Блиц министров "С Новым годом 2026!"

Katriff

«Истории пыльной дороги»

Тема «Шёл он, шёл, а тени-то у него и не было...»

Пыльная серая дорога петляла между холмов и деревьев, убегая к тонкой линии горизонта. Сколько историй она могла бы рассказать! Сколько слез здесь было пролито, сколько судеб соединились, сколько обманутых людей сидели на ее обочинах, проклиная свою доверчивость. Если бы дорога умела говорить, она непременно стала бы великим сказочником! Хотя, почему сказочником? Ведь рассказывала бы только правду…

Маленький камешек, подняв тусклое облачко пыли, пролетел и упал на обочине. Послышались шаркающие шаги — из-за поворота показался путник. Шляпа с большими, потрепанными полями, черный плащ с малиновой окантовкой, усталое лицо. Он уныло брел по дороге, одной рукой прижимая к себе черную, матовую шкатулку, а другой опирался на отполированную временем сучковатую палку. Уходящее солнце светило прямо в глаза, и он прищуривался, высматривая место для отдыха. Человек, вроде бы как человек, но что-то в нем было не так. Его фигура казалась странно плоской – то ли из-за необычного закатного света, то ли потому, что рядом с ним не было совсем никакой тени. Совсем. Да-да, тени не было, и выглядело это странно.

Обреченно вздохнув, путник свернул с дороги к старой, разлапистой ели, возвышающейся над густым кустарником. Подойдя ближе, он увидел возле корней кучу хвороста и настланный лапник. Путник неторопливо огляделся, прислушался. Тихое щебетанье птиц, назойливое жужжание насекомых, шелест листьев — и сквозь эту предвечернюю симфонию пробивалось едва слышное сопение. Путник усмехнулся, прислонил палку к стволу сосны и, кряхтя, присел на лапник. Со вздохом усталости протер лоб и чихнул.

— Весь пылью пропитался, пока шел, — нарочито громко проговорил он. — Есть хочется. Надо же! А тут что-то спрятано!

Приподняв край лапника, он извлек оттуда сверток. Положив его на колени, развернул холщовое полотно — подсохшие куски хлеба, яблоко, немного сыра.

— Не ешьте, пожалуйста не ешьте! – вдруг раздался молящий тонкий голосок.

— Тогда спускайся! – усмехнулся путник и добавил: — Не бойся, я не обижу.

Послышался треск веток, щелкнуло в кустах, и худенькая девочка свалились на землю. Встав, она деловито отряхнула свое линялое платье, поправила носочки и представилась:

— Лиза.

— Очень приятно, — качнул головой путник.

Ему не хотелось называть свое имя, как и просто разговаривать, но девочка выглядела такой грустной, что он не выдержал.

— Почему ты одна здесь? – нарушил он молчание.

Девочка шмыгнула носом, наклонилась, схватила сухую ветку, и положила сверху на хворост.

— Хотела развести костер, ночью ведь страшно без огня… — начала она, но тут же замолчала, настороженно рассматривая незнакомца. Вернее, отсутствие у него тени. И присела, на всякий случай, поодаль.

— Возьми, поешь, наверное, ты голодна, — путник протянул ей сверток.

Лиза боязливо взяла свои запасы.

А незнакомец тем временем вытащил спички и попытался одной рукой открыть коробок, но рука дрогнула — спички высыпались на землю.

Девочка тут же вскочила, собрала спички в ладони и протянула ему.

— Давай ты разожжёшь хворост? – предложил путник.

— Поставь свою шкатулку и сделай это сам, – капризно наморщила нос Лиза.

— Я не могу ее выпускать из рук.

— Почему? – удивилась Лиза.

— Видишь ли… От этой шкатулки зависит одна жизнь…

— Как это? – несмотря ни на что, Лиза зажгла спичкой тонкий хворост, и огонь тут же запылал.

Отблески огня засверкали в темных глазах путника, затем в их глубине вспыхнуло и погасло странное отражение. Лиза ощутила невыносимую печаль. Она протянула ему ломоть хлеба. Но внимание незнакомца огонь поглотил настолько, что он не заметил этого, и девочка вернула кусок на место.

— А я из дома ушла… — жадно откусив хлеб, девочка усердно зажевала. – А чего они… меня… не понимают совсем… Подумаешь! Немного испачкалась — сразу ругать? И совсем не хочу я кур кормить! Зачем мне этому учиться? Я другого хочу… Пусть теперь без меня поживут! Посмотрим, как им это понравится!..

Путник никак не реагировал на рассказ, просто сидел и дрожал, словно от пронизывающего холода. Лиза осторожно потрясла его за рукав.

— Эй! Вам плохо? — испуганно проговорила она.

Переложив шкатулку в другую руку, путник повернулся и нежно погладил девочку по голове.

— Понимаешь, Лиз, ты хорошая девочка, но… как бы тебе сказать… ты не ценишь то, что имеешь…

— А что я имею? – удивленно осмотрела себя девочка, заглянув даже в карманы платья.

— Родителей… С ними можно говорить, спорить, даже обижаться… – путник протянул руку к огню. — Когда-то и я ушел из дома, вообразив, что моему отцу будет лучше без меня. Да и мне хотелось свободы от постоянной опеки… Как я жалею об этом!

Он погрузился в размышления и замолчал. Вспышка пламени опалила его ладонь. Сжав кулак, он отдернул руку. Лиза наблюдала за ним, не понимая, что происходит, а путник, словно в беседе с самим собой, продолжил говорить.

— Старался не видеться с отцом, избегал общения с ним, полагая, что могу и без него обойтись. Но однажды неожиданно получил письмо: отец тяжело болен. Я отправился к нему. Дела у меня тогда шли не лучшим образом, и я надеялся, что, невзирая на нашу отдаленность, он оставит мне что-то по наследству. Дом выглядел прежним… Моя комната тоже. Она сияла чистотой, будто я покинул ее совсем недавно. Только отец… уже так постарел, так ослаб, лежал в постели…

Путник прикрыл глаза. Ветки, охваченные огнем, трещали, искры разлетались в стороны.

— Он не сразу узнал меня. Ведь прошло столько лет, словно целая жизнь. Я стоял, не в силах произнести ни слова, терзаемый страхом перед его упреками за то, что бросил его. Но он, не говоря ни слова, взял меня за руку и… слезы хлынули из его глаз. Потом он рассказал, что любит меня, и рад моему возвращению. В тот миг пришло осознание того, как я ошибся! Отец, несмотря ни на что, любил меня всегда, просто любил и ждал. Но прошлое не изменить… Я жаждал искупить свою вину… И вот решил — в нашей деревне, на самом краю, обитала старуха. Шептались, что она имеет дело с темными силами и может помочь, но цена за это была высока.

Не раздумывая, пошел к ней и все рассказал. Она встретила меня не ласково, но выслушала.

— Подожди здесь, — старуха скрылась за потемневшей дверью.

Ждал долго, гадая, что будет дальше. Но вот дверь отворилась опять, и старуха медленно вышла, протягивая какую-то шкатулку.

— Думаю, вот что могу предложить, — прозвучало из ее уст скрипучий голос. — Отец поправится. Но ты должен прямо сейчас, не попрощавшись, уйти навсегда. Обречен будешь вечно скитаться, не возвращаясь домой, и носить вот эту шкатулку. Если надумаешь вернуть все назад — открой ее и окажешься в сегодняшнем дне, словно ничего и не было…

— А, знаешь, от чего мне сейчас плохо? — путник вытер слезы рукавом, но не посмотрел на девочку.

— От чего? – еле слышно прошептала Лиза.

— Отец, наверняка, подумал, что я бросил его, не захотел быть рядом. А я только после расставания понял, как его люблю и как мне его не хватает. Ведь я считал, что прошлое — просто тень, а на самом деле это свет.

С отчаянием вздохнув, путник встал и зашагал дальше, не оглядываясь. Он крепко прижимал к себе шкатулку, опираясь на палку, и не отбрасывал тени…

Девочка растерянно смотрела ему вслед так и не доев хлеб. Когда странный незнакомец скрылся из виду, оставив ее одну в тишине, которая была нарушена лишь ее судорожным всхлипом, она аккуратно свернула холщовое полотно и надолго задумалась. Потом, поджав губы, решительно затоптала тлеющие угли костра и направилась в другую – прочь от путника — сторону.

— Не хочу быть без тени, — Лиза испуганно оглядывалась. — Уж лучше домой, пусть даже курей кормить… Да и мама такие пирожки печет!

Она мечтательно причмокнула, вспоминая знакомый запах дома. С каждым шагом сквозь вечернюю тишь, ее сердце становилось легче: впервые за день Лиза повернула назад – туда, где ее кто-то ждет. Ей вдруг стало ясно, что тень – это не только игра света, а память о себе и о людях, рядом с которыми ты живешь. Смыслом обрести настоящее оказывается не свобода от тепла и любви, а их возвращение. Ведь дом – это не просто крыша, а часть тебя самого, то место, где, несмотря ни на что, могут простить и всегда ждут…

Александр Лешуков

"***"

Тема «Тайное кладбище»

Земля была влажной. Влажной и жирной на вкус — когда уставали руки, я вгрызался в неё зубами, любыми способами пытаясь пробиться к свету и чистому воздуху. Самому себе я напоминал сошедший с ума стальной бур, прокладывающий тоннель из самых глубин Преисподней к Райским вратам или хотя бы грешному Царству людскому. Наконец кулак, обтянутый тончайшей плёнкой кожи, пробил могильный холм, чёрный от липкой грязи, за ним — другая рука, в проёме показалась голова, к равнодушным небесам устремился мой хриплый, яростный вопль, едва не стоивший мне нижней челюсти — крыловидные мышцы успели хорошенько подгнить. Я вообще представлял собой не самое приятное зрелище — многие узники Освенцима выглядели лучше — но целеустремлённости мне было не занимать: я вырвался из холодных объятий могилы и тяжело побрёл сквозь ряды покосившихся крестов, расколотых надгробных плит, ржавых оград. Одежда моя давным-давно истлела, а значит, первым делом нужно было найти, чем прикрыть наготу. Удача была на моей стороне — кто-то впереди курил, огонёк сигареты мерцал в окружающей тьме. Чуть выше этого огонька я и ударил. Почувствовал как под кулаком проминается внутрь нос, лопается верхняя губа, крошатся зубы. Человек упал как подкошенный, я деловито раздел жертву, облачился в её одежды и продолжил путь. В прогнивших насквозь лёгких клокотал и посвистывал октябрьский, ледяной воздух, в давно опустевших глазницах проросли ядовитыми, болезненными плодами глаза, сероватую плоть дёсен прорвали монолиты зубов, мышцы стальными канатами опутали костяк, забугрились под кожей. С каждым шагом я становился всё более живым, реальным. Ещё немного — сойду со страницы… Ещё немного… Ещё…

Только не бросай перо, сволочь! Даже не думай останавливаться! Пиши! Пиши, мразь!

Я!

Хочу!

Жить!

— Не судьба, чувак, — сказал я пустой квартире, захлопнул блокнот и убрал его под замок в свой секретер. К другим таким же записным книжкам — я крайне консервативен.

Персональные, тайные кладбища есть не только у врачей.

Кирьякова Инна

«Серебро»

Тема «Серебро»

«Поднимите им веки, пусть видят они,

как бывает, когда слишком много в крови

серебра!!!...»

Песня группы Пикник.

Его мутило и шатало от слабости. Если бы серебро ужалило, когда он перекинулся… Волку, даже раненому, проще убегать, легче терпеть. Мысли и ощущения чётче и определённее. А сейчас у него в душе обычный человечий хаос: вина (сколько из стаи погибло, а он уцелел), страх погони и неизвестности, радость, что выжил и что есть повод увидеть знахарку, ненависть к охотникам, злость на Чужака.

Но обратиться в зверя не выйдет, потеряет последние силы, а охотники идут за ним. Это-то он и в людском обличье чует.

Предплечье болело. Так болело, что отдавалось, как звук по струне, по всему телу. Проклятущее серебро. Связно думать получалось плохо, но, странным образом, восприятие мира стало более сложным: он ловил все запахи, все отголоски и шорохи, вспоминал — и это сплеталось, вырастало новое в понимание происходящего. Охотники далеко, но выслеживать будут всех, кого смогут. Виноват Чужак. Знал же, что их стая людей не трогает. Самого убили, и остальных подставил. Хоть в логово людей не привёл, дал время. Но всё равно потом разорили их жильё, пожгли — ни имущества, ни книг теперь.

Стая уже не соберётся. Кого-то подстрелили (Рыжего, Малышку, Ловца). Кто-то убежал, Белянка точно — из-за неё-то он и попал под выстрел. Хорошо, что убежала. Пусть живёт, родятся у неё детишки-щеночки. А если бы он не стал за ней ухаживать, то… Что — то? Давно бы ушёл из стаи. Но вот захотелось ему, чтобы правильная семья, а с человеческой женщиной что там ещё получится (дурак, дурак — сказало ему новое осознание мира)… Зато теперь он её увидит.

Представил, как ловкие и ласковые руки достают пулю, перевязывают. Потом он подлечится, перекинется. Будет лежать вечерами у печки, а она станет гладить по холке, и между ушами, и по спине, её пальцы утонут в шерсти, а он будет жмурить глаза… Такое счастье — и сам же отказался. Дурак, дурак…

Вот и домушка лесной. И дым из печи. Тяжело хрипя, Волк поднялся на крыльцо.

У окна толкла в ступке сухие травы и зерна… какая-то незнакомая. Волосы белые. А где же…

— Ты кто? Дарья где?

— Я ученица.

Ишь ты.

Она поглядела на него, на перетянутое кое-как плечо.

— Дарья на Выселки поехала. К вечеру будет. Ранен?

— Отвар мне, кровь остановить. И для сил… И пулю вынуть. Умеешь?

— Сядь. Сейчас.

Она доставала из кладовки мешочки, отмеряла, вода закипала на огне. Неразговорчивая, губы поджаты, на него не смотрит. Ученица, надо же…

— Так. Ещё сон-травы щепотку подсыплю, чтобы боль унять.

— Это от серебра, вынешь — само пройдёт. На мне как на собаке…

Она как будто не услышала шутку.

— Вынуть — тоже не просто, больно будет.

Женщина повернулась, в руке была кружка с отваром, пахнущим и знакомо, и по-новому, таинственно и горько. Он протянул руку, чтобы одним залпом, небось, гадость…

И случилось сразу несколько вещей. И снова несколько озарений одновременно нашли на него. Это серебро… серебро чудит… и от зла бывает добро — выходит, что так.

Что-то стукнуло в стенку сарая.

Заржал конь.

Волк увидел её улыбку — почти торжествующую (и мгновенно понял — он ведь уже почти выпил то, что там она намешала).

Конь?.. А на чём же Дарья уехала?.. И кто в сарае? И запах… кто-то ещё около дома… Как сразу-то не почуял. Ну да, из-за трав, любой дух затенят.

Выбил кружку из рук.

— Сюда, скорее, — закричала «ученица» (и как Волк только поверил?). Бросилась к дверям, а навстречу уже рванулся некто, сидевший в засаде.

Что теперь силы беречь…

Он перекинулся — и всё произошло так стремительно, что уложилось в один прыжок, взмах лапы и рык из смыкающейся на человечьем горле челюсти. «Ученицу», стоявшую между ним и охотником, отшвырнуло к стене, мужчина закричал, вскидывая ружьё — и рухнул, сшибленный волчьим телом.

Вот и всё. Свернутая шея этой дурёхи, кровь из разорванного горла охотника.

Снова стук в сарае и какой-то стон. Добрёл, сбил лапой замок. Ещё сил хватило, чтобы перекусить верёвку, которой связали знахарку. И заметить краем глаза приготовленную и облитую керосином солому. Сжечь хотели, сволочи… Поделом им.

Поплыла перед глазами кроваво-серебряная пелена, Волк упал, дыша прерывисто и хрипло.

Очнулся уже перевязанный, без пули, со вкусом целебного отвара в пасти.

— Уезжать надо. Давай помогу. На тележку… Не вздумай перекидываться обратно, нельзя пока.

Кое-как залез, Дарья бревно подкатила, чтобы он с него забирался. Волк знал, куда поедут. Тропка через болота, переночуют в лесу. Потом… Потом, наверно, дальше надо, в чужие края. Здесь её убьют. Теперь уж точно убьют.

После он ничего не помнил, задремал. Проснулся голодный. Съел кусок хлеба с мёдом. Поглядел, как Дарья поит водой из ручья старого конягу, готовит новую повязку. Смотрел на её руки, когда перевязывала, не выдержал — лизнул. Она вскинула голову. Карие глаза, тёмные волосы. Смеётся. Ну и хорошо…

Конь переступил ногами, тележка тронулась. И поехали в дальние края… Куда дорога приведёт. А может, у знахарки есть какой-то план. Спокойно ему вот так, зверем… при добром человеке… тот всё обдумает, всё решит…

Волк положил голову на здоровую лапу, задние вытянул во всю длину повозки. Где-то в бледном высоком небе раздался протяжный крик: ястреб схватил какую-то мелкую птицу. На дорогу упало пёстрое окровавленное перо. Сопящий лось ломился сквозь кустарник за лосихой — время гона. В прозрачном холодном воздухе каждый звук отчётлив. Волк повёл носом. Эх, славно быть зверем! Хоть обратно не перекидывайся. Вот только как тогда книги читать… когтём, что ли, страницы подцеплять… Смех один.

Знахарка обернулась к зверю — не то лает, не то кашляет. Поглядела на улыбающуюся волчью пасть.

— Веселишься, да?

И окунула руку в густую шерсть, погладила… Ох! Волк аж зафыркал от удовольствия и поглядел на женщину глазами, ставшими из жёлтых тёмно-янтарными. Короткие звериные мысли мелькали в них, как рыбы в ночном омуте. Понимает. Умница. Родная, никому не отдам. Моя.

Повозка то и дело переваливалась через корни, вылезшие из-под земли. Тихо. Слышно, как листья падают. Хорошая осень будет, холодная, но сухая. По утрам — изморозь на траве. Днём солнце проглянет. А там и до зимы доживём… доживём.

Чупакабра

«Тайный знак или Поехавшая крыша»

Тема «Тайный знак или Поехавшая крыша»

Алекс проснулся от ощущения, что комната дышит. Не метафорически – стены действительно медленно сжимались и расширялись, как гигантская грудная клетка. Он зажмурился, вдавил затылок в подушку. Прошло, – подумал он, открывая глаза. Стены замерли. Только пылинки танцевали в луче утреннего солнца, пробившегося сквозь щель в тяжелых шторах.

Завтрак был ритуалом молчания. Лиза, его жена, сидела напротив, уткнувшись в планшет. Хруст тоста казался оглушительным. Алекс наблюдал, как крошка застряла у нее в уголке губ. Он хотел сказать, но передумал. Их молчание было плотным, как вата, пропитанная всем невысказанным за последние годы. Он ловил ее взгляд – быстрый, скользящий, как по мокрому стеклу. В нем читалось что-то… отстраненное? Усталое? Или это была его проекция?

По дороге в офис город казался чужим. Рекламные щиты кричали нелепыми слоганами, лица прохожих были масками, за которыми он вдруг начал угадывать целые истории: вот мужчина в мятом костюме – «Боюсь увольнения»; девушка с ярко-рыжими волосами – «Он меня не любит»; старушка с сумкой-тележкой – «Одиночество душит». Алекс тряхнул головой. Переутомление. Недосып. Слишком много кофе.

В лифте офисного центра он стоял плечом к плечу с Марком из бухгалтерии. На его высоком лбу, прямо над переносицей, Алекс отчетливо увидел светящиеся буквы: «Вчера солгал жене». Алекс отпрянул, ударившись спиной о зеркальную стену. Марк удивленно покосился на него.

– Все в порядке, Алекс?

– Да, да, – пробормотал Алекс, глядя в пол. – Просто… голова кружится.

Весь день его преследовали слова. Они возникали над головами коллег, как субтитры к плохому фильму. Над начальницей Натальей Петровной плыло жирное: «Ненавижу эту работу». Над вечно улыбчивым стажером Димой – «Притворяюсь, чтобы выжить». Даже уборщица Мария Ивановна несла на лбу невидимый плакат: «Сын-алкоголик снова пропал». Алекс чувствовал, как реальность расползается по швам. Он запирался в туалетной кабинке, дышал в ладони, пытаясь вернуть контроль. Это галлюцинации. Паническая атака? Шизофрения? Страх сжимал горло ледяным кольцом.

Домой он вернулся раньше Лизы. Тишина квартиры звенела. Он включил свет в гостиной – и замер. На стене, прямо напротив дивана, где они обычно сидели вечерами, молча поглощая сериалы, появилась тень. Не от мебели, не от лампы. Это была четкая тень мужской фигуры, сидящей в кресле. Но кресло было пустым. Тень была неподвижна, лишь чуть колыхалась, будто от невидимого дыхания. Алекс подошел ближе. Тень оставалась на месте. Он махнул рукой перед ней – ничего. Она была частью стены. Или частью его сознания?

Ключ щелкнул в замке. Вошла Лиза. Ее лицо было обычным – усталым после работы.

– Привет, – бросила она, направляясь к кухне.

– Привет, – ответил Алекс, не отрывая глаз от стены. Тень исчезла. Как будто ее и не было.

– Что-то случилось? – спросила Лиза, вернувшись с чашкой чая. Она села как раз на то место, где должна была падать несуществующая тень.

– Нет… – Алекс сглотнул. Он посмотрел ей в глаза. И увидел. Над ее аккуратным пробором, чуть выше бровей, горели слова. Не светящиеся, а как будто выжженные в самой реальности: «Он должен исчезнуть».

Ледяная волна накрыла его с головой. Не страх. Пустота. Гул в ушах заглушил звук ее голоса, спрашивающего, хочет ли он ужинать. Он видел только эти слова. Он должен исчезнуть. Его. Алекса.

– Лиза… – его голос был чужим, хриплым. – Ты… ты хочешь, чтобы я исчез?

Она замерла, чашка в руке дрогнула. Удивление на ее лице сменилось сначала растерянностью, потом – странной, тяжелой печалью.

– Что? О чем ты? – Но в ее глазах не было возмущения. Было что-то другое. Усталое признание? Вина? – Алекс, ты выглядишь ужасно. Может, тебе к врачу? К неврологу? Ты не спал, не ел нормально неделями…

Он не слушал. Он видел только слова. Он должен исчезнуть. Они пульсировали в такт его бешеному сердцебиению. Он встал, шатаясь, и вышел из комнаты. Прошел мимо пустого кресла, где была тень. Мимо зеркала в прихожей, в котором мелькнуло его собственное лицо – изможденное, с запавшими глазами. И над этим лицом, на его собственном лбу, он прочитал одно-единственное слово, написанное таким же невидимым шрифтом отчаяния: «Сломан».

Он не пошел на следующий день на работу. Он пошел к доктору Романову, тому самому неврологу, к которому уговаривала записаться Лиза. В уютном кабинете пахло деревом и антисептиком. Доктор Романов, седовласый и спокойный, внимательно слушал его сбивчивый рассказ о словах, тени, о страхе, о пустоте. Алекс избегал говорить о словах над Лизой. Говорил о коллегах, о прохожих.

– …И вот эта тень на стене… Она была так реальна… – закончил он, чувствуя, как его щеки горят от стыда и безумия.

Доктор Романов кивнул, делая пометки в блокноте. Его лицо было профессионально-нейтральным. Алекс посмотрел на него. И вдруг, привычным уже движением сознания, его взгляд скользнул вверх, на высокий лоб доктора. Там, чуть ниже линии волос, стояли слова. Не гневные, не страшные. Точные, клинические: «F20.0 Параноидная шизофрения. Острый эпизод. Рекомендована госпитализация.»

Воздух вырвался из легких Алекса. Он не удивился. Не испугался. Он просто… понял. Это был диагноз. Его диагноз. Не слова Лизы были правдой. Правдой было вот это. Написано на лбу у врача, как приговор. Или как ключ? Ключ к лабиринту его разума, который рухнул.

Он медленно поднял глаза и встретился взглядом с доктором Романовым. Врач смотрел на него с тихим, бездонным сочувствием. В его глазах не было слов. Только знание. И печаль.

Алекс откинулся на спинку кожаного кресла. За окном кабинета шел дождь. Стекла были в мутных потоках воды, за которыми плыл размытый мир. Он закрыл глаза. Больше не было слов. Не было теней. Была только тишина. Глубокая, всепоглощающая, как океан под тонким льдом, на котором он стоял. И лед треснул.

Кирьякова Инна

«Мышиное Царство»

Тема «Мышиные сказки»

Работы предстояло очень и очень много, и всё-таки уже было очевидно: это открытие сопоставимо с раскопками Трои, находкой Розеттского камня… Вот он, итог их экспедиции, триумф – не только их двоих, кто смог, кто дошёл – а и всех остальных.

Эти сокровища собирали, возможно, со времен шумеров и ассирийцев. Судя по изображениям на черно- и краснофигурных вазах, тут отметились и греки. Потом это собрание оказалось у кого-то из древних этрусков, а дальше… Коллекция больше не пополнялась.

Ну, а летом 1943 года некий итальянский археолог, работая на месте, где некогда шумел и процветал этрусский город, отыскал то, что сохранилось от коллекции. И это могло стать невиданной сенсацией, но движение союзных войск против стран Оси задавило сенсацию в зародыше. Каким-то образом учёный вывез часть найденного в Германию, а потом сокровище стало трофеем советских войск… но увы, почти сразу потерянным.

Кто знает, зачем эти дивные, бесценные вещи украли и спрятали на долгие-долгие годы где-то среди бесчисленных карстовых пещер под Нижним Новгородом. В одном документе, касающемся древнего клада, было написано (точнее, скопировано с латинского текста):

«Забудьте об этих сокровищах, смертные их не достойны! Во-первых, ни в жизнь не найдёте. Во-вторых, если найдёте – пожалеете».

В экспедиции в первые же дни поняли, что их преследует нечто… тёмное, роковое. Судите сами. Одного укусил малярийный комар (ну откуда, откуда??). Другой упал в подземное озеро, простудился до воспаления лёгких. Третий ударился о камень и сломал ногу. На четвёртого камень свалился сам (уже другой, конечно) и сломал ему руку. Пятый ушёл в запой (ладно, здесь причины могут быть не мистические). Шестого послали за водой к реке, и он наткнулся на медведя. Обошлось, но идти дальше бедняга отказался, даже слышать не хотел.

И вот теперь только двое – профессор Михаил Степанович и его аспирант Саша – стояли в маленькой, только что отрытой ими пещере (сколько было прочитано архивных документов, просмотрено карт!) и глядели, не веря самим себе.

Не было, говорите, Мышиного Царства? А вот было, было! Вот они, на рисунках и барельефах, в древних одеждах, сидят на троне, а рядом мыши-слуги, цветы, высокие кувшины и блюда с яствами. Покой царственных зверьков охраняют крылатые быки.

Сцены охоты. Мыши, изображенные в профиль, на колесницах, с луками и копьями. В основном, их враги были где-то за рамками рисунка. На одном только напротив мышиного войска стояли с копьями и в шлемах мрачные лягушки.

Стелы, повествующие о военных победах мышей. Эх, не в добрый час специалист по древним ассирийцам упал в воду! Сейчас бы он уже расшифровывал длинные клинописные строчки…

Вот мыши танцуют на греческих чернофигурных вазах. Вот сидят, как равные, в кругу богов на Олимпе, держа в лапках чаши…

– Саша, давай сфотографируем всё. Пошлём в институт. И пусть собирают новую экспедицию, чтобы вывезти это богатство отсюда.

– Да, сейчас. Ох, я просто не верю, даже руки не слушаются!

– Это от нервов. Но понятно, конечно, я и сам… Уфф… посижу минут десять. Ноги не держат.

– И ещё так душно тут.

– Ничего, немного поработаем, потом выйдем подышать. Ведь мы сейчас почти около реки, только надо отыскать ближайший путь.

– В крайнем случае, попробуем прокопать, тут должен быть очень тонкий слой.

– Судя по карте – вполне возможно…

– А смотрите, вон стела, вся в клинописных знаках, она похожа на дверь. И даже как будто закрывает вход… видите, за ней словно арка.

Профессор с усилием встал, надел очки. Множество мелких значков… но сходу расшифровать невозможно, опять-таки, поверхность повреждена, местами в трещинах и сколах…

А под клинописью сохранился рисунок – точнее, последовательный рассказ в барельефах. Мышь в длинном ассирийском одеянии толкает двумя лапами дверь, у её ног лежит крылатый лев (очень маленький). Мышь входит в открывшееся пространство. Мышь лежит на спине, вытянув лапы вдоль тела.

– Она вошла и отдыхает…

– Или вошла и умерла. – Заметил Михаил Степанович.

Саша вздохнул:

– Сейчас обойдём. И правда, очень тут душно… сил нет…

Они шли осторожно, отмечая каждый поворот – знаками на стенах и на карте, фиксируя дорогу на видео. Снимки, сделанные в пещере, дошли (в какой-то момент Саша поймал, наконец, интернет), и теперь в институте смогут не только восторгаться и изумляться находке, но и геолоцировать нужную пещеру.

***

– Сейчас, судя по всему, она где-то за нами. – Сказал аспирант. – Мы-таки обошли ту дверь, не открывая.

– Не будем суеверными, Саша. Глупо.

– Это да. Но всё же…

Саша сунул руки в карманы, запрокинул голову.

– Даже не верится, да?

Михаил Степанович задумчиво кивнул.

– Хочется крикнуть на весь мир! И при этом такое странное чувство – как будто слишком много для одного человека.

– Для одного и не будет. Но ты прав, Саша. Это ведь… целый мир.

– Представляете, что сейчас начнётся?

– Ещё бы! – Профессор усмехнулся. – А пока мы можем просто постоять и молча порадоваться триумфу. Пока он только наш.

Саша кивнул, но тут же полез в телефон – что пишут? Интернета не было.

Река текла под склонившимися ивами, чистая и тихая. На жёлтом песке, покрытом сломанными веточками и сорванными ветром листками, не было ни единого следа. Другой берег оставался где-то там, спрятанный в слоистой дымке тумана. Они направились в сторону, где по карте находились туристические тропы. Предполагалось минут через двадцать выйти в относительно людные места… найти следы привалов… Но – шли уже почти час, а пейзаж не менялся, и свернуть было некуда. Тот же жёлтый берег, по которому не удавалось подняться – песок сыпался под ногами, река и туман… туман, тянувшийся над водой…

Шлёп-шлёп…

– Слышите, Михаил Степанович? Вёсла по воде… Здесь же и сплавы бывают.

– Да, подождём.

И действительно, через несколько минут они увидели лодку – длинную и пустую. Вёсла мерно работали без гребца… а, нет, вот и хозяин лодки. Крохотный, в рыбацком плаще защитного цвета, с капюшоном.

– Михаил Степанович… это… мышь!

Они стояли, ошарашенные, пока лодка причаливала к берегу, мягко приминая песок. Гребец повернулся к ним и протянул лапку ладонью вверх.

– Э… – Саша ничего не мог сказать.

Зато мышь вполне могла:

– Хотите на другой берег? Платите по денежке.

Молчание.

– Или будете идти вечно. Идти, идти, идти…

Они поверили. Не разумом, интуитивно почувствовали – правда.

– А куда вы нас повезёте? – Спросил Саша. Надо же было хоть что-то выяснить.

– Куда и всех. А тела ваши найдут в той пещере, ничего, не думайте об этом, это уже забота живых. Ну, плывём?

И к ним снова требовательно протянулась лапка. У Саши денег никаких не было. На предложение попробовать перевести с телефона мышь не отреагировала. У профессора отыскалась мелочь, и он заплатил две монеты за себя и Сашу.

Деньги канули в широкий и, похоже, вообще бездонный карман. Маленькая фигурка кивком указала на лодку.

Саша и Михаил Степанович поочередно шагнули, качнув судёнышко. Мышь взялась за весла.

И они поплыли в туман…

Лешуков Александр

"***"

Тема «Кто стучится в дверь ко мне?»

Той ночью было слишком много кофе. Слишком много. С другой стороны, что значит — слишком? Кто вообще пьёт кофе по ночам? Кроме охранников и дальнобойщиков? Последним, кстати, я бы не рекомендовал — то, что продают на трассе и в забегаловках возле неё к кофе имеет не больше отношения, чем этот набор фраз к высокой литературе. Так о чём я? Ах, да — кофе…

Его в ту ночь и правда было слишком много: я прикончил литровый кофейник и поставил греться ещё один пузатый чайник воды. Мне не писалось. Не было ни капли вдохновения, а дедлайн для сборника рассказов уже буквально стучался в двери. Кстати, про стук — именно из-за него я и решил, что перебрал с кофе. Уже несколько раз открывал дверь и выходил на лестничную клетку. Конечно, там никогда никого не было. Я бы решил, что это проделки соседских детишек, да только соседей у меня не было: две из трёх квартир на этаже принадлежали одиноким старушкам, преспокойно и тихо отправившимся в мир иной, а родственники либо не нашли покупателя (в наше неспокойное время это неудивительно), либо ещё не вступили в права наследования; сосед этажом ниже уже давно съехал, а квартиру сдавал, но вот уже полгода нет новых жильцов; а этажом выше может быть кто-то и живёт, но я его не слышу и не вижу — затворник, похоже, или призрак. Ни тому, ни другому исходу не удивлюсь — ад давно пуст, все бесы здесь. Но кто же тогда стучит?

Оставленный на огне чайник пронзительно засвистел и свист этот вернул меня к реальности. Я залил кипятком свежемолотый кофе, подождал, пока настоится напиток и наполнил чуть горьковатой на вкус тьмой белоснежный фарфор чашки. Бросив всё это — не забыв и про чайник с кипятком — на поднос, я осторожно переместился в свой кабинет, некогда исправно служивший моей детской. Только-только поставив поднос на стол, я снова услышал этот противный стук. Уже в ярости выбежал в коридор, распахнул дверь, ожидаемо никого за ней не увидел и, не успев закрыть, снова услышал треклятый стук! Я с силой захлопнул дверь и, бормоча что-то себе под нос, вернулся в кабинет.

Сев за стол, и пригубив своё чёрное золото, я постарался сосредоточиться на работе. Дело, впрочем, не шло дальше первой фразы: «Была тёмная ночь...». Слова не шли, кофе — мой личный опиум — не помогал. Да ещё этот дьявольски требовательный, навязчивый стук! Прислушавшись, пытаясь определить источник звука, я понял то, что отказывался принимать рассудком — стук был не снаружи, он раздавался внутри моей головы, и с каждой секундой становился всё сильнее, настойчивее. Как будто мой череп был яйцом, и заключённой в нём птице пришла пора вырваться на волю.

Острие копья пробило моё темя изнутри. Я чувствовал, как рвётся плоть, трещат, раздвигаясь, кости черепа, крошится, словно скорлупа, его свод, а из ширящегося проёма появляется сначала копьё, за ним — тонкая, хрупкая женская рука в бронзовом наруче, вторая, цепляющаяся за неровные края дыры, я кричу, но с обескровленных губ не срывается ни звука. Рука с копьём тянется к потолку, вторая сжимается в локте, распрямляется как пружина, и из проёма появляется миловидная женская головка в сверкающем шлеме с высоким гребнем. Опираясь на то, что некогда было моим лицом, пришелица в несколько приёмов выталкивает себя из моей разбитой головы и грациозным движением спрыгивает на пол. Она подходит ко мне, шепчет: «Извини, по-другому — никак», целует, раздвигая языком безжизненные губы, проводит невооружённой рукой над тем, что — вольно или невольно — стало её лоном и уходит, не оставляя и следа собственного присутствия. Магическим образом срастаются кости, связываются жилы, рану затягивает новая, нежная — дотронься — порвётся — кожа, а кофе ещё даже не успел остыть.

Была тёмная ночь. Конец февраля.

Боле меня никто не беспокоил.

Лещева Елена

"***"

Тема «Путешествие по картинам»

В одном королевстве прошлых веков среди жителей шла легенда о Призрачном Художнике, чьи картины оживали и были мостами среди миров.

— Никто не видел его лица, но его приключения сохранились до наших дней, — говорил седовласый Старец своему внуку, мальчишка ел жареную лепешку и внимательно слушал.

— Деда, деда, расскажи, — умолял он. – Инфересно ощень…

— Жуй спокойно, Айлунь, я все тебе расскажу

«Один юный мастер повстречал загадочного Старца. И тот ему поведал историю о Призрачном Художнике, ими могли становиться лишь единицы, те, кто способен читать души людей и видеть незримую красоту в мелочах.

Юнец лишь улыбнулся, но помог Старцу добраться до дома. Наградой за доброту было белое чистое полотно.

— Рисуй свои мечты, впредь холст и краски – твоя сила, — сказал седовласый и закрыл глаза.

Юноша не мог поверить в слова, но год сменялся следующим, и однажды к нему пришла маленькая девочка и попросила нарисовать безбрежный океан. Она мечтала увидеть волны и шторм, почувствовать дыхание моря, увидеть их обитателей.

***

На картине был бескрайний океан в лучах закатного солнца, маленькая девочка радостно хлопала в ладоши. Юноша внимательно взглянул на свое творение, коснувшись рукой холста, он почувствовал легкое голокружение и закрыл глаза, открыв их, увидел волны, которые смывали песок с берега, и солнце, будто оранжевый диск, уходило за горизонт.

«Рисуй свои мечты, впредь холст и краски – твоя сила», — вспомнил он слова Старца.

— Какая красотища, — он услышал голос девочки, она побежала к морю, присев на корточки, разглядывала прозрачное дно. – Смотри!

Художник подошел к ней и коснулся рукой глади, сквозь легкую зыбь он увидел золотых рыб, морского конька, каждая деталь была прорисована. Это место хранило тайны…Девочка сидела рядом и весело плескалась в воде, намочив легкое платье. Неожиданно она остановилась.

— Что случилось? – Юноша выпрямился, чтобы разглядеть то место, куда показывала девочка. Золотые облака смешались с закатным солнцем, давая простор для черного звездного неба. Вдалеке они увидели утонувший корабль, обросший водорослями и кораллами. Звезды купались в море, тишина заполнила весь воздух. Корабль хранил истории давно забытых моряков, их мечты и желания.

— Со’Линь, — голос нежный, ласкающий сами волны, пробирался сквозь тишину.

Художник обернулся, на воде стала появляться рябь, а потом он узнал любимые черты, слезы навернулись на его глаза, коснувшись, очертание стало оживать, и перед ними возникла девушка с черными, как крыло ворона, волосами. Ее глаза спелого миндаля смотрели на юношу.

— Ривена, как это возможно? Почему я здесь?

— Ты стал Призрачным Художником, с этого момента ты обладаешь великой силой, но никто не сможет запомнить твоего лица…

Романова Леона

«Мытарства Кощея»

Тема «Большая книга сказок. страница 582»

К полуночи в квартире все стихло. Ночник отбрасывал неяркие блики по стенам спальни. Большой серый кот, свернувшись калачиком, уютно устроился поверх стеганого одеяла. Только его маленькая хозяйка все время вертелась с боку на бок.

– Анютка, ты почему не спишь? – на пороге комнаты показалась бабушка девочки.

– Сама не знаю, – Анютка откинула одеяло и села на кровати, – Не спится.

– По ночам шныряет всякая нечисть и забирает маленьких девочек, которые не хотят спать, – бабушка поправила одеяло

– Какая нечисть? – заинтересовалась девочка.

–Так любая. Хоть Кощей Бессмертный, к примеру, –бабушка сделала страшные глаза.

– А зачем я Кощею? У него что, своих кощейских дел нет? –удивилась Анютка.

– Конечно же, есть, –вздохнула бабушка. Она уже поняла, что Анютку не так просто напугать.

–Бабушка, почитай сказку! – Анютка вытащила из-под подушки большую и толстую книгу. – Ну хотя бы одну страничку!

–Одну страничку? –хмыкнула бабушка. – И ты потом заснешь?

–Обещаю! –девочка положила голову на подушку и притворно закрыла глаза.

– По Кощея? Ну давай! –бабушка открыла книгу и зашелестела страницами. – Вот нашла. Страница 582.

Бабушка и внучка вскоре погрузились в таинственный мир.

Темные ели неслышно сомкнулись за Кощеем словно грозные стражники. Он шагнул вглубь леса. Тут же из -под ног со свистом выпорхнула неизвестная птица и, черкнув по щеке острым крылом, унеслась вверх. Кощей задрал голову: прямо на его глазах яркое летнее небо неожиданно превратилось в черное холодное полотно. Он сполз на корточки и закрыл голову руками: «Ну зачем я поперся в чужое царство? Может, и нет тут никакого яйца с иглой, а все это шутки Соловья Разбойника?»

В тот же момент Кощей ощутил на шее крепкую веревку, которая словно тяжелый удав, начала затягиваться петлей. Кто-то явно держал в руках иглу с жизнью Кощея да еще и насмехался над ним.

«Похоже это не шутки! – Кощей закряхтел и, нащупав под рукой старую корягу, стал подниматься, – Придется искать яйцо, да еще и злодея которой сотворил такое со мной!» Но коряга, хищно клацнув зубами, так впилась в руку Кощея, что тот взвыл сиреной и подскочил на месте словно мячик. Стряхнув ненавистную тварь с руки, Кощей рванул в чащу, не разбирая дороги.

Кощей мчался, а чей-то визгливый смех преследовал его, мелкие кустарники все время норовили сплестись и схватить Кощея за ноги.

Взошла луна и осветила полупрозрачным светом темную дорожку, по которой бежал Кощей. Впереди заблестело серебром большое озеро. Кощей залюбовавшись, остановился. И тут луна, сжавшись в белый шарик, скатилась с неба прямо в воду. Кощей вытаращив глаза, сделал шаг вперед. Неожиданно он обнаружил, что стоит на краю обрыва, а внизу посредине озера плавает большое светящееся яйцо.

Бабушка захлопнула книгу.

–Ну а дальше, дальше? Что там такое с Кощеем приключилось? – Анютка заерзала под одеялом.

– А это уже завтра будет следующая страница под номером 583.