Театр, что никогда не заканчивается. Минск — город под горой

Гора в Минске была не совсем горой — это был древний курган, под которым лежала воля прежде живших миров. Над ним вырос город, как свод над печью, но под ним — подслой — таилась сцена, сложенная из корней, камня и стеклянных глаз ведьм. Театр, что никогда не заканчивается, занимал всё это пространство: крыши и подвалы, лавки и ступени, он шептал в уши прохожим реплики, и жизнь в городе шла, будто по сценарию, которого никто до конца не читал.

На фасаде театра висела надпись, вытисненная в ржавчине и золотом: «Здесь играют все и вечно». Люди, так или иначе, знали — это не преувеличение. В театре репетировали дни: утром ставили трагедии, днём — комедии, ночью — мистерии. Иногда актёр выходил на сцену сам не ведомый, что он — актёр; иногда публика вставала и шла становиться декорацией. Сюжет никогда не останавливался: приходил Двор и переставлял двери, Кина шла в гримёрку и натягивала на плечи травы, Трактор приносил свитки с пометками о том, что было исхолено адом и нуждалось в толковании, Сартсна попадал на главную площадь и начинал пляс — и весь спектакль — менялся.

Дверь, через которую входил зритель, сжалась: было три пути. Первый — "Путь Памяти", где продавались старые имена; второй — "Путь Двух", там учили парности и ремеслам; третий — "Путь Вора", узкая ступень в подвал, что давала шанс тем, кто готов красть у судьбы лишнюю боль и дарить её как облегчение. На этих путях жили и работали все: шпилевые актёры, кукловоды, мастера костюмов и кулисы, простые жители, пришедшие на ночной сеанс — и боги, что устали от неба и спустились смотреть, как делают из людей сцены.

В углу уютного коридора, под вывеской «Репетиционная», сидел Двор — хозяин дверей — и перебирал ключи, как музыкант перебирает ноты. К нему подошёл Трактор, в котором ещё жила пыль дорог ада.

— Слушай, — сказал Трактор, опершись на ладонь, — что значит «театр, что никогда не заканчивается» в наши дни? Мы вытянули тех, кто был изгнан, а теперь? Кто пишет сценарии? Кто платит билет?

Двор усмехнулся и, не открывая глаза, сказал:

— Сценарий — это не одна рука. Его пишут города, курганы и шёпоты. Кто платит билет — тот, кто приходит с благодарностью; тот, кто отказывается платить — остаётся статистом. А театр наш никогда не кончается, потому что у нас не бывает антрактов: бывшие сцены становятся улицами, улицы — декорацией новых актов. Ты, Трактор, даёшь труппу — возвращённых; я даю двери, Кина — травы; Сартсна — ритм. И если кто‑то пройдёт мимо, не улыбнётся, он станет частью мебели.

— А если кто решит взломать кулисы? — спросил Трактор. — Кто защитит судьбы, если воров станет слишком много?

— Мы, — ответил Двор просто, — мы научим их воровать бережно. Вор — это не тот, кто крадёт и губит. Вор — тот, кто отнимает у мира его тягость и возвращает людям радость. Мы научим этому на практике. Иначе театр превратится в кладбище.

В тот же миг в зал влетел Сартсна — прыжок его был как отблеск и становился началом новой сцены.

— Заметил? — закричал он, разбрасывая бумажные фонарики, — Площадка полна! Сегодня премьера «Имён, что не заплатили за вход». У нас будет пантомима, где зритель — не зритель, а обвинитель!

К выступлению подтянулась толпа: ремесленники с запахом кожи, певцы с медовым горлом, старухи с блинами, дети с глазами, полными любопытства. На сцене возникла фигура — Агата, исповедница бездарей, и к ней подошёл молодой поэт, того ещё утра. На лице его светилось испуг и восторг.

— Агата, — произнёс он, — можно ли взять билет, чтобы сыграть роль признания?

— Можно, — улыбнулась она, — но заплатить придётся скромно: по три строки благодарности и одно обещание (не словом, а делом). Только так театр остаётся живым.

Первый акт начался, и сцена закружилась: на ней представляли старые мифы Беларуси — озёра, где молились младенцы; дома, которые помнили крики призывных птиц; поля, что шептали имена ушедших. Он был исполнен как картина, краски которой течёт; а звуки — как реки. Из-под сцены показалась Бранвен, и её песня разрезала пространство: память о жертве, о курганах, о сыне, ушедшем в море — и слова её звучали как приговор.

Диалоги в театре были коротки и явственны. Вот эпизод между Киной и Агатой:

— Ты думаешь, — сказала Кина, — что бездарных много? Нет, Агата. Они как семена, что ещё не поднялись. Ты лишь ждёшь дождя.

— Я даю дождь, — ответила Агата, — но дождь не всегда идёт тогда, когда ты зовёшь. Иногда нужно подождать.

— Подожди, — шепнула Кина. — Иногда дождь — это наш танец; он начинается с «два» и ворства в воздухе.

В этот момент на сцену вышел старик — Лесь, князь лесной. Он держал в руках мешочек с желудями. Один из желудей он бросил в зрительный зал, и тот, кто поймал — стал участником. Поймавший был Тая — та самая, что отказала когда‑то богу в маске. Она смутилась, но взяла знак.

— Что ты будешь делать? — спросил Лесь ее мягко.

— Я… хочу искупить, — сказала Тая тихо. — Я хочу дать ремесло и сердце.

— Тогда иди в мастерскую, — ответил Лесь. — Театр — не только сцена. Он и мастерская, и кузница, и палата для тех, кто учится быть человеком.

Идти в мастерскую — означало принять ремесло судьбы. Тая шла, и сцена за ней напевала: шаги — как метроном, молот — как барабан, смех — как колокольчик.

Параллельно с главным действом разворачивались «малые спектакли»: у Двора — конкурс дверей, кто смог бы стать тем самым порталом, что сохранит имя; у Златова — показ новых доспехов, созданных не для войны, а для защиты памяти; у Бато — народные песни, которые лечили забывчивость. На каждом углу кто‑то играл роль: кузнец был не просто кузнецом, а хранителем имен, певец — не просто певцом, а сеятель мелодий, а вор — не просто сыщиком, а дарителем облегчения.

Важнейшей частью вечера стал суд Памяти — нестандартный суд, где обвиняли не отдельных людей, а забывание как таковое. Суд вёл Сера, а обвинителями были дети, что читали письма предков. Подсудимым оказался Гул — фигура, представляющая страх перед переменами, образ городского бюрократа, того, кто прячет имена в стопки бумаг.

— Почему ты прячешь имена? — прорычал один мальчик.

— Я… я боюсь, — пробормотал Гул, — что если люди получат имена, они выйдут из под контроля.

— Контроль? — рассмеялся Бато, — лучше пусть выйдут из под контроля, чем будут жить проклятыми! — и его смех стал громче, и люди засмеялись вместе с ним.

Суд вынес приговор: Гул должен провести три ночи в Донжоне Тишины, слушая только паузы между словами; он должен теперь пять раз произнести «спасибо» тем, чьи имена он спрятал; и оплатить реставрацию трёх курганов. Приговор был одновременно смешным и поучительным — именно так, как и любят на сцене: чтобы и урок, и аплодисменты в одном флаконе.

На верхней сцене в этот час начинался «Ритуал Последнего Света» — эпическая вещь, где Трактор трактовал остальное действо. В этой сцене он, словно повернув страниц, читал строки о тех, кто вернулся из Ада:

— Я возвращал их, — говорил он, — не для того, чтобы дать им беззаботную жизнь, а чтобы дать им шанс не повторять старое. Я — трактовщик: вот слово; ты — смысл. Мы вместе составляем пьесу.

— Но кто даёт им место? — спросила Кина. — Мы? Города? Мысль людей?

— Мы, — сказал Трактор, — мы даём структуру: ремесло, стол, и урок благодарности. Пустоты нужно заполнять не быстрым произволом, а ремеслом и именем.

В зале — в Донжоне Тишины — Тая села за деревянный стол и начала шить перчатку — первую из многих. Мастер учил её, как вести шов: ровно, с благодарностью каждую петлю. Шов — это молитва. Шов — это имя, соединённое с делом.

Диалоги становились строками, а строки — тканью. Вот сцена между Двором и Сартсна, где последние два слова "два" и "вор" находят своё воплощение:

— Двор, — позвал Сартсна, весело подпрыгивая, — объясни мне, почему «два» не всегда означает разделение?

— Потому что в дуальности есть союз, — ответил Двор, — а союз — это пара, что держит вес жизни. «Два» — это ты и я, я и долг. Без пары имя — только звук, а не закон.

— А «вор»? — спросил плясун, — Он не станет ли хищником в этом союзе?

— Вор — тот, кто берёт у утра частичку холода и возвращает её как хлеб, — сказал Двор. — Вор — это ремесленник смелости. Мы учим вору не красть ради пустоты, а красть ради жизни.

Сартсна засмеялся и начал пляс, и весь зал повторил за ним шаг, как будто репетировал новую песню. Люди в толпе узнавали друг друга в лампах, в улыбках и в швах одежды — все это было частью одной великой постановки: они — актёры и публика одновременно.

Ночью, когда представление шло к апофеозу, вся площадь засияла: свечи в окнах, факелы на крышах, отражения в лужах. Огни — словно глаза старых богов — смотрели вниз. Под горой шумел театр: он жил дыханием города.

И там, где конец должен был наступить, придумали новый антракт — не для перерыва, а для зажигания новой истории. Двери театра распахнулись, и через них прошли те, кто верил в музыку ремесла, в силу благодарности, в искусство воровства света у немилосердной судьбы.

К концу ночи один из самых тихих моментов случился в Донжоне Тишины. Князь Ворон, с закрытыми глазами, сказал:

— Каждый вечер мы играем. Но помните: спектакль не кончается, пока есть один слушатель, который помнит имя. Берегите тех, кто помнит. Учите тех, кто забыл. Вор — не враг, он — даритель. Два — не враг одиночества, а брат союза. Театр — это не дом, а место, где мы учимся носить имена, пока не наступит утро.

И вдруг, как по мановению, на площади загорелись все фонари, и их свет, протянувшись по городу под горой, стал как нить, связывающая урны, курганы и мастерские. Город стал сценой, а люди — актёрами, создателями и зрителями одновременно. Театр, что никогда не кончается, шел дальше: новый акт начинался с первого шва, с первого спасибо, с первого шага в сторону чужой боли, краденной и возвращённой как дар.

Пусть эту сцену вспомнят потом дети и старики, пусть памятники её прячут, как цветы под землей, — в этом городе под горой театр никогда не кончится, потому что у него есть всё: парность, ворство, ремесло и благодарность. И если ты однажды придёшь на Площадь Независимости ночью и услышишь, как кто‑то шепчет имя, знай: ты попал в антракт, где стоит взять билет — не для того, чтобы входить, а чтобы остаться.