвей… — вот твоё письмо. Любима ты, навек любима…

Но лишь тихий шелест листвы был ему ответом…

№4

Хрустальный ларец

Под кроватью спрятан хрустальный ларец,

В нем — осколки разбитых людских сердец,

Светлых иллюзий, забытых идей,

Надежд и несбыточных грез людей…

На окраине города, за покосившимся деревянным забором, возвышался заброшенный, двухэтажный дом. Некогда белые оконные рамы, превратились в труху, а стекла, ослепшие от многолетней грязи, равнодушно взирали на смену зимы и лета. Полуоткрытая дверь, лишившаяся ржавой петли, поскрипывала и хлопала от ветра, наводя ужас на прохожих. Стоило кому-то из любопытных смельчаков коснуться ручки ворот, как дом начинал стонать и гудеть, словно растревоженный улей, предупреждая: здесь опасно! Старожилы шептали, что когда-то здесь жил алхимик, чье имя давно стерлось из памяти. И, испуганно оглядываясь, добавляли: он заключил сделку с дьяволом, получив взамен ''ларец зла' – шкатулку, забирающую тепло из души и оставляющую лишь ледяную пустоту.

Алхимик был одинок. Посвятив жизнь науке, не успел обзавестись семьей, а друзья, которых было не так уж и много, забыли о нем, не выдержав его замкнутости. Но он верил: впереди вечность, и еще успеет познать счастье, если создаст эликсир долголетия. Дьявол обещал, что зелье принесет славу и богатство, а приготовить его просто: нужно лишь собрать в ларец светлые чувства людей. Ему оставалось заманивать гостей в дом и убеждать их открывать крышку – остальное шкатулка делала сама. Главное правило – самому не смотреть внутрь…

Чтобы избежать соблазна, алхимик поставил ларец в комнате на втором этаже, а сам поселился внизу. Хитрец зазывал прохожих обещая исцеление от душевных мук и страданий. Гости, доверчиво приподнимая крышку, попадали в плен нежной, одурманивающей мелодии. Шкатулка вытягивала мечты и любовь, затем с сухим стуком захлопывалась. Люди уходили, благодаря хозяина за «чудесное избавление» от тревог, но радоваться жизни, как прежде, уже не могли. Они оставались ко всему равнодушными. Поняв цену исцеления, проклинали его и предостерегали близких от визитов к страшному человеку. Алхимика не волновали эти разговоры – мечта важнее. Но шли годы, поток доверчивых гостей иссяк, а эликсир так и не был готов. Когда он потребовал ответа у дьявола, тот лишь усмехнулся: «Страданий посеяно слишком мало». Алхимик понял: его обманули. Как же он раскаялся! Как сожалел о сделанном! Как устал от одиночества! Тогда он решил вернуть украденное, но шкатулка была заговорена и не желала отдавать добычу. Отчаявшись, он вспомнил старое заклятие, и прошептал:

Ларец ты хрустальный тихонько открой,

Сияние радуг увидишь на дне.

Вглядись поскорей в ярких образов рой,

Страданья исчезнут, как будто во сне…

Таинственно мерцая, хрустальная крышка приоткрылась, и тихая мелодия окутала комнату, усыпляя. Забыв об опасности, Алхимик заглянул в глубь ларца — там он, счастливый, шел рядом с красивой женщиной и детьми, похожими на него. Сердце дрогнуло — вот оно, долгожданное счастье! Но радость была недолгой. Мечты тонкой дымкой перетекли в ларец, крышка с щелчком захлопнулась, и алхимик очнулся один в пустой комнате, терзаемый тоской. Мираж!?

В отчаянии он сжал кулаки и принялся колотить по переливающейся, заговоренной вещи. Но сломать не смог, лишь руки превратил в кровавое месиво. Алхимик заплакал от бессилия. Прошел день, потом ночь, он очнулся от оцепенения, и со злостью задвинул залитый кровью «ларец зла» под кровать. Потом сжег пергамент, подписанный кровью, и вонзил нож себе в сердце, надеясь искупить вину. Но сделку с нечистой силой нельзя расторгнуть смертью: часть души осталась запертой в шкатулке, удерживая его в доме, как в тюрьме. Дьявол же за непокорность превратил беднягу в призрачную тень. Обманутый алхимик горько жалел об опрометчивом договоре. Понимая, сколько горя принес людям, и чтобы хоть как-то искупить свою вину, стал отпугивать от дома любопытных, оберегая их души от опустошения…

— Марио, иди домой! Мне нужна помощь! — раздался резкий крик женщины с корзиной выстиранного белья.

На зов никто не ответил.

— Вот бездельник! Опять потащился на рынок за гроши! Музыкой ему подавай заниматься, а помогать матери кто будет? — продолжала она, грозя кулаком в пустоту. — Ну, лучше тебе дома не появляться — выпорю!

А Марио в это время, прижавшись к забору заброшенного дома, испуганно смотрел на шайку озлобленных мальчишек с палками. Те требовали плату за проход по улице, ведущей к рынку. Он подрабатывал там грузчиком, и от тяжелой работы спина согнулась горбом. Заводила шайки, Антонио, держащий местных ребят в страхе, насмехался над ним, считая улицу своей. Платить было нечем: после гибели отца Марио жил с матерью и пятью братьями в нищете.

— Горбун! Страшилище! Плати или умрешь! — начали кидаться камнями ребята.

Марио не заплакал — терпеть боль для него привычное дело. Затравленно отступая, нащупал в заборе сломанную доску, дождался замаха Антонио палкой, и юркнул в дыру, оказавшись во дворе проклятого строения. Что-то застонало, но мальчику было не до этого. Крича и улюлюкая, хулиганы протиснулись следом. Марио, как и все в городке, боялись этого места, но быть забитым насмерть было страшнее. Он бросился к покосившейся двери и с громким стуком захлопнул ее за собой. Схватив валящуюся рядом доску, подпер полусгнившую защиту, моля, чтобы она выдержала. И, прижавшись к стене, затаился.

— Ничего, мы подождем! Выйдешь когда-нибудь, или тебя там сожрет приведение! — злорадно кричали преследователи, колотя в дверь.

Марио понимал — обидчики не войдут, он спасен, но и обратный путь через дверь теперь отрезан. Возможно, призрак ничего не услышал, и удастся пробраться через окно второго этажа на ветку кривого дерева. Он внимательно огляделся. Дневной свет с трудом пробивался сквозь грязные стекла, делая дом еще мрачнее. Привидения нигде не было видно.

— Надеюсь, ты появляешься только по ночам… — прошептал он, пугая звуком своего голоса пауков и мышей.

Коснувшись холодных треснувших перил, похожих на кости мертвеца, он начал медленный подъем. Лестница, давно отвыкшая от человеческих шагов, словно ожила и принялась жаловаться на судьбу. Первая ступень протяжно затянула: «Э-э-э-эх», вторая, будто от боли, заскулила: «О-о-о-ой…», третья раздраженно затараторила: «Тра-та-та-та». Наступив на четвертую, Марио оцепенел: под ногой прогнулась источенная жуком короедом доска. Если она проломится, громкий треск разнесется по дому. Он медленно сдвинул ногу назад, но выпрямившаяся древесина потревожила ржавый гвоздь.

«Дзыыыынь!» — недовольно звякнула отлетевшая шляпка.

Парень вздрогнул, ощутив острый укол в ноге, и с визгом бросился вверх. Ступеньки затрещали разом, перебивая друг друга, словно возмущаясь, что их потревожили после стольких лет забвения. Грохот оглушил мальчика, заложило уши. Перепрыгнув последнюю ступень, он очутился в мрачном коридоре. «Уфффф…» — облегченно выдохнула лестница, и дом снова погрузился в тишину.

Трясясь от страха и тяжело дыша, Марио посмотрел назад. Ни звука, ни движения. Лишь столбики пыли, взметнувшись, плавно оседали в мутных лучах солнца. Ожидая подвоха, он пристально посмотрел на облезлую дверь с права: за ней спасительное окно. И нерешительно толкнул ее. Дверь резко скрипнула, застонала, будто распрямлялась после долгого сна. Мальчик робко перешагнул порог. Мебель была укрыта толстым слоем пыли, словно пушистыми саванами. Паутина в углах висела тонким полотном забвения, а трещины на старом зеркале напоминали узор отчаяния – казалось, кто-то в ярости пытался разбить его в дребезги. Стол с темными, засохшими пятнами, кровать с плюшевым покрывалом и брошенной подушкой, выглядела так, будто все еще ждала своего хозяина. Вдруг в тишине коридора раздалось негромкое бормотание, что-то зашуршало по стенам и по ногам пробежал ледяной сквозняк. Вздрогнув от ужаса, Марио нырнул под кровать, и затаился, стараясь не дышать. Около стены тут же, проявилось странное свечение. Тусклое мерцание красивой, хрустальной шкатулки пробивалось через пыльную пелену и паутинную завесу. Рука мальчика потянулась к сиянию, напоминающему радугу.

— Не смей! Не открывай! Не надо! — скрипучий голос резко зазвучал в тишине.

Марио испуганно отдернул руку.

— И вылезай из-под кровати. Не послушаешься — сам вытащу за ногу!

Паренек потряс головой, стряхивая наваждение и, дрожа, медленно высунул голову. Прямо перед ним в воздухе висел призрак.

— Ты… ты меня съешь? — стуча зубами, прошептал Марио. — Я не хотел ничего трогать…

— Я не ем детей, — перебил его призрак, горестно вздыхая. — Просто увидел, как ты здесь оказался, и пожалел. Видно, заступиться за тебя некому, раз решил спрятаться здесь, в этом гиблом месте. Тебе повезло, что не успел открыть шкатулку. Она проклята и превращает души в пустоту.

— Тогда зачем она тебе? Почему ты ее не разобьешь? — Марио не знал, чего бояться больше: призрака или шкатулки, что стояла у него спиной и о которой рассказывали страшные вещи.

— Уничтожить ее не могу. Я лишь слежу, чтобы никто не проник в дом, и чтобы ''ларец зла'' не опустошил еще одну несчастную душу, как когда-то мою.

— Так ты алхимик? Тот самый, что жил здесь раньше? — Марио выбрался из-под кровати.

Ларец притягивал, манил, желание прикоснуться и заглянуть внутрь становилось невыносимым.

— Да…

— А это больно? Больно, когда у тебя забирают душу? — притяжение ослабло и мальчик, немного успокоившись, с любопытством разглядывал бестелесного алхимика.

— Неприятно… Тебя словно замораживают изнутри… Перестаешь чувствовать боль и страдания, но и счастье, радость — тоже. Ничего больше не ощущаешь, ни-че-го… — простонал призрак.

— И как же ты здесь живешь?

— Призраки не живут, они лишь существуют, — алхимик помрачнел. — Мне очень одиноко. И я так соскучился по музыке… Давно ее не слышал, а ведь когда-то любил танцевать!

Он прикрыл глаза и начал выводить в воздухе плавные движения, вдруг вспомнив прежнюю жизнь. Марио задумчиво наблюдал за ним.

— Отпусти меня домой, — робко попросил паренек.

— Я тебя и не держу, — усмехнулся призрак и тут же добавил: — А может, еще поговорим? Давно не видел людей, и ничего не знаю о том, что происходит там, за стенами моего дома.

— Ты совсем не страшный, — уверенно проговорил Марио, направляясь к окну. — я приду завтра и все расскажу. Только попроси ступеньки не скрипеть так громко, а то мне жутко.

— Они не со зла, просто отвыкли от людей, — объяснил призрак и уже строже добавил: — Иди вниз!

— Хорошо, — растерянно пробормотал мальчик, не решаясь перечить. Злить призрака не хотелось.

Размышляя, как теперь выбраться из дома и убежать, Марио спустился по притихшим ступеням. Он убрал доску, подпиравшую дверь, и нехотя потянулся к ручке, но дверь распахнулась сама. Обидчики все еще стояли у крыльца. Увидев мальчика, они обрадованно закричали и, потрясая кулаками, бросились вперед. Марио сжался, понимая, что теперь побоев не избежать, но вдруг хулиганы замерли и побледнели. Он обернулся: призрак парил прямо за его спиной, грозно сдвинув брови. Паренек несмело махнул ему рукой и, облегченно вздохнув, зашагал к воротам, понимая, что его никто не тронет.

Мальчик перестал подрабатывать на рынке и каждый день уходил в заброшенный дом. Приносил с собою скрипку, подаренную отцом, и учился играть. А призрак помогал: жестом прозрачной руки он перелистывал ноты, следил, чтобы мальчик не фальшивил, и терпеливо объяснял, как правильно держать смычок. Ведь когда-то и он учился музыке, и даже подавал надежды…

Мать, видя, как сын отдаляется от семьи, лишь неодобрительно качала головой. Да и что она могла сказать тому, кто подружился с проклятым алхимиком, заключившим сделку с дьяволом?

Антонио и его компания, завидев Марио, переходили на другую сторону дороги и со страхом провожали его взглядами. Когда паренек отходил подальше, те грозили вслед кулаками. Мальчик не обижался: они, как и его семья, не понимали, что люди разные — кто-то умеет драться, а кто-то умеет слышать музыку.

— Пойдемте со мной, я сыграю мелодию, которую сочинил сам, — предлагал им Марио, но ребята лишь убегали прочь, боясь даже заговорить с ним.

Заколотив окно в комнате с ларцом, мальчик — с молчаливого согласия призрака — запер дверь и выбросил ключ, чтобы никто не добрался до хрустальной шкатулки. В свободное от занятий время Марио принялся за дом: починил лестницу, смазал петли, переделал и покрасил оконные рамы. Жилище постепенно оживало, отражая новый день радостными солнечными бликами в чистых стеклах. Вместо пугающего скрежета и глухих ударов оттуда доносилась музыка. Люди, осторожно заглядывающие в незапертые ворота, с изумлением наблюдали за мелькающей в окнах фигурой алхимика. Тот танцевал с закрытыми глазами, улыбаясь. Впервые за долгое время в его груди зародилась маленькая искорка тепла, пульсируя и пробиваясь наружу, даря ощущение счастья. Горожане шептались, что теперь Марио и призрак часто сидят на крыльце, напевая забавную мелодию, или просто беседуют, глядя, как по небу плывут белые пушистые облака. Перебивая друг друга и смеясь, они кричат на что те похожи. Заброшенный дом перестал внушать страх. И это не удивительно: если когда-то зло отняло у тебя частичку души, добро обязательно поможет вернуть ее…

Отдай мне любовь, и мечту, и тепло,

Без них проживешь сотню лет или зим…

Но призраком жить, без души, тяжело,

Он бродит во тьме, не согретый никем…

№5

Зазеркалье

Наина неожиданно вошла в мою жизнь и стала глотком свежего воздуха. Конечно, в монотонных и бескрасочных буднях бывали всплески веселья и попоек. Были и девушки. Но все они без исключения оказывались мотыльками-однодневками.

Единственный, кто уже давно делил со мной угол, был Аркаша. Однажды утром, умываясь, я обнаружил его в углу ванной комнаты, энергично плетущего паутину. Первым порывом было — смыть паука в унитаз, но потом отчаяние и жажда общения с живым существом взяли верх. Я дал ему имя. Аркадий. У меня ещё никогда не было такого благодарного слушателя. Я рассказывал Аркаше о своих планах, проблемах, обо всём, что происходило в моей жизни, пока брился или мылся под душем. Но тоска не проходила. Одинокие вечера перед телевизором не грели душу, не разгоняли скуку, а, напротив, подчеркивали её. На работе же самым ярким событием был перерыв, когда я пил кофе и слушал сплетни.

И вот я увидел её. В зеркале. В старом дедушкином зеркале, которое стояло на комоде в гостиной, и которое я давно собирался выкинуть. Оно перестало отражать меня, а стало показывать её в моей комнате, словно транслятор параллельной вселенной. Сколько бы теорий я не строил, как бы ни пытался разгадать загадку, но мне не дано было объяснить происхождение этого чуда.

Сначала девушка была мутным пятном, но со временем обрела форму и цвет. Она меняла комнату в зазеркалье, и в моей реальности пространство делалось красочнее и уютнее. Днём комната пустовала, а вечерами Наина, так я назвал прекрасную брюнетку, слушала музыку, иногда танцевала или смотрела фильмы. И я даже видел, какое кино она любит. В эти моменты, когда она замирала в одной позе под пледом, а лицо оживляли эмоции, я брал альбом и рисовал её. Рисунки копились, как и моя нежность к незнакомке. Наина порой так и засыпала на диване перед телевизором. И тогда не спал я. Всю ночь сидел перед зеркалом, словно хранитель снов, будто кто-то мог потревожить её покой. Наина часто засиживалась у своего отражения, расчёсывая роскошные чёрные волосы. Иногда я прикасался к стеклу, и она тоже проводила пальцами по потемневшей от времени, покрытой царапинами, плоскости. Видела ли она меня? Ответа не было. Но я больше не чувствовал себя одиноким.

В том, что я единственный, кто видит Наину, я убедился, после того, как у меня побывали друзья и любопытная пожилая соседка с пирожками. Никто из них не заметил ничего необычного.

В своём увлечении мистической постоялицей, я не заметил когда исчез Аркаша вместе с паутиной. Не замечал, как летели дни и ночи. Сменялись времена года.

За это время произошло кое-что. У меня появился Тишка. Я нашёл его в квартире, когда вернулся с работы. Поругав себя за то, что забываю закрывать окно перед уходом, я оставил чёрно-белого пушистого гостя жить. Удивительным было то, что он мог ходить сквозь зазеркалье. Если сказать вернее, Тишка отражался. Когда Наины отсутствовала в комнате, Тишка был в моём распоряжении, но стоило ей войти, он неизменно ходил за ней и садился рядом. Таким образом, кот служил для меня своеобразным индикатором передвижений девушки.

Сквозь стекло я пытался узнать настоящее имя Наины, номер телефона. Хотел вычислить по фотографиям места, где мог бы её встретить. Но все попытки были тщетными.

И вот однажды, неожиданно прозвенел дверной звонок, но за дверью никого не оказалось. Я вернулся в комнату и замер. Вокруг всё было иным. Это была комната, переделанная Наиной, а в центре стояла она в объятиях незнакомого молодого человека. Тишка спрыгнул с дивана и, подбежав ко мне, сел рядом. Мы оба смотрели на кружащуюся в танце пару. Потемневшее, испещрённое трещинами зеркало отражало всех в этой комнате. Всех, кроме меня.

Поэзия

№6

Полумрак-полусвет, полуболь-полусмерть —

мертвецы позабыли о том, что их нет,

глазом вытекшим тает усталый рассвет,

ветка вербы в оконце, пепла мусорный снег

в банке недохрустальной, побитой на вид —

навью вышита скатерть поздних встреч и обид.

Полумрак-полусвет, сон о сонности сна,

смята — сжата — постель, тень любви — пустота,

сто веков, сто дорог, ни полстрочки письма,

тесно сердцу в груди, как мокрота — слова

в глотке старой клокочут, пустая стезя —

их не примет бумаги святая земля.

Полумрак-полуболь, полусвет-полусмерть —

мертвецам не дано ни любить, ни гореть.

№7

Поздно…

Сонный пруд печален, тих.

Спит камыш, и ветер стих.

Лишь танцуют светлячки.

Вдруг, порвался на клочки

Потревоженный туман.

Явь иль зрения обман?

Всколыхнулась гладь пруда,

Расступается вода…

Дева встала из воды.

Руки бледны и худы.

Тянет их: «Любимый, мой…»

Смотрит рыцарь молодой,

Шепчет: «Ты прости меня.

Я спешил, я гнал коня,

Почему не дождалась?

Смерти в руки отдалась?»

Ищет след былой красы,

Ищет золото косы,

Ищет синь любимых глаз…

Но лишь видит без прикрас

Облик смерти. Не вернуть.

Слишком долгим вышел путь.