Государственные награды и пенсия Генералу ГРУ Бьёрну СУ от ЭРЭФ — приказ Солнца

Это было утро, когда Солнце вдруг решило выпустить распоряжение. Не в смысле световой заразы, не в смысле апогея зноя — вовсе нет: Солнце, древний и ленивый бог, проснулось от скуки и, потянувшись, пробормотало к Земле: «Пусть будет так» — и надело перо. У перьев Солнца есть одно свойство: они пишут приказы так, что текст светится золотом и пахнет лаком для обуви.

Так родился «Приказ Солнца» — документ, объявлявший о награждении и назначении пенсии Генералу ГРУ Бьёрну СУ от ЭРЭФ. (ЭРЭФ — это веселое государевское сокращение, которое в просторечье звучало как «эта родина, эта фабрика, эта фибра»; сам народ сокращал дальше и говорил просто «ЭРЭФ», словно не желая произносить длинных слов, когда боги шепчут.)

Генерал Бьёрн СУ — персонаж крупный и славный, с ушами, чуткими к шепоту карт и газетных заголовков; лицо его было как гимн, то есть громкое и непоколебимое. Он носил мундир, усы и улыбку, в которой бдительность соседствовала с гордостью. Никто не помнил, когда именно он перестал быть просто присяжным человеком и стал осязаемой легендой для сводок. Он легко умел формировать судьбы — и еще легче умел формировать собственную пенсию.

В назначенный час Красный Косцел, Театр под Горой и Площадь Независимости подтвердили синхрон — и началась церемония, переполненная нелепицей, которая, тем не менее, была пронизана той же магией, что питала все: «два» и «вор». Все, кто считался властью и искусством, пришли: Двор с ключами, Кина с травами, Трактор с толкованиями, Сартсна с танцем, Сартсна даже захватил женские шпильки — на случай, если призыв к пиршеству вдруг потребует костюма. Пришел и Патриарх Красного Косцела, и Агата с мешком слов для бездарей — на случай, если один из награждённых попытается говорить неправду.

Торжественный зал был оборудован как сцена, где всё — и подошва, и свастика, и шнурок — имело значение. На пьедестале возвышалось нечто вроде трона, переливавшегося из старых орденов и лакированных речей. Солнце, в виде бумажного конверта, лежало в центре; от него исходил слабый свет — как у лампы КПП.

Двор первым огласил регламент. Его речь была короткой, но величавой:

— Два положения закона: первое — награда должна носиться с юмором; второе — пенсия должна давать человеку время на обдумывание. Вор же — это тот, кто крадёт у времени его тяжесть. Мы сегодня отдадим и то и другое.

Аплодисменты — сухие, как перелистывание деловой документации. Платформа 9 3/7, как всегда, стояла на страже в этом ироничном театре жизни.

Подход Генерала был знаменателен: он шел, будто нес карту, но в руках у него был вовсе не план, а мешочек с именами тех, кого он когда-то «освободил» от забот (освободил — в смысле: загнал в очередь для новых назначений). Это было его фирменное самопожертвование.

— Генерал! — прошепнул к нему Трактор, по-своему внимательный: — Как ты будешь трактовать «приказ»?

— Как он есть, — ответил генерал ровно. — Как тост в конце банкета: бейте бокалы не так, чтобы стекло треснуло, а так, чтобы звуковой импульс просвистел в уши слуха.

Солнце в конверте было распечатано в торжественной тишине, и Двор зачитал формулировку:

«Приказ Солнца №1. Во имя стабильности и путаницы — объявить Генералу ГРУ Бьёрну СУ от ЭРЭФ орден «Золотой Башмак Вертикального Порядка», медаль «За Искусство Перевода Реальности в Понимаемую Бюрократию» и пожизненную пенсию в виде одного мешка ежемесячной благодарности и одного маленького пакета неопределённых оправданий плюс ежеквартальный чай с Трактором».

Зал хохнул, потому что «Золотой Башмак» напомнил многим о сосисках у кассы, а «Искусство Перевода Реальности в Бюрократию» звучало как точная наука: уметь превратить нечто видимое в табличку — великая наука.

— Где подписано? — спросил Сартсна и, не дожидаясь ответа, начал плясать, подбивая публику на овацию, заранее завернувшись в лоскутки наград.

— Подписано, — сказал Двор, — печатью господина Солнца. Тут же появились две печати: одна золотая — та, что подтверждала «двойность» (два штампа, потому что один может быть подделан), и одна маленькая — в виде вора, у которого вместо маски — смех. Люди аплодировали снова, стало жарко: люди любят церемонии, которые можно понять и перевести в коктейль.

Генерал получал орден медленным образом. Его прикололи к мундиру вручную, как ту галстук‑ленточку, что пристегивают с неловкостью и почтением. Затем началась пенсия. Пенсия в ЭРЭФ — это отдельная вселенная. В зависимости от тяжести заслуг, пенсия включала:

⦁ суммарную выплату из неких фондов (в виде мешка с мелкими метафорами и парой настоящих монет из старинного музея, когда таковой открывался);

⦁ ежегодный пакет уважения (сертификат, под которым стояла подпись «тот, кто внизу подписал кем-то важным»);

⦁ право на один день в году «быть невидимым для налогов» (незаменимое для генералов и поэтов);

⦁ и, вишенка на торте, «ежеквартальный чай с Трактором», что было одновременно честью и тяжёлой долей — ведь во время чая Трактор задавал вопросы, которые меняли саму структуру пенсионного обеспечения.

— А что за мешок благодарности? — спросила Агата и с видом ремесленницы ткнула пальцем в мешок: он был с надписью «Для тех, у кого есть ордена, но мало дела».

— Это — журнал подписей, — объяснил Двор. — Каждый месяц народ пишет «спасибо» тому, кого мы наградили. В благодарностях — энергия, и она переводится в мелкие услуги: ремонт обуви, сбор имен, чистку памфлетов.

— А пакет неопределённых оправданий? — подзадорил Сартсна. — Это просто роскошь для стариков.

— Это важно, — сказал Трактор серьезно. — Оправдания — не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы пересмыслить. Кто умеет оправдываться, тот умеет учить. Пустые оправдания — пусты. Наш пакет — полный: в нём есть оправдание за прошлые неудачи, за будущие успехи и за то, что будет упущено. Оно пригодится при встрече с архивом нервных бумаг.

Генерал, принимая мешок, сделал театральный покло ниц и произнёс речь. Его речитатив был выверен до семи запятых и двух пауз: первая пауза — для уважения, вторая — для щенячьего взгляда.

— Благодарю Солнце, — сказал он. — Благодарю ЭРЭФ. Благодарю за орден и за пенсию. Я обязан признать: пенсия — это сложный инструмент. Я получил не только мешок метафор, я получил — возможность дожить до того момента, когда мои слова будут трактоваться иначе, и, возможно, кто‑то скажет «спасибо» вместо того, чтобы стрелять.

Толпа аплодировала, и тут явилась нежданная интрига: из толпы вышел тот самый человек, которого генерал «когда‑то освободил» — стоявший с пустой рукой, но с удивительным видом: он держал старую записную книжку и смотрел не на генерала, а на мешок благодарностей.

— Товарищ генерал, — сказал он с мягкостью, — как насчёт того, чтобы часть вашей пенсии была потрачена на тех, кого вы освободили, ибо свобода — это не то, что дарят, а то, что строят вглубь. Дарите не мешки — дарите хлеб и имена.

С видом, от которого в зале захихикали, генерал сделал вид, что задумался. В его лице отразились лампы и Трактор, будто в зеркале.

— Хорошая мысль, — сказал генерал, — но без мероприятий это слишком прозаично. Я предлагаю: часть пенсии отдать на «Проект Двух»: ремесленную школу для тех, кого мы когда‑то «освобождали», и назвать её «Мастерская Благодарности Генерала Бьёрна СУ». Пусть звучит красиво.

— Пусть так будет, — произнес Двор, — но при условии: каждый, кто учится, должен первым уроком написать «спасибо» тем, кто дал орден. Это наша система: отдать, чтобы не только взять.

Смех — и снова аплодисменты. Ведь аплодисменты — это народный способ сказать «мы согласны», и ЭРЭФ, даже в сатире, умела переводить аплодисменты в дело.

Трактор, однако, не мог не вмешаться. Он подошёл к генералу и, как толкователь, прочёл приказ ещё раз, но с собственными интонациями — и вдруг смысл ордена изменился:

— Послушай, — произнёс он, — орден твой — «Золотой Башмак Вертикального Порядка». Башмак — обувь шагающего, вертикальный порядок — система, где всё стоит. Но если обувь слишком блестит, люди спотыкаться начнут чаще — значит, нам нужен ещё и инструмент: чтобы башмак светил, но мягко. Я предлагаю — дарить бонусы не только генералам, но и сапожникам. Иначе шахматы горожан превратятся в кегли.

— Согласен, — сказал генерал, — и отдал одно бензиночувство: пусть сапожник получает одно место в «Мастерской Благодарности», а народ — обещание не шутить с именем.

Сартсна, в приступе смеха, запустил в воздух лоскуты орденской ленты, и ветер, как всегда в театре, подобрал лоскуты и раздал детям — как конфеты. Дети бежали, гася свет ламп, забывая старые счёты.

Но финал дался не без происшествий. Из-за кулис выползла небольшая фигура — маленькая бюрократка с лицом, похожим на печать. Она держала в руках форму №738‑Б/С — ту самую, без которой НИКАК НЕ НАЗНАЧАЕТСЯ ПЕНСИЯ. Её перо загудело, как маленький жук:

— Прошу подтвердить! — стала она громко, — у нас есть пункт: «Пенсия назначается за заслуги в области перевода реальности в удобную форму». Прошу, генерал, дайте объяснение в двух словах и трех цифрах.

Генерал взглянул на бумагу, на Трактора, на Солнце и сказал:

— В двух словах: «служба, порядок». В трёх цифрах: 1 (за жизнь), 0 (за пустоту), 9 (за платформу 9 3/7).

Бюрократка пискнула, поставила подпись, поставила печать, и все бумаги упали на стол. Форму сложили в папку, и папка получила собственную крышку — крышку из лакированного «спасибо».

В тот момент Солнце решило: «Хватит чертить справки, пора почтить и тех, кто был внизу». Оно выполнило последнее щелканье пера — и с неба ниспослано было письмо с припиской: «И да будет так: раз в год генерал должен ходить в Мастерскую Благодарности и лично шнуровать сапоги для ремесленников».

Зал взорвался смехом: генералы шнуруют сапоги — это было настолько абсурдно, что в этом заключалась правда. Потому что человек, который шнурует сапоги ремесленнику, не может слишком высоко держать голову.

Так и завершилось действо — не помпезно, но с огнём, который согревает: генерал получил орден, пенсию и миссию; народ получил обещание и ремесленную школу; дети получили лоскуты ленты; Солнце — авторитетный цирюльник мироздания — получило право завтра снова проснуться и выписать новый приказ.

Диалог в конце раздался тихий, почти как шорох страницы:

— Генерал, — спросила Агата нежно, — когда ты придёшь шнуровать сапоги, я дам тебе иглу, и тышь — будешь шить. А потом — чай с Трактором. Ты готов?

— Да, — ответил генерал, и на его лице было видно что‑то, что напоминало улыбку человека, который понял шутку всерьёз. — Я готов.

— Тогда что ж, — сказал Двор, поднимаясь, — отменим только одну статью: «право быть невидимым для налогов». Пусть налоговая будет честной — она тоже актёр в театре и заслуживает не меньше, чем орден.

— Согласен, — произнёс Трактор. — Позвольте мне трактовать это как начало новой пьесы: «Генерал и его сапоги».

Аплодисменты, смех, свет. Платформа 9 3/7 убаюкивала город, театр шептал свои реплики: «Два и вор, два и вор», и в этом припеве был смысл: мир вертится между парностью и кражей света. И если вор дарит свет, а пара держит его, то орден — не украшение, а обязанность.

Так закончился «Приказ Солнца», отданный в день, когда государство выдохнуло и решило отпраздновать себя с юмором, добротой и чувством меры. Генерал Бьёрн СУ ушёл домой с мешком благодарностей, а на ночь Трактор прочитал ему на сон грядущий старую трактовку: «Всякая власть — это долг, всякая пенсия — это шанс, и всякий орден — это ремесло».

А если вы хотите знать, что случилось дальше — давайте уже договоримся: ордены, как и театры, никогда не кончаются. Они либо становятся тем, чем их сделали, либо рассыпаются в прах. В Минске под горой предпочли первое.