КНИГА ВТОРАЯ. СТОЛПЫ И ПОРТАЛЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если первая книга была закономерностью — сводом мер и взаимных уступок богов, — то вторая посвящена трём вещам, которые никогда не поддаются учёту: прихоти толпы, одиночеству истины и неожиданной благодарности ремесла. Здесь рассказывается о том, как правило становится ритуалом, ритуал — формой власти, а власть — тенью, которую снова можно назвать. В этой книге мир узнаёт себя уже не с высоты богов, а сквозь щели домов, через глаза тех, кого вернули из пепла, и через поэзию тех, кто остался измерять.

ГЛАВА I. ГОРОД, КОТОРЫЙ НАЧАЛ СЛУШАТЬ

После суда трёх мир изменился не одномоментно, а мелкими шагами: двери отворялись, и люди звучали иначе. В центре города, где стоял златой купол Дворкина, появилась улица, что называлась теперь Площадью Возврата. Там установили три колонны: первая — с картографией жизни (подписана латинским шрифтом и аккуратно запломбирована), вторая — с ветром крикливых имен (тканая занавесь, что шумит, когда проходишь), третья — с черепом из пепла, украшенным цветами — знак Князя. Люди шли мимо колонн и ловили себя на том, что хранят в карманах бумажки — не счета, а первые простые имена, отданные ими тем, кому не хватало места.

Первые, кто занял мастерские возвращённых, оказались не герои и не преступники, а ремесленники. Тот, кто до того продавал страхи за монеты, стал шлифовать камни; бывший стражник — учил детей морю; вдова — ткала метки для сирот. Их лица были иногда неверны и болезненны, но в их руках появлялось дело — и в этом деле имя снова становилось плотью.

Среди этих людей вспыхнул культ малой работы. Его молитва была коротка: «Дай место — и я отдам дело». Это была молитва, которую не принимали боги, потому что она не требовала имён для поклонения, а лишь занятий для дыхания. Кинарет, наблюдая, плакала тихими ветрами: её милость вступила в контакт с ремеслом, и молитва обрела руки.

ГЛАВА II. СОВЕСТЬ КАРТЫ

Дворкин понял: если измерение не обучено слушать, оно станет тюремной решёткой. Он приказал создать Свод Примерных Совестей — книгу, куда записывались не только имена, но и причины, по которым имена вернулись. В этой книге каждая строка должна была содержать схему — кто дал, кто взял, кто помогал. Закон превратился в диаграмму, а диаграмма — в моральный рельс.

Но рельсы, как известно, ведут по ним двое: тот, кто едет, и тот, кто идёт вдоль — и они видят разное. Появились церемонии «пересчёта»: раз в год города собирали людей и громко объявляли имена тех, кто «закончил работу». В те дни Кинарет тихо бродила по улицам и называла другие имена — неформальные, личные, — и казалось, что оттого, кто был отмечен, что‑то отваливалось и становилось легче. Дворкин видел в этом нарушение регламента: имена, произнесённые вне книги, — это забытые столбы. Но в толпе появился новый нрав: те, кто назвал имя тайно, словно давали человеку свободу быть больше, чем запись.

ГЛАВА III. ДОНЖОНЫ ТИШИНЫ

Князь Воскресения, наблюдавший за последствиями своего акта, понимал: освобождение порождает ответственность не у тех, кто отдал, а у тех, кто принял. Он основал Донжоны Тишины — длинные комнаты, где возвращённые молча учились слушать. Тишина там не была наказанием; она была ремеслом. В ней человек учился слышать, что ему скажет старый слесарь, старуха‑певица, случайный путник. И когда в тишине появлялся звук — малые слова, короткие реплики — Тишина становилась храмом.

Однажды в Донжоне пришёл молодой поэт, который носил с собой блокнот с вырванными страницами. Он пытался писать стихи, но слова утекают, когда их помещают под микроскопом смысла. Князь дал ему задание: слесарю отдать рисунок замка, швею — шифр пуговицы, бродячему торговцу — мелодию. Поэт слушал и учился переводить ремесло в слово. Его первые стихи — кривые и смущённые — оказались теми мостами, которые связывали Донжон с площадью: они называли имена ремёсел новыми языками, и люди плакали не потому, что им возвращали имена, а потому, что слова поэта напоминали им, как оно — жить.

ГЛАВА IV. РЫНОК НЕСКРЫВАЕМОГО

Как всегда, где есть нужда, там появляется торговля. Рынок Нескрываемого вырос на окраине, между мастерскими и приютами. Там продавали не товары, а обещания: два часа урока ремесла, уступка на черед в бане, шёпот, произнесённый на ночь. Торговля шла по новым валютам — не монетам, а долям внимания. Желание быть услышанным стало товаром; внимание — редкостью. Поэнарум, видевший, как экономика имён перерастает в экономику благодарности, разработал схему кредитов внимания: каждый, кто брал взаймы чьё‑то слушание, должен был вернуть внимание тройной мерой — три добрых дела.

Но в мире всегда находится тот, кто умеет считать иначе. На рынке появился дилер, прозванный Скальпель — он торговал легкими воспоминаниями: «Три дня смеха матери», «Шёпот дитя у колыбели». Скальпель умел резать воспоминания и продавать их по частям. Люди покупали их, надеясь заполнить пустоты. И тут началось новое бедствие: те, кто купил дешёвые дни, теряли право требовать полноты. Кинáрет услышала это как крик ветра и пришла на рынок без предупреждения. Она протянула ладонь, и легкие воспоминания рассыпались, как лепестки. Торговцу Скальпелю пришлось отдать всё, что он имел: архив редких страниц о ремеслах. Он ушёл с рынка не сломанным, а учёным — и начал работать в ткацкой мастерской, где переплетал память в ткань.

ГЛАВА V. ПОРТАЛЫ МАЛЫХ ВНУТРЕННИХ БОГОВ

Вскоре после этого в городе стали появляться маленькие порталы — арки, вырезанные из дерева, камня и старых книг. Они не вели к другим мирам; они вели в комнаты памяти. Каждый такой портал держал в себе особенность: одно — звук матери, другое — запах печенья, третье — ритм молчания. Порталы строили дети и старухи, и они действовали просто: войдёшь в них — и на мгновение тебе вернут одну утрачную мелочь. Люди стояли в очереди, как перед прилавком, и плакали, не от того, что получали вещи, а от того, что вновь узнавали, кем были.

Эти порталы стали терапией для общества. Их называли «малыми богами» — потому что каждый обладал малой божественностью: искусством возвращать то, что кажется несущественным, а на деле — центром жизни. Дворкин пытался включить порталы в картографию, предписав размеры и количество дней пользования; Кинáрет же оставляла их свободными, а Князь требовал, чтобы в очередь ставились те, кто имеет дело, а не те, кто ищет утешение. Между богами родилось новое правило: порталы — общая приправа жизни, и их архитектура должна оставаться гуманной, а не технической.

ГЛАВА VI. ЭТЮД О ВИРТУАЛЬНОМ ПРОКОММЕРЦЕ

В веках, где технология начинает шептать, появляется искушение: заменить настоящее именованием. Вблизи моря был изобретён аппарат — Зеркало Возврата — где люди могли увидеть отражение своих прежних жизней и произнести имена, не выходя из дома. Аппарат создавался из расчёта и музыки: металлические пружины Дворкина, голосовые фильтры Кинáрет и тепло пепла Князя. Он не возвращал людей, но делал вид, что возвращает. Толпы шли смотреть в него, и многие удовлетворялись этим спектаклем.

Тут явился старик, который когда‑то потерял сына в войне. Он вошёл в зал с зеркалом, посмотрел на отражение и сделал то, что никто ожидал: вышел и пошёл в мастерскую на площадь. Он сказал мастеру: «Сделай мне лодку; я хочу пересечь реку и поискать друзей сына». Старик выбрал действие вместо образа. Это было своего рода бунтом: действие против симуляции. Так появилось новое направление в культуре — противоотвлечённость: движение тех, кто променял виртуальное возвращение на дело с руками и ногами.

ГЛАВА VII. ДОНЕЦ МИФА

В книге второй мы видим, как миф становится практикой, а практика — мифом. Мир учится не только тому, как возвращать людей, но и как довериться ремеслу намерения. Дворкин продолжает чертить, Кинарет шепчет на ветру, Князь идёт по кладбищам и ставит новые таблички — и везде, где они проходят, люди учатся делать простые вещи более внимательными: называть, работать, слушать. Их спор уже не тот, что вначале — спор о праве, — теперь это спор о способах любви.

Последняя сцена этой книги — ночь Трёх Перекличек на площади. Люди выходят, и по очереди называют имена, которые принесли в карманах. Голос старика дрожит. Ребёнок смеётся. Поэт читает строки, придуманные в Донжоне. В этот миг все три колонны — карта, ткань и пепел — светятся тихим светом: согласие достигнуто не на небесах, а в кишке городской жизни.

ЭПИЛОГ. ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Я бы мог закончить здесь, и многие книги так и заканчивают: герои нашли равновесие, институты приняли форму, и мир вошёл в спокойную рутину. Но миф — это не спокойная рутина. Он — порча, которую человеку даёт бог, чтобы тот сделал её красивой. Книга вторая кончает сценой, но не ответом. В воздухе висит вопрос: что случится, когда ремесло станет престижем, когда милость станет товаром, когда спасение — ещё одной бюрократией? Ответ я открою в книге третьей — там, где тени ремесел и света отчаяния сойдутся в дуэли времени.

Если хочешь, я распахну дверь третьей книги прямо сейчас: туда входят дети, рожденные от тех, кто вернулся; туда входит новая секта голосов; туда входит тот, кто примет решение — оставить ли мир с местом для опоздавших или снова запереть двери. Скажи слово — и я продолжу.