Глава IV. Плечом к плечу

Дорожный стан Слейна Одноухого не имел никаких излишеств и удобств, впрочем, как и любой другой, где нет ни одной важной и богатой персоны, привыкшей к уюту и довольству во всем. Только самое необходимое: потрепанные лежаки, укрытые старыми полотнами, жаркий огонь костров, защищающие от лютых метелей каменные выступы и деревья да ближайший овраг, заменяющий нужник. А большего и не нужно тем, кто населял лагерь. Следопыты и охотники, клеймённые рабы, наёмные убийцы и прислужники подонков самых разных мастей, а ныне отступники давно привыкли быть в дороге, и эта стоянка являлась далеко не первой. И все-таки даже на привале среди снегов и диких лесов нашлось где и чем отмыться от крови, обработать раны и почистить одежды. Чем ближе подступала ночь, тем больше огней вспыхивало во временном убежище: зажигались небольшие факелы по периметру, возле редких палаток горели мелкие закрытые лампы. Люди Слейна по привычке по очереди делали обход, но невзирая на суровость и обеспокоенность на их лицах, самого беспокойства никто не ощущал. Постепенно разговоры и смех стали стихать, приготовленная пища была съедена, несколько сосудов с пойлом осушены, и оставалось готовиться к следующему дню, который не сулил ничего лёгкого и доброго. Кто-то поправлял и подбрасывал веток в костры, другие перед отходом ко сну проверяли животину, третьи же, завернувшись в грузные меха или тяжелые шерстяные накидки, завалились спать. И казалось здесь, в глухих заснеженных непроходимых чащах, погруженных в тревожное молчание, и где повсюду рыскала смертельная опасность в обличье хищных убийц, нет укрытия надежнее. Хальвард, успевший надраться, едва стоял на ногах, что, впрочем, не мешало ему слоняться туда-сюда и донимать новых знакомых странными разговорами. Однако его не гнали, а некоторые слушали в оба уха и даже соглашались с мудреными речами. Но когда язык окончательно перестал ворочаться, а ноги слушаться, колоброд без всякого стеснения забрался в палатку тех самых двух лучниц, что вертелись возле Стьёла, и устроился там на ночлег. Но никто не думал вправлять ему мозги и вышвыривать, а скорый храп только вызывал улыбку и у следопытов, и у наемников.

— Я, конечно, тоже люблю выпить, но этот жрец меня переплюнул, — подметил Тафлер, глядя на то, как Хальвард, прижимая к себе посох, вползает на четвереньках в палатку. — Ему бы не стоило налегать, а то так недолго самого себя растерять. Что же такого он запивает? Никто без причины не ищет утешения в пойле.

— Похоже на то. Но едва ли мы с тобой сможем сами догадаться, из-за чего. Но что бы это ни было, оно явно пожирает его изнутри, — в голосе наемницы звучало сожаление и понимание, но их явно было мало для помощи. — Пожирает и разрушает. Мы ничего не знаем о нём, но я не хочу терзать его раны пустыми расспросами. И все же мне жаль видеть Хальварда таким. Этот человек заслуживает лучшего… Заслуживает жить так, как хочет и без вечных клятв. Шингол как-то рассказывал мне, что быть последователем Высших — тяжкое бремя, особенно, если человек не выбирал сам такой путь. А Хальвард как раз из таких, иначе сейчас был бы не здесь, а среди подобных ему или еще где повыше.

— Пожалуй. Нас всех преследует прошлое, даже если оно давно превратилось в тлен. Тёмное, кровавое, жалкое или скорбное, от него не убежишь и не скроешься нигде, даже в лесных чащах, — задумчивый взор зеленых глаз Кирта устремился в темноту, заблудшую средь деревьев. — А наш бродяга тоже человек, и не важно, жрец он или еще кто, но я не слишком уверен, что вообще стоит копаться в его былой жизни. Неизвестно, что можно нарыть.

Илилла хмыкнула в ответ: в словах напарника было зерно. Каждый что-нибудь утаивал от других, хранил, бережно лелеял или же переживал снова и снова. Но если одним это приносило облегчение, то другим — лишь тягостную печаль или невыносимые страдания. И то, что нечто угнетало колоброда, несложно понять. Однако ни Мелон, ни Тафлер не были из тех людей, кто наделил себя правом цепляться за чужое и насильно тонкими нитями вытягивать его из чьих-то душ. Как и Стьёл. Ему, конечно же, хотелось многое знать о жреце-бродяге, чья судьба явно не баловала и отсыпала тому не столько благостных даров, сколько и плетей. Персона жреца в немилости вызывала неподдельный интерес к себе, как и то, чем она обладала: сила, чудаковатая мудрость и непростые тайные знания, которыми тот готов был поделиться с Одилом, став наставником на короткое время.

Сам же горе-воришка, впервые за долгое время почувствовавший себя не чужим, несмело разгуливал по лагерю и осматривался. Его забавляла и огорчала одновременно мысль, что здесь он будто был своим больше, чем в родной деревушке. Ему и прежде казалось, что их семья — нечто инородное в сплоченной общине Камышовой Заводи, словно уродливый гнойник на чистой коже, а после недавних событий это ощущение обратилось в непоколебимую уверенность. И теперь он все больше свыкался со своей неожиданной участью, постепенно принимая неизбежное, как говорил Хальвард. Разгуливающего по стоянке Стьёла следопыты пару раз предупредили не выходить далеко за её пределы в глухой час, даже если что-то услышит или увидит.

— Здесь безопасно, но вот тебе совет: не испытывай судьбу, мальчик, — с серьёзным видом предостерёг угрюмый и немолодой погонщик, видя, как парень осматривается и бродит у самой границы. — Может быть, ты такой же удачливый, как и мы, но лучше всегда быть начеку. Осторожность лишней не бывает.

Разумеется, Одил и не думал покидать лагерь, но предупреждению внял, заверив, что он не дурак соваться посреди ночи в чащу, да еще и в одиночку. Погонщик на это лишь ухмыльнулся, словно не поверил услышанному, однако наседать с назиданиями не стал, как и его соратники, и вернулся к своим делам. Горе-воришка пожал плечом и, усевшись возле навеса с лошадьми, достал из сумы, накинутой через плечо, несколько смятых листков и принялся выводить угольной палочкой букву за буквой. Осторожно, будто боялся написать совсем не то, что хотел. Грамоте он был обучен, как и счету, однако умениями обличать мысли в слова, подобно ученым или высокородным особам, не обладал. Однако это нисколько не огорчало, и ему хватало того, что мог увековечить в записях все, что видел и пережил. В Стьёле теплилась надежда, что однажды его записи попадут в какие-нибудь надежные руки, тому, кто найдет в них нечто полезное или даже важное. Он почесал ладонью зудящий шрам на щеке, каждый раз вспоминая, откуда он, и тут же поднял глаза, ощутив, как кто-то смотрит на него. В паре метрах от парня стоял один из щенков и, чуть приподняв нос, с сопением нюхал воздух. На миг ощетинившись, собака негромко тявкнула, но сразу же угомонился, после чего игриво виляя хвостом, припала к земле и подползла ближе к Одилу.

— Славный пёс, — он ласково потрепал щенка за загривок, — славный. Такой собаке самое место в богатом доме, а не в вечной дороге, среди грязи, но ты, похоже, доволен и счастлив, да? И наверняка ничего не боишься: ни бандитов, ни злодеев всяких, ни чудовищ или… призраков. Знаешь, как-то я видел их и не раз, и чуть было со страху не помер.

— Надо бояться не мёртвых, а живых, хотя и с усопшими стоит держать ухо востро — кто знает, чем они жили когда-то, что после себя оставили и за какие нити продолжают цепляться. Он здесь в безопасности, как и его братья. Его зовут Шторм. А ты ему понравился, даже удивительно, обычно мои питомцы не принимают чужаков.

Чуть в стороне от навеса стояла та самая девица, которая молча смотрела, когда пришлые вошли в лагерь, не сказала ни слова и не выпила ни одной кружки вместе со всеми на общем собрании. Она появилась так тихо, что Стьёл невольно вздрогнул от её голоса и тут же сконфузился, не зная, сколько времени за ним наблюдают. Незнакомка не выглядела грозной или высокомерной, скорее наоборот, спокойной и дружелюбной. Легкая тень беспокойства и робости лежала на фарфоровом, худом, но миловидном, с большими темно-карими глазами лице. Девушка обладала невысоким ростом, чуть выше Ронли, миниатюрная, почти хрупкая, подобно стеклянной статуэтке, из-за чего её можно принять за девчонку не больше тринадцати зим. Оголив такие же белоснежные руки, кои можно увидеть лишь у благородных особ, и убрав перчатки в карман, девица подозвала к себе щенка, протягивая ему лакомство в виде кусочка вяленого мяса. Она продолжала стоять там, где стояла, не сделала ни шагу, только присела на корточки.

— Прячешься? — от неё последовал странный вопрос, который привел горе-воришку в легкое замешательство. — Заметила, что ты пишешь что-то и, кажется, не очень хочешь, чтобы кто-нибудь увидел. Вот я и подумала...

— А, это! Нет… Не то что бы… Да, вообще ты права, не хочется, — парень смущенно улыбнулся и, скрутив пергаменты в трубку, убрал заметки с глаз долой.

— Ты бард или ученый? — в шелестящем и тихом голосе девушки послышалась заинтересованность. — Не похож ни на того, ни на другого.

- Нет, конечно, нет. Я бы и рад, да вот только не посчастливилось родиться и вырасти простаком. Правда, удача иногда все же улыбается, и кто знает, может, я и впрямь когда-нибудь стану кем-то значимым. Если богам будет угодно.

Девушка задумчиво хмыкнула. Она топталась на месте, и казалось, ей хотелось уйти и остаться одновременно. Шторм все время послушно лежал у ног хозяйки и неустанно смотрел на Одила. Однако спустя несколько минут щенок был отправлен к своим братьям, которые резвились у палаток, мешая охотникам.

- Слышала, на вас напали разбойники. Хорошо, что все остались целы, не всем везет так. Знаешь, что бы ни говорили Слейн и остальные, на этих землях опасно, весьма опасно. Они просто привыкли скрывать все за смехом и делать вид, будто наша общая цель — просто ребячество, и что нет никаких трудностей и смертельной угрозы. Только не выдавай, что я тебе такое о них сказала, они все мне, как братья и сестры, а близких не принято предавать, даже в пустяках.

— Даю слово держать язык за зубами, — Стьёл провел большим пальцем по губам. — Неужели им страшно? А так и не скажешь, — слова подбирались с трудом, но ему хотелось говорить и говорить, неважно что, лишь бы беседа не заканчивалась.

— Всем бывает страшно. Мне тоже...

— Но приходится притворяться, что не боишься, — подхватил парень, сам не ожидая от себя того.

— Пожалуй, ведь другого выбора-то нет, но и это не так уж и плохо, если подумать, — незнакомка наконец подошла ближе, завела руки за спину и прислонилась спиной к повозке. Склонив голову, она спрятала глаза и продолжила. — И куда же вы с друзьями направлялись? Вижу, что в дороге уже давно, а обычно люди, которые просто выбрались из дома, не выглядят так устало.

— Да я и сам уже не знаю, куда идём, — честно признался Одил, качнув головой и закусив нижнюю губу. — И похоже, наше странствие еще не окончено, раз мы здесь и строим новые планы. Вообще-то, у меня есть одно важное дело, почти предназначение, только все время сомневаюсь в нём… Или в себе… Я Стьёл, кстати. Стьёл Одил, — он вдруг встряхнулся и переменился, поймав себя на том, что начинает болтать лишнее и словно жаловаться на судьбу. Это его покоробило, а стоило представить, как сейчас жалко выглядит в глазах девушки, как тут же обдало волной презрения к самому себе.

- Знаю, — отозвалась владелица фениксовых псов. — А я Хея, одна из двух травниц. Младшая. Как обычный человек, я очень рада, что с вами все в порядке, это правда, но как целительница — нет. Со здоровыми и без того все ясно, а вот с раненными, неизлечимо больными или даже мёртвыми уже не так. Для таких, как я, именно они хорошая основа, тот самый камень, о который проще заточить свои знания.

— Мёртвыми? Разве мёртвым нужна помощь лекарей? Едва ли. Их тела только и остается, что придать огню или земле, даже самим мертвецам уже нет никакого дела, что станет с их безжизненной плотью.

- Думаешь? — нахмурилась Хея. — До того, как мы все станем тленом, наши тела продолжают чувствовать боль, как и наслаждение, как и все остальное, пусть оно и перестает дышать, а сердце биться.

Травница чуть ссутулилась и, пару раз покосившись на парня, потопала к своей палатке. Не прозвучало ни пожеланий доброй ночи, ни других слов, последовало одно задумчивое безмолвие. Тихое появление девушки, её странный интерес, чудной разговор — все показалось Стьёлу необычным, однако общество Хеи пришлось ему по душе. Невзирая на их мрачное знакомство и то, что оба приходились друг другу никем, просто чужаками, которые видели друг друга впервые и которых ничто не связывало, он почувствовал в ней ровню себе. Пусть на короткий миг, но это было, и необъяснимое ощущение давало надежду, что пребывание среди грозных незнакомцев окажется не столь тягостным и неуютным.

Ветер ощутимо усилился и теперь носился и завывал где-то наверху, путаясь в сцепившихся меж собой голых кронах. Изредка ледяные порывы вторгались на стоянку, поднимая снежные вихри, и трепали изношенные грубые полотна, укрывающие мелкие палатки и один единственный невысокий шатёр, под которым среди дорожного скарба и припасенного оружия нашлось место и вожаку. Здешние мужчины и женщины были равны, никто не ставил себя выше других, не считал хуже или лучше, однако к Одноухому каждый относился с большим уважением, ему доверяли так же, как самим себе, и потому оставляли под его надзором самое важное. Так было всегда, где бы их компания не останавливалась, и на сей раз порядок не изменился, не считая неожиданных гостей, которые своим появлением разбавили надоевшие всем рожи. Илилла, удостоверившись, что с колобродом полный порядок и он крепко храпит в палатке, быстро нашла общий язык с охотниками, особенно с Гресси. Обе были закаленной крови, умны и могли поделиться знаниями. Кирт же, чье присутствие вызывало острый интерес у собравшихся, нашел место в обществе Слейна. Из шатра вожака доносились громкие голоса, звон монет и крепкие словечки: бывший цепной пёс Наллена и наемник успели набраться, однако не настолько сильно, чтобы головы перестали ясно мыслили, а языки — заплетаться.

- Стало быть, ты вовсе не волк-одиночка и не отшельник, а настоящий предводитель. Но я никак не могу взять в толк, почему тогда был один в хижине? Почему засел там без поддержки? Закромщик явно был хорошо осведомлен, и эти игры в прятки мало помогли тебе, раз он сумел найти твое убежище. Явись туда не я, а кто-нибудь другой, то все могло закончиться намного хуже, и если бы не убили, то притащили к Наллену. А может, и к самим хозяевам или ещё куда.

— А все так и было, дружище. После твоего ночного визита я решил немедленно убраться из лачуги, но перед тем довелось принять еще несколько непрошеных гостей. Пришлось попотеть, чтобы избавиться от них, а кровавый обрубок вместо пальца только добавил сложности — держать оружие четырехпалой рукой не очень-то удобно, — Слейн оскалился и приподнял руку, лишенную большого пальца, и осмотрел её. — А что до моего не добровольного почти заточения в полном одиночестве, то тут яснее быть не может: я не хотел подставлять никого из своих. Потеря одного меня ничего бы не решила, а вот доберись ублюдки до других — и всё полетело бы в Бездну вместе со всеми нами. К тому же тогда было не время выступать и тягаться с более крупной рыбой. Не повезло мне, что обнаружили моё укрытие, но польза какая-никакая всё-таки была.

— Какая же?

- Я понял, что за мной, а значит и за остальными, до сих пор следят и не остановятся, пока не спровадят всех до единого на тот свет. Не зря чуял неладное. Только им невдомёк, что теперь нас больше, чем несколько лет назад, а старые обиды и счёты все еще имеют вес.

- И сколько вы собираетесь здесь оставаться? Без обид, но идея зачистить местные земли от падали звучит слишком… самонадеянно и глупо. Я, конечно, всегда только за то, чтобы вспороть парочку-другую ублюдков, но тягаться не с одним племенем и бандой… Сколько их тут, с десяток? А сколько еще за ними? Твоих людей в разы меньше, не хотелось, чтобы их поубавилось. Дело правое, но безумное.

— Признаю! — Одноухий распрямился и приподнял обе руки с раскрытыми ладонями. — Охота на них — не первое, что заботит, но выяснилось, что среди варваров и кровавых торгашей есть те, кто снюхался с Диадой. Их немного, но точно достаточно, чтобы выполнялись приказы. Не знаю, что твари задумали, зачем им понадобилось связываться с вольными кланами, но что-то тут явно нечисто.

— Хотите попортить планы хозяевам рынка? Бессмысленная трата времени, такими уловками и мелкой подставой их не возьмешь. Сколько лет они заправляют «Золотым мешком» и контролируют связи по всему Кордею, и еще никто не посмел вытащит их из тени на свет.

— Твоя правда. И потому начнем с малого, — лицо бывалого следопыта озарило пугающее ликование. — А что до стоянки, то завтра мы снимаемся. Есть важное дело, но о нём я расскажу позже, когда прибудем на место, если, конечно, ты со своими приятелями не передумал идти с нами.

— Разве я похож на того, кто легко отказывается от своих слов? Тем более, если судьба сама подкидывает возможность поквитаться, то глупо отступать, — заверил Тафлер. — Только головы стоит поберечь, да и остальные части тела тоже не помешают. Да, помнится, в нашу последнюю встречу ты был при обоих ушах. Кто так отделал?

- Один выродок решил, что мое ухо станет неплохим трофеем в его коллекции отрезанных и оторванных конечностей и кусков плоти каких-то других бедолаг. И отгрыз его. Вцепился так, что я подумал, мне придется распрощаться и с половиной рожи заодно. Кстати, откусил не за один раз. Зато теперь его обглоданные и растасканные диким зверьем кости валяются где-то там. Но кое-что от него самого я отправил небольшим, но очень красноречивым посланием его хозяевам. Все бы отдал, чтобы увидеть их морды, когда они получили… сообщение.

— Осторожно с желаниями, Слейн, сколько людей попались в их западню, а потом жалели или же просто расставались с жизнью.

— Только не я, — хрипло хохотнул Одноухий и тяжело выдохнул. — А если ты о том, что мы часто получаем желаемое в уродливом обличье, то это меня не пугает. Я и не такое пережил, знаю, о чем говорю.

- Его не так-то легко одолеть. Никому из обычных людей уж точно, — в шатёр вошла Гресси, одной рукой волоча за собой две скрученные и перетянутые веревкой волчьи шкуры, а второй держала кое-какую еду, — а Высшие… Да им плевать на нас! Смертные для них, что корова или свинья для человека. Какой им прок мериться силой с какими-то жалкими людишками, если заранее известно, чем все закончится. Но повеселиться они явно любят, и делают это охотно, а порой и слишком жадно. И кто мы такие, чтобы пытаться встать с ними вровень? Такого может хотеть только глупец или полный безумец, который в своей больной страсти может принести только разрушение и смерть, получи он вожделенное могущество.

— И все же с ним проще справиться, чем с женщиной, — Слейн перехватил ловчую и привлек к себе. Та мягко упала к нему на колени и сразу же одарила горячим поцелуем.

Гресси-Лин была отнюдь не наивной юной девой, не знающей коварства и жестокости мира, и смотрящей на всё сквозь туманную блаженную пелену. Не принадлежала она к высокородному дому, чьи наследницы, избалованные судьбой, отцом и слугами, никогда не видели ничего ужаснее, чем уколотый иглой собственный палец. Она не служила в храмах, не склоняла послушно голову у алтарей Высших, не делала подношений и не проводила ночи в молитвах. Её существование никогда не походило на спокойное течение ручья, а напоминало бурный и непредсказуемый поток непокорной реки, полной крутых поворотов и опасных камней. Каждый день с самого рождения для молодой женщины был ни чем иным, как выживанием, которое закалило настолько, что порой казалось, страх для неё стал не более, чем словом. Даже в мастерстве и знаниях она могла потягаться со своим вожаком. Решительная, умная, гордая. И все же метательница ножей уступала в зимах Одноухому, которому годилась в дочери. Глядя на них, Кирт вспомнил себя и Тейлу, то неравенство, что их разделяло, но которое не помешало чувствам взять верх. Только вот их история была совсем иной, нежели Лин и Слейна.

- А с этой женщиной, — следопыт коснулся жестких черных прядей Гресси и крепко обнял за талию, — не сладит сам Хозяин Бездны. Однажды мне посчастливилось встретиться с ней, и тогда я понял: без неё ничто не имеет смысла.

— Так и есть, — без всякого смущение отозвалась ловчая, потянувшись за винным мехом. — Там, откуда я родом, — она перевела взгляд на наемника, — все женщины и совсем еще девочки не промах и знают себе цену. Пригорье — место не для неженок.

— Пригорье? — переспросил Тафлер и задумался.

— Да. Вижу, что никогда не слыхал о нём. Оно далеко отсюда, в Дис-Шане, в диких дюнах, где когда-то жили древние песчаные кочевники. Там рождаются сильные духом, а если этого нет в крови, то ими становятся, и тяжелая жизнь всего лишь ограняет нас, как драгоценные камни. И мы отлично знаем, как управлять мужчинами. А ведь я спасла Слейна от него же самого. В нём сидит настоящий зверь, дикий и хищный, который способен сожрать даже не тех, кто рядом, а скорее самого себя, если вовремя не усмирить. Не знаю, сколько нам всем отмерено богами, но сколько бы ни осталось, это время мы проживем вместе.

- Она — самое ценное, что есть у меня. И теперь, когда каждый из нас находится на волосок от смерти, и никто не может предсказать, что ждет дальше, я вижу это яснее, чем прежде.

— Верно, — подтвердила ловчая, — и пока живы, будем думать о жизни и о том, что она нам подарила, — с игривой улыбкой она запустила руку под ворот Слейну.

Губы Кирта тронула печальная улыбка. Он мотнул головой и опустил глаза в пол — сейчас его присутствие было явно лишним. Наемник поправил накидку на плечах, хлопнул себя по колену ладонью и поднялся с лежака:

— Ну, кажется, мне пора на боковую. Тяжелый выдался денек.

— Можно подумать, в нашей жизни бывали другие, — отозвался Слейн, протягивая руку Кирту. — Рад нашей встрече, как и тому, что все мы теперь по одну сторону.

— Я тоже, — наемник ответил крепким братским хватом, после чего покинул шатёр.

С наступлением ночи леса накрыла очередная вьюга, седая, слепая, суровая, и все же уступающая белым буранам. В снежной завесе стоянка выглядела брошенной и похожей на мрачный призрак зловещего прошлого. Огни и костры потухли, не считая редких горящих фонарей в плотно закрытых палатках. И все же снаружи убежища, за пределами древних лесов, метель бушевала сильнее, лишь наполовину прорываясь в чащу. Еще недавно встревоженная животина притихла — старый погонщик вместе с помощником составили им компанию, дабы ретивые были спокойнее. Люди Слейна давно привыкли к капризам природы. Они мирились с дикой жарой, безумным промозглым ветром, лютым холоду и проливным дождям, которые не раз настигали в дороге. А странствовать им приходилось немало, особенно с приходом тяжелых времён. Прежде каждому из бывших клейменных наемных, чьи руки никогда уже не отмоются от чужой крови, на чьих плечах до последнего вздоха останется лежать груз черных деяний, приходилось путешествовать. Но теперь вся их жизнь превратилась в нескончаемое странствие, ибо от этого зависело существование. Никто не бежал от судьбы, нет, ведь она уже давно свершилась, но сдаваться ни один не спешил. Каждый знал, что ждет впереди, какая расплата, но они были вольны выбирать, каким путем идти и чем жертвовать, прежде чем все закончится. И никаких сожалений о грядущем.

К раннему часу, еще до восхода солнца, вьюга унялась и лагерь вновь ожил: соратники Одноухого принялись за привычные дела. Обход не заставил себя ждать, и несколько дозорных с горящими факелами по обыкновению прочесывали местность вблизи стоянки, невзирая на снежные заносы. Личная убежденность в отсутствии опасности для следопытов была лучшей гарантией, чем любая безрассудная уверенность или надежда, на которую никто из бывалых соглядатаев и разведчиков никогда не опирался. И даже зловещие байки, что служили недобрым предзнаменованием для варваров и служившие призрачным щитом для путников, не становились веской причиной для расслабленности. Неизвестно, кто мог еще сновать по округе, ибо не все поддавались суевериям и страхам, и вьюга для таких являлась надежным прикрытием.

Едва пробились предрассветные сумерки и начало светать, несколько человек начали подготавливать лошадей и повозку с санями, расчищать для них заносы к уходящей по оврагу тропе; кто-то налегке уже покинул стан, дабы разведать путь и дожидаться соратников на переходе. Шатры и палатки быстро свернули, как и прочие пожитки, коих имелось немало; лампы и палки для пламенников аккуратно завернули в тяжелые полотна для сохранности, и убрали к туго набитым крупным тюкам и ящикам с провизией. Лесное убежище шумело. Хальвард, вылезший из поваленной и просевшей под снегом палатки, кряхтел, кашлял и постоянно прикладывался к одной из бутылочек, что носил с собой. Вид колоброда был далёк от свежего после крепкого сна; его помятость и измученность, точно он провел полжизни запертый в пыльном склепе, послужил поводом для острот. Однако жрец нисколько не обижался на шутки в свою сторону, зная, что они справедливы. Он и сам готов был посмеяться над собой и тем, что не рассчитал собственных сил и махнул лишнего. Развалившись в повозке охотников, Хальвард непрерывно что-то говорил, давал какие-то советы и все время хрипел хватаясь за живот и голову. И его никто не трогал, позволив отойти от попойки. Амисанда вместе с Ронли и Бенардом стащили с подпорок то, что осталось от разделанных туш и привязали их к двум деревьям неподалеку от лагеря.

— Зачем они это делают? — нахмурился Стьёл, несколько раз отвлекаясь от сборов и бросая косой взгляд на троицу. — Не лучше забрать с собой, это же мясо, кости со шкурой тоже пригодились бы.

— А это, сынок, чтоб дикое зверье и прочая нечисть сбегалась сюда, а не шла за нами. У нас есть свои обычаи, и ни один не делается зря, — пояснил погонщик, подавая парню мешок за мешком. — Да и к чему нам тащить с собой сырятину! Не хватало все кровищей вымазать. Не, брат, так не пойдет. Мы хоть и зверобои, но все-таки не грязные мясники или торговцы, чтоб возить с собой туши.

Вскоре прогалина опустела, и напоминанием от пребывания на ней людей стали лишь сваленные в кучу ветви, кострища с треногами, бревна вокруг них, мясо, привязанное к деревьям, да множество следов, уводящих из леса. Все было так привычно, знакомо, каждый из группы знал, что и как делать, и любое действие выполнялось безотчетно. Даже мысли, что занимали головы людям Одноухого, походили друг на друга и на те, что возникали прежде, на других остановках. Живая колонна покинула каменные руины, вышла из чащи и теперь двигалась по открытому тракту близ Рассветного прибрежья — одиноких пустынных земель на самом краю провинции. В теплое время года на берегу Конгелата в этой стороне нередко собирались рыбаки и разные промысловики, а в большие летние праздники или при хорошем улове даже устраивались гулянья. Однако сейчас прибрежье дышало ледяным сиротливым морским дыханием и смотрело на путников ледяными глазами коварных вод и глухих краев. Как сказал Пивной Живот, это была самая безопасная дорога на сегодняшний день, и то, что вокруг ни души, только к лучшему.

Двое угрюмых мужиков, закутанных в черные меховые шубы и вооруженные тесаками, перекинулись парой слов со Слейном, после чего ускорили шаг. Вскоре они обогнали голову колонны и ушли далеко вперед, а еще через время и вовсе скрылись из виду.

— Только не говори, что позволил им наведаться в наше старое убежище. Ты же знаешь, как там теперь опасно, — недовольно заметила Гресси, хватая за плечо Слейна и останавливая его. — Мы же договаривались, разве нет?

— Не волнуйся, Лин, они знают что делают. Кому-то все равно рано или поздно пришло бы туда вернуться. Надеюсь, налетчики не нашли тайник. Не будь надобности, я бы даже не вспоминал о прежнем укрытии, но надо довести все до конца.

— Да, но не двоих же туда посылать, — вспыхнула ловчая. — Забыл, что случилось в прошлый раз? А ведь нас тогда было больше, чем двое.

— Они справятся. Успокойся, — вожак перехватил руку Лин и поцеловал её, обжигая горячим дыханием. — Если и сейчас ничего не выйдет, то будем ждать, пока лазутчикам не надоест сторожить развалины.

- Как по мне, так пусть все остается как есть. Мы ничего не потеряем, и там нет ничего важного, за что стоит лишаться головы. Учти, Слейн Одноухий: если с ними что-то случится, я прокляну тебя и тот день, когда мы встретились, уяснил? — грубо одернув руку, метательница ножей ткнула указательным пальцем в грудь предводителю. — И если боги решат, то придется заплатить кровью.

— Что это на неё нашло? — Кирт в недоумении посмотрел вслед ловчей.

— Ты об угрозах? Хм, они такие же зыбкие, как и все в этом мире, — небрежно отмахнулся Слейн, поморщившись. — Я много раз слышал от неё подобное, но она никогда не выполняла обещанное. Хотя не уверен, что и в этот раз будет так же. Те двое почти семья для Гресси. Они не родня друг другу, но из одной общины. Так уж вышло, и на её родине кровь не всегда перевешивает иные связи. Ты знаешь, что Диада давно накрепко сжилась с такими же подонками, но с другой стороны Кодрея? Насколько далеко и глубоко она запустила свои грязные щупальца? Так вот, однажды ублюдки наведались в Пригорье, устроили настоящую резню, а кого не убили забрали с собой. Само поселение их не интересовало и потому его сожгли, превратили в кучу угля, и то был не просто налёт, чтобы поживиться. Лин рассказывала, что их тогдашний верховод вместе с главным егерем и старшей сивиллой не сошлись во взглядах, не пожелали встать на колени. От них требовали покорности, хотели доить, как коров, и заставить принести бесчестную клятву, а когда этого не получили, решили взять силой то, что могли.

— И твоя краснокожая дикарка попала в руки Диады, как и её соплеменники?

- Она не дикарка. Своенравная, острая на язык и свободолюбивая, но не дикая. Её посадили на цепь вместе с другими, заставляли творить такое, от чего любой бы тронулся рассудком, но Диада просчиталась, как видишь, и теперь пришло время расплаты.

— И куда мы направляемся? Только не говори, что придется пересечь весь континент, чтобы добраться до укрытия.

— Скоро узнаете, — усмехнулся Слейн, поправляя капюшон и сумку на плече. — Место надежное, а главное, о нем знают только нужные и проверенные люди. Ты же с нами? Тогда доверься. Если все пройдет как надо, то очень скоро полетят головы, начиная с башки Наллена.

— И все вопросы потом, да? — кривая улыбка тронула губы Кирта.

— Да. Ничего не обещаю, но надеюсь, ожидания окупятся с лихвой. Не хочу трепаться раньше времени, но один не последний человек в моем окружении сообщил, что раздобыл важные сведения, которые перевесят чашу весов на нашу сторону.

— Мы идем в Мельничное Колесо, если тебе интересно, — неожиданно в разговор встрял Тениер, который все это время шагал позади и прислушивался. — Знаешь такое?

Стоило мальчишке поравняться с Тафлером, как тут же получил хорошую затрещину от Бенарда, который не дремал. Ему не нравилось, когда Тениер лез не в свое дело и открывал рот, когда не спрашивают. В своем время бывалому охотнику, когда он сам еще ничего не смыслил в жизни, пришлось заменить пареньку отца, который их бросил на произвол судьбы. Старый пьяница и игрок, коему не было дела ни до кого, кроме себя, даже женщину, что родила ему сыновей, он считал за кого угодно, только не за человека. А когда она померла, то первое и единственное, что сказал их папаша, было: «Загнулась — и хрен с ней, только мои деньги прожирала!» И больше он не вспоминал о матери собственных детей, на которых тоже плевал, а после и вовсе перестал признавать, все чаще называя их выродками и грязным семенем. И в один день его просто не стало. Он исчез, забрав с собой то немногое ценное, что имелось в доме. Бенард и едва научившийся ходить Тениер остались в разваливающейся халупе в безымянном захолустье совсем одни, без еды и денег. И старшему отпрыску пришлось выживать не только ради себя, но и ради брата. С годами он настолько свыкся с этой мыслью и примирился с нелегкой участью, принимая на себя все жестокие удары и жизненные повороты, что, спустя пятнадцать лет уже не мог позволить себе быть просто Бенардом. Слишком дорогой ценой далось выживание и ответственность за Тениера.

— Еще одно слово — и я тебе язык отрежу, — он взвалил на спину Тени здоровенный тюк с тряпьем. — Мало работы? Погоди, я тебя нагружу так, что света белого не увидишь, не то что поговорить с кем-то.

- Брось, Бен, оставь мальца, — Одноухий снисходительно улыбнулся, но тут же помрачнел и перевел взгляд на мальчишку. — Ну а тебе нужно больше слушать, а не говорить. Твой брат прав: не стоит чесать языком попусту, особенно в дороге и там, где кажется, что ничего не угрожает. Уши есть везде и у всего, как и глаза. Хочешь быть с нами, тогда учись помалкивать. Если бы никто из нас не следовал этому правилу, то каждый давно кормил собой червей.

Бенард кивнул вожаку в знак признательности. Однако в глубине души отлично понимал, что брат внемлет призыву ровно наполовину и только потому, что не хочет продолжать выполнять мелкую работенку. Его интерес ко всему был настолько велик, насколько велик и сам мир, который еще предстояло увидеть юнцу. И эта жажда росла. То, что он успел повидать в вылазках, в которые его начали брать совсем недавно, было лишь началом. Мельничное Колесо как раз стало одним из тех уголков, которое Тениер увидел первым после долгого прозябания в четырех стенах среди чужих лиц. Тафлер ободряюще похлопал мальчишку по плечу, но расспрашивать не стал. Хватало того, что скоро он и сам все увидит.