Глава V. Слепцы смотрят, глухие внимают (1.1) Скитальцы

От Расколотых склонов на северных границах до Гиблых водопадов у южных перевалов, от Чёрных озерных владений запада до сторожевых башен на востоке Нивер пребывал в покое. Нет, здесь не витал призрак запустения, траурной тоски, не обитал дух упадка и не хозяйничала леность, которая несла нищету и беспросветное уныние. В мелкой, но второй по значимости провинции севера, в давние времена бушевали собственные страсти, здесь помнили о тяжёлых днях, которые выпали на долю далеким предкам. И все же озёрные края, славившиеся богатыми рудниками и умельцами по части добычи добрых пород, что в прошлом, что в настоящем считались тихими и самыми безопасными землями. Так уж вышло, что Нивер никогда не прельщал подонков, а если таковые тут и находились, то надолго не задерживались — их быстро выпроваживали силой, либо они сами убирались прочь. Но сюда нередко перебирались и оседали в каком-нибудь городе или просто уютной деревне целыми семьями обычный люд, трудолюбивый и честный, а большинство из коренных жителей, чей род давно стал единым целым с провинцией, не представляли своей жизни нигде, кроме Нивера. Он был их частью, а они — его. На безмятежных просторах находилось пристанище всем, кто желал спокойно встретить старость или обзавестись хозяйством, или заняться делом по душе — просто жить. О людях здешних владений хоть и ходила молва, как об очень упрямых, однако упрямство, порой чрезмерная серьёзность и угрюмость нисколько не преуменьшала их гостеприимства и добросердечия. В Нивере процветало кузнечное ремесло, здесь уважали повелителей огня и железа — как их самих прозвали местные, — ведь те и впрямь хорошо знали свое дело. И в добавок к умениям они нередко обладали недюжинной силой и выносливостью. Молотобойцы были в почете, и те, у кого имелись сыновья, считали за честь, если их отпрыски попадут в подмастерья к какому-нибудь кузнецу. В годы давно ушедшей эпохи кровавых противостояний в местные кузни больше, чем в иные на всем Кордее, поступало огромное количество заказов на ковку оружия. И их было настолько много, что люди едва справлялись, но трудились почти без отдыха. Груженые первосортной и отменно заточенной сталью обозы отбывали из городов и ремесленных поселений постоянно, пока, наконец, с переломом событий и пришедшему свету на смену тьме это не прекратилось.

Разумеется, Нивер не жил одним лишь кузнечным ремеслом. Тут можно было отыскать ткачих, чьи изделия не уступали добротным и самым лучшим сотканным полотнам и одеждам мастериц юга. Нередко встречались стеклодувы и мастера по дереву, хватало и простых торговцев, которые своим появлением где бы то ни было могли разогнать скуку, навести шуму и устроить едва ли не целые представления, дабы продать свой товар. Конечно, ни один не собирался тягаться с крупными торговыми домами того же Хиддена или даже Мархиса, где давно закрепилось одно из самых влиятельных и богатейших альянсов на Кордее. Союз Золотой Ветви, покровительствующий каждому, кто решил связать жизнь со сбытом и перекупкой всего на свете — от глиняной посуды и дешёвых украшений из речных камешков до вещей и услуг более редких. И ни для кого не было секретом, что Золотая Ветвь являлся личным поставщиком в королевскую столицу. Впрочем, Нивер никогда не стремился занять высокое положение в подобной области, здешний люд устраивало то, что они уже умели и могли. И все наместники, что когда-то заправляли порядками в Нивере, и тот, что ныне занимал замок Обезглавленного Рыцаря, были схожи во взглядах с народом маленькой провинции. И вот уже два века она пребывала в чистом умиротворении и полной гармонии, каждый выполнял свою работу, жил без спешки, боясь не успеть чего-то, но при этом не прозябал в праздности. И никто не покушался на ту безмятежность, что бережно укрывала собой Нивер.

Кирт знал провинцию вдоль и поперек, еще в юношестве успев объехать её вместе с тогдашним наставником, у которого находился в учениках. И в отличие от Илиллы, частенько заезжал в Край Отцов, как его еще называли местные, когда подворачивалась возможность во время вольных странствий, правда, не всегда добирался до дома. Но он с теплотой всегда помнил о Лиафе, о его деловитых, но радушных жителях, об уюте, который царил в каждом уголке. О старой колокольне, что стояла в центре с самого возведения города и «голосила» каждый первый день месяца, возвещая о новой поре. И, конечно же, помнил о той самой кузне, где когда-то учился укрощать огонь и закалять железо; где он выковал свой первый щит и нож. Улыбку вызывали воспоминания о том, как строгий немолодой мастер щедро одаривал неслабыми оплеухами или заставлял начищать до блеска латы в качестве наказания за испорченный материал или сломанное готовое изделие. Но Тафлер не держал зла и не таил обиды за то. Все это осталось в прошлом, хоть и не забылось. Старый кузнец давно уж покинул подлунный мир и попал к самому Туриту, дабы вместе с ним ковать бесконечную цепь над Неделимыми Просторами. Иногда Тафлер думал о том, как бы сложилась его жизнь, не оставь он Лиаф ради иного. И сейчас сердце наемника грела мысль, что ноги идут по привычным тропам, а глаза вновь взирают на знакомые просторы.

 Группа двигалась по Мшистым Перекрестками — первым территориям после приграничных. Позади осталась угрюмая высокая стена, разделяющая земли и Полуденный форпост — один из четырех. На границе с Хидденом и Ревентом проверочные опоры стояли формально, с приставленными туда с пяток караульных и парой писарей. А вот на рубеже с вольными землями дела обстояли гораздо серьёзнее, ведь несмотря на все спокойствие и устоявшийся порядок, с необжитых краев нередко забредали не просто проходимцы, а настоящие отъявленные бандиты и разные мерзавцы. И потому на тех заставах особенно тщательно следили за тем, чтобы в провинцию не проникла какая-нибудь мерзость. Разумеется, это спасало лишь наполовину, потому что подонки так или иначе, но все-таки пересекали границу. Нивер являлся для них просто окольной дорогой, тем самым надежным тайным лазом, через который негодяи могли спокойно попасть в другие владения. И им это удавалось.

Вокруг простирались фермерские угодья с крестьянскими домишками, из труб которых в морозное небо поднимался дым. А чуть дальше, за полями, виднелись дома побогаче, соседствующие с маслодельней, медоварней и пивоварней, коих имелось немало по всему Кордею. И везде вкус у мёда и пива был свой, особый: на востоке напитки готовились слабыми, но с сильным дурным запахом, отчего их повсюду прозвали «болотной жижей». Южное было чересчур терпким и пьянящим из-за добавления в него редких ядовитых плодов, растущих только под палящим солнцем Анчули среди терновых кущ. Но его считали даже лучше дорогого эля из самой королевской провинции, чей чрезмерно утонченный вкус и аромат у многих вызывал брезгливость, как нечто непристойное. Некоторые насмехались над «королевским пойлом», называя его бабским. На севере и западе готовили огненную воду не хуже южной, но чаще замешивая её на разных травах, что позволяло как следует согреться. Мёдо и пивоварение процветало так же пышно, как и споры, чей напиток в конце концов ценнее, вкуснее и достойнее.

Привалов больше не было, и стало ясно, что до убежища Слейна и его соратников уже недалеко. Однако дорога начала утомлять и каждому хотелось уже поскорее сбросить ношу с сапогами, как следует отмыться, наесться и завалиться на боковую. Кто-то мечтал наконец увидеть своего мужа или жену — невзирая на всю опасность и тяжелые времена, кое-кто из людей Одноухого успел обзавестись семьей. Все шли молча, и постепенно колонна начала дробиться — кто-то двигался вне тропы один, кто-то парами. Лошади то и дело фыркали и артачились.

— Да уж, иногда переходы даются труднее, чем какая-нибудь стычка. По себе знаю. Ничего, еще немного — и будем на месте. Не ожидал, что окажемся тут? — внезапно обратилась ловчая к Кирту, который шел чуть в стороне в гордом одиночестве. Подстроившись под его шаг и слегка толкнув плечом, она обвела рукой просторы впереди, будто хотела их объять. — Когда сказал, откуда ты, я сразу поняла, что нам по пути.

— Неужели? Мы с Илиллой планировали идти через Лиаф, хотели добраться до Канригера и там переждать немного… Начать оттуда, если уж совсем не темнить.

— Начать?

- Да. Наллен может быть где угодно, кроме своего логова на базаре, и скорее всего весь Хидден сейчас для него почти ловушка. Так что, Канригер вполне подходящее место для отправной точки.

— Ага, в другой жизни, — съязвила Гресси. — Ничего не выйдет, бросьте эту затею. Там нечего ловить, уж поверь. Да, городишко хороший, есть где переночевать, с кем поболтать о том, что… творится в свете, и только. Если вы хотели что-то выведать ценное, то только потратили бы зря время, просиживая в Канригере.

— Почему же?

— Я и несколько наших были там с пару недель назад, и кроме досужей болтовни не нашли ничего. Не думаю, что о Закромщике или Диаде там вообще кто-то слыхал, а если такие и есть, то точно будут помалкивать. Не там искать собрались. Ну, теперь вы с нами, и значит будет намного легче. Но твои друзья, похоже, не очень-то рады, что придётся коротать время в нашей славной компании, — метательница ножей обернулась и кивнула на Стьёла и сидящего в повозке Хальварда. — Кажется, наша встреча поломала им планы?

- Ерунда, — поморщился наемник, — и дела колоброда никак не связаны с нашими. Впрочем, паренька наши проблемы тоже мало касаются. Но мы с Илиллой рады, что эти двое все ещё с нами.

- Если боги так решили… И что же вас четверых свело? — лукаво прищурилась ловчая, пытливо вглядываясь в хмурое лица Кирта. — А ты не слишком болтлив. Что ж, может, оно и к лучшему. Знаешь, у всего есть причина, и готова отдать руку на отсечение, у вашего общего пути она тоже была и остается.

— Поглядим, — последовал короткий ответ, в котором звучало мрачное сомнение.

Мшистые Перекрестки с их фермами сменились мощеными камнем широкими дорогами тихого окраинного городка, припорошенные снегом, на котором виднелись свежие следы колес телег. Останавливаться в городе никто и не думал, и потому вереница спокойно миновала его и двинулась дальше, через заснеженные сады и каменные арки к равнинам, за которыми виднелся скальный пояс с водопадом. Под ним широко раскинулась чернеющая дубрава, чей мрачный вид напоминал грозного стража, заслонившего собой очередной переход вниз, к реке. Там-то, на берегу, среди каменных выступов и деревьев находилось небольшое поселение бывших поденщиков, вернее, то, что от него осталось. Когда-то в Мельничном Колесе случился пожар, который не сразу удалось укротить, и часть построек превратилась в обугленные пепелища. Заново отстраивать сгоревшие дома тогдашние жители не стали, твердили о дурном предзнаменовании, говорили, не к добру ставить новое на сгоревшем. Пострадала примыкавшая к поселению и лесопилка, восстанавливать которую никто не взялся — тогдашний хозяин пожалел денег на «старьё и развалину», а лишние убытки ему оказались ни к чему. Потихоньку поселение, в котором уцелела лишь мельница, водяное колесо да половина хижин, стало пустеть, пока, наконец, вовсе не превратилось в заброшенное. Желающих выкупить эту землю нашлось немного, да и те быстро передумывали, когда им попадался кусок пожирнее, известнее и сулящий огромную прибыль. Мельничное Колесо долго прозябало в запустении, о нём успели забыть даже те, кто знал о его существовании, и вот тогда-то оно и попалось на глаза беглым рабам и следопытам. Тихое неприметное место, превратившееся в ничто для мира, стало вторым домом для тех, кто решил разорвать все нити с паскудным прошлым. Новая жизнь им не сулила, да они и не просили, зная, что это невозможно, оставалось лишь не упасть назад в ту пропасть, из которой выбрались, заплатив непомерную цену.

Мельничное Колесо встретило усталых путников обыденной размеренностью. Во дворе, одном единственном и общем, хозяйничали три женщины, развешивающие бельё, да мужик, рубящий дрова. Чуть в стороне коневод с помощником возились с лошадьми, еще пара человек орудовали пилой и молотками, что-то мастеря и чиня. Из труб лачуг, что выстояли в давнем пожаре и были обустроены под жилища, валил дым, а из местной кашеварни доносились аппетитные ароматы, заставляющие желудок урчать. Чуть в стороне, ближе к речушке, возвышалась ветхая мельница, которую использовали как дополнительную кладовую. Поломанные крылья с обрывками ткани уже не помнили, что такое крутиться на ветру, теперь они лишь изредка со скрипом тяжело поворачивались, и то меньше чем на половину. Жернова давно не мололи зерно, да и от них самих только и осталось, что разбитые камни, покрывшиеся слоем пыли и песка. И все же именно она служила неким незыблемым символом этого места — в минувшем и в настоящем.

Те, кто сновал по двору, в знак короткого приветствия или махнули рукой, или просто кивнули. Несколько женщин, прознав о возвращении следопытов, выбежали на улицу и бросились к своим супругам, заключили их в крепкие объятия и принялись одаривать жаркими поцелуями. Слейн наскоро распорядился, чтобы все разбирали пожитки, узнали последние новости и шли на короткий отдых. Кирт и Илилла отправились к местным конюхам, чтобы те подготовили стойла для их животины, а заодно отогнали куда-нибудь сани. Стьёл, не дожидаясь, когда его попросят, сам поспешно выгрузил скарб. Колоброд же осмотрелся и поинтересовался, где им можно пристроиться. Гресси переглянулась в вожаком, после чего предложила четвёрке небольшую хибару. Та стояла рядом с коптильней и обгоревшими развалинами, собственно, как и остальные уцелевшие постройки, но возражать никто не стал.

— Здесь жил один бедолага — мы нашли его одного, когда пришли сюда. Он сошел с ума, после того, как потерял всю семью в какой-то дикой резне, а через пару месяцев после нашего появления повесился на том дубе, — ловчая небрежно указала на массивное дерево, прямо за лачугой. — В доме только одна кровать да стол, если что. Придется приспосабливаться. Чувствуйте себя как дома, — она лукаво улыбнулась.

— Замечательно, как раз то, что надо, — воодушевленно произнёс Хальвард, словно его нисколько не смущали подобные неудобства. — Где мне только не приходилось останавливаться, и уж это далеко не самое худшее. Как-то раз мне пришлось несколько дней провести рядом с общей выгребной ямой, а самым забавным было то, что каждый день глаза мозолил замок. Но кто захочет пустить к себе человека вроде меня, особенно, если этот человек должен как следует вправить мозги хозяину владений. Не спрашивайте, как меня угораздило туда попасть, но воняло так, что я несколько дней не мог отмыться от вони. Хотя тогда я уже даже начал привыкать.

— Охотно верим, — поддел Кирт, не желавший даже представлять себе расписанную во всех красках историю жреца.

- Отлично устроимся, — поддержала Хальварда Илилла, подбирая с земли дорожную суму.

— Что ж, раз вы тоже здесь, то будет честно, если поработаете наравне с остальными, — метательница ножей похлопала по плечу Кирта и Стьёла. — У нас так заведено: каждый вносит свою лепту, даже гость. Но не волнуйтесь, никто не заставит вас делать что-то бесполезное. Дел хватает, и для каждого найдется какое-нибудь. Про тебя, Борода, я тоже не забыла, — она повернулась к Хальварду, с задумчивым видом разглядывающему приставленную к одному из мелких домишек небольшую железную печь, в утробе которой разгоралось жаркое пламя. — Всем найдется занятие, уж я позабочусь. Надеюсь, это не станет проблемой?

— Вовсе нет. С чего нам начать? — осведомилась Илилла, пытливо глядя на Гресси.

Наемница не боялась запачкать руки и не привыкла брать что-то даром, принимать чужое радушие и щедрость, как нечто непреложное. И пусть она являлась благородных кровей, на Роклите даже люди знатного происхождения не брезговали любым трудом и считали за честь испытать себя в любой работе. Мелон с малых лет впитала мировоззрение своего народа, как незыблемую истину, и старалась следовать убеждениям, на которых росла и крепла. Потому-то, услышав о помощи, она и не подумала отказать. Впрочем, как и Кирт со Стьёлом, которые придерживались того же золотого правила всех честных и благодарных людей. Бродяга же в свою очередь неохотно, но все же предложил свою помощь, предупредив, что сейчас его хватит лишь на мелочь, и сразу же добавил, что работник из него некудышный. После чего поведал, что однажды, когда его запрягли, как вола, и заставили пахать до седьмого пота, вреда насчитали больше, чем пользы.

- Это ничего, любая помощь пригодится, — охотница поспешила отмахнуться от слов колоброда.

— Ты бы так не напирала, Лин. Мы только вернулись, дай передохнуть малость, — поспешил немного остудить пыл возлюбленной Одноухий. — Успеется еще, к тому же, если Вингар раздобыл то, о чем я просил, то в поселении задержимся ненадолго, так что, силы нам еще понадобятся и их надо бы поберечь.

— Звучит здраво. Что ж, кое о чем я все равно вас попрошу, ну а пока — располагайтесь, — ловчая раскинула руки в стороны, давая понять, что убежище теперь и в распоряжении четвёрки тоже.

— Славно. Давай, Гресси, покажи им здесь все, а мне надо наведаться к нашему доброму другу.

— Встряхни его там как следует, пусть не забывает, чем обязан нам. Мы не за мелкой рыбой возвращались, нам нужна хищная и пожирнее.

— Не волнуйся, он знает свое дело, — пригладив бороду, Одноухий твердым шагом направился к небольшой постройке, похожей на сарай, возле которой хлопотал строгальщик.

Кирт, идущий позади друзей и ловчей, на миг обернулся и увидел, как Слейн о чем-то расспрашивает плотника и заносит кулак, чтобы постучать в дверь неприметной лачужки с опаленной крышей.

— Не отставайте, нам сюда, — скомандовала Гресси, указывая на чуть просевшую и вытянутую вверх постройку.

Толкнув дверь рукой, она посторонилась, пропуская компанию вперед. Внутри, как и предупреждала ловчая, и впрямь было пустовато: деревянные обшарпанные стены окружали единственную просторную комнату с холодным очагом в углу. Там же, под каменной кладкой, стояла кровать на одного, а у крошечного пыльного окошка возле двери нашли свое место стол и два табурета. Под непривычно высоким потолком вместо чердака имелась ниша, похожая на сушильню, куда вела приставная лестница. С балок на цепочках свисали две засаленные и почерневшие лампы. Полы выглядели ненадежными и скрипели при каждом шаге; потертое дерево имело далеко несвежий вид и местами было опаленным, засаленным и с трещинами.

— Уютно, как раз по нам, — окинув помещение ироничным взглядом, Кирт прошел вглубь и сбросил с плеча на пол ношу, — то, что надо. Немного огня — и можно жить здесь, как короли.

— Я знала, вам понравится. Если что понадобится, спрашивайте у любого в поселении — у нас тут принято помогать друг другу. Устраивайтесь, но не слишком расслабляйтесь, — бросила напоследок Гресси и скрылась за порогом.

 Стьёл поежился и нарочито постучал зубами, и, оставив котомку, первым делом бросился разжигать огонь в очаге, приговаривая, что в хижине холоднее, чем в подземельях Орсола. Хальвард же неспешно подошел к столу, осмотрел его, словно некую реликвию, и без всякой брезгливости принялся рукавом стирать с него пыль. С чудаковатостью жреца все уже смирились, и потому не мешали ему «колдовать» над потертой столешницей. Серое облачко тут же поднялось в воздух и заставило бродягу закашляться и расчихаться.

— Не хуже, чем понюхать табаку, — продекламировал он, вытирая нос все тем же рукавом.

Людям, которые хоть раз сталкивались с Хальвардом или же имели с ним общие дела, казалось, что стоящий перед ним человек ни разу не мылся, не менял одежду и не обучался даже самым простым манерам. Одни старательно пытались скрывать отвращение, другие же без робости выражали прямо в лицо жрецу свою неприязнь, называя его опаршивевшим псом и отправляли в баню и прачечные. Но Хальварда такая откровенность ни разу не оскорбила, он лишь иронично посмеивался над теми, кто не спешил ему пожимать руку или же без свякого стеснения вытирал её об одежды, если рукопожатие случалось.

Единственное спальное место без всякой дележки отдали Илилле, однако она наотрез отказалась, заявив, что на полу ей будет удобнее, а кровать путь занимает Стьёл. На том и сошлись. Очень скоро компания неплохо устроилась в хижине: жаркий очаг, немного света, крыша над головой и место для сна — а большего и не нужно. Никто не знал, на ночь или на несколько дней они тут застряли, но для верности предпочли держать вещи собранными. Наступившее времечко совсем не давало роздыху, не обещало даже хрупкой безопасности, только зыбкую иллюзию надежды на лучшее. Впрочем, никто не жаловался, особенно Кирт, который с упоением вспоминал былое, когда дни походили на непрерывную цепь авантюр и испытаний — порой чрезмерно жестоких, — череду несправедливости, ярости и выживания. Тогда это казалось чем-то насущным, подобно утолению голода или жажды, словно в том имелся единственный смысл существования, и не просто цель, а предназначение Высших. Сейчас, конечно же, наемник не мог без смеха думать о прежнем себе, однако та жизнь все-таки пробуждала в нем приятную тоску и восторг от того, что её тень все еще преследует. Но и рад был тому, что не все осталось по-старому, ибо годы рано или поздно возьмут своё. Усталость, а затем и немощь придут на смену горячей крови, как и мудрость и утомленный разум займут место буйным мыслям, а желания окончательно примут иную суть. А до того оставалось с благодарностью принимать все, что предлагает жизнь и люди: скромную или богатую трапезу, ветхий или надежный кров, сон и странствие под палящим солнцем или в лютую бурю, и браться за любую работу, отказывая лишь в той, что несёт лишь бессмысленное разрушение, горе и смерть.

И только компания обустроилась и даже успела привыкнуть к скромному жилищу, как эта самая работа не заставила себя ждать, и каждому досталась своя.

Стылые земли старого памятного круга, как его прозвали бывшие жители поселения, дремали под убаюкивающую тоскливую песнь ветра. Вот уже около часа Хальвард разгуливал по поляне, утыканной по краю каменными столбиками со сквозными оконцами, и что-то внимательно высматривал. С глубоко задумчивым, почти важным видом он заглядывал в них, бормотал себе под нос, после чего делал очередной круг, на котором уже ставил промасленные лучины в мелкие ниши. Неподалёку бродил Стьёл, озадаченно разглядывая каждую пробившуюся сквозь снежный покров травинку и веточку — понять, то это или не то, о чем говорила ловчая, оказалось не так-то просто. И все же тканевый мешок постепенно наполнялся травой.

— Эй, Стьёл, давай помоги-ка, — колоброд плюнул на ладони, потер их и ухватился за верхушку поваленной каменной плиты с давно стертыми надписями. — Пора тебе увидеть одну из паршивых сторон служения Смотрящим Судьям, чтоб им облысеть, и начать… учиться. Не знаю, как лучше это назвать, я и в наставниках-то толком никогда не был.

Просить дважды не пришлось, и парень, бросив сборы, поспешил на подмогу. Поправив ремешок на груди, он встал по другую сторону и вцепился озябшими пальцами в бездушный камень. Минута трудов — и плита заняла прежнее вертикальное положение, совсем немного накренившись набок.

— Для чего мы это делаем? Всюду полно развалин, старья всякого, могильных и памятных плит, — недоверчиво оглядев не то надгробие, не то просто дорожный указатель, Одил тихонько пнул усталый камень под основание, — о которых все давно забыли, и чинить их — только время терять понапрасну.

— Я бы на твоем месте тоже спросил об этом, но, к моему великому счастью, это не так. Молокососом я тоже ни хрена не понимал, и задавал вопросы по самым очевидным вещам, но это быстро прошло. Жизнь учит, если не дурак, так что, мне повезло, — с наигранной важностью похвалил себя колоброд. — Мы тут, потому что нас попросили. Сам бы не пошел сюда, тяжелая здесь земля, можно подумать, будто на этом месте случилась смертельная битва. Да-а… пожалуй, так и было. Решались судьбы сотен поколений. Судили нещадно, а приговоры выносили черные, как и душонки тех, кто заносил руку над чужой головой.

— Шутишь? Хочешь сказать, что в каком-то чахлом поселении, которое когда-то почти полностью сгорело, занимались казнями? Не может быть. Я больше поверю в то, что такое проворачивали где-нибудь в королевской столице или там, где полно разных последователей… чего-нибудь. Зачем им безымянные и скучные земли? Мне всегда казалось, что выбирают особые места.

— А какая разница, где безумцам проливать кровь и чинить расправу, которую они называют судом и высшей казнью? Людям вообще плевать на то, хоть многие и прикрываются некими целями, даже миссией, а на деле — просто утоляют свою больную жажду. Да и не всегда тут стояла лесопилка и жили работяги. Грязь и несправедливость вершилась задолго да них. Видишь столбы? Когда-то их устанавливали по количеству палачей и самозваных судей, правда, в те времена подобное безумство никого не волновало, кроме невиновных. Это символ Праведной Крови, — тут Хальвард горько усмехнулся и с отвращением плюнул на столб, что стоял ближе к нему. — Праведной… Обычные убийцы, которым не было дела до справедливости, они просто охотились, как дикое зверьё. Рядились в последователей Скомма и учиняли расправу над теми, кто в их глазах был непрощённым преступителем закона, хотя сами давно уже стали таковыми.

Внимая словам жреца, Стьёл невольно огляделся по сторонам, осторожно, точно боялся спугнуть или же привлечь нечто, чего ему еще не дано заметить. И все же земное зрение пока что не подводило: чуть поодаль парень заметил невысокую фигуру, одиноко блуждающую по берегу реки. Она то останавливалась, то снова шла, медленно, и постоянно оборачивалась на них. Человек как будто следил, наблюдал, но никак не решался подойти ближе. Приглядевшись, горе-воришка узнал в любопытном созерцателе Хею. Облаченная в чёрное, она походила на вдову, которой суждено носить траур до последнего. Наклонившись к бродяге, Стьёл слегка толкнул того локтём и безмолвно кивнул в сторону травницы, затаившейся среди деревьев, и чей взгляд даже на расстоянии точно прожигал и давил. Однако Хальварда, казалось, нисколько не обеспокоило присутствие девицы, он лишь равнодушно отмахнулся и вновь переключился на хоть и не пыльное, но всякий раз сжирающее немало сил дело.

Ему не единожды доводилось выискивать скверные места, где дремали призрачные тени, а порой — и проходила незримая кровавая тропа. Где творилось бесчинство и полное беззаконие, которые отравили все живое вокруг, пусть того никто из простых людей не ощущал. Отголоски мрачных событий чёрного прошлого, что будет преследовать Кордей до тех пор, пока он сам не канет в небытие. В первые годы изгнания колоброду особенно часто приходилось по воле седых бород ходить от одного осквернённого места к другому, и казалось, тому не настанет конца. Бывало, он чувствовал на себе могильную скверну, словно осыпали прахом и тот намертво прирос к телу; день и ночь его преследовали кошмары, призраки и чужие воспоминания. Видения не оставляли в покое, сводя с ума, и Хальвард едва выносил то, что совсем не было в его природе. Смерть и вечный траур, некротические нити, которые опутывали тело, высасывали жизнь и искажали сознание, и постоянный шепот из проклятых нижних миров, зовущих совсем не к Аше. Теперь уже жрец и не понимал, как сумел вынести ту часть и без того жестокого наказания, но в его памяти навсегда отпечаталось все, что видел и пропустил через себя.

— Пора призвать их к ответу.

— Но зачем судить мёртвых? Они уже не ответят за свои злодеяния, их преступления все равно не исправить, а горе и смерти, которое принесли, дали свои плоды, — допытывался Стьёл. — Да и как можно судить умерших? Живым такое точно не под силу, хоть и перемываем косточки тем, кого уже нет.

— Возможно, но для Скомма то не имеет значения. Знаешь, что я сейчас вижу? Грязь, которая разъела землю и пропитала собой воздух. А если бы ты мог учуять тот смрад, что чуя я, то тебя наверняка вывернуло бы с непривычки.

— Смрад?

— Да. Пасёт, как на скотобойне и в выгребной яме одновременно, — выпучив глаза, с пугающим азартом произнес бродяга. — И это еще самая малость из того, что тебе предстоит узнать и принять.

От услышанного Одил невольно передернуло: его не прельщала перспектива чувствовать нечто подобное, как и видеть, особенно, если оно — отголоски прошлого. Того, что никак не может сгинуть в небытие, оставить этот мир навсегда, а продолжает быть где-то рядом, «дышать», внушать людям не их мысли и даже влиять на судьбы.

— Да ты никак струхнул? Глуп ты еще, как чертов головастик, и пуглив, как лошадь. Спокойно, малец, я не занимаюсь некротикой или некромантией, у меня нет этого в крови, о чем ни капли не жалею. Премезкая работёнка, скажу я тебе, слишком грязная и неблагодарная. Да и копаться в требухе трупов, чтобы погадать на ней или разворошить прошлое усопшего, вечно мучиться от преследующего тебя дыхания и шепота смерти — не то, чем занимаются последователи Скомма. Это к другим. Моя задача — всего лишь подготовить почву, сделать так, чтобы даже разложенные и окаянные души встретились со своим наказанием, коего избежали при жизни и думали, что смерть их от него избавит. Остальное меня не касается. С тем, кто еще коптит воздух и может жрать и гадить, я как-то больше привык иметь дело, — Хальвард брезгливо потряс руками, точно хотел избавиться от так не кстати налипшей на них грязи.

Откашлявшись, он расчистил приглянувшийся вблизи дорожного жертвенника камень и уселся на него, после чего жестом подозвал к себе Стьёла и протянул тому две скрученные в плотные жгуты красные восковые свечи, смешанные с толченой сушеной травой. Каждую опутывала черная грубая нитка, к которой крепилось по одной монете, но не той, которая была в ходу в королевстве. На мелких дисках имелись крошечные отверстия и даже письмена, но даже прищурившись, их едва получалось разглядеть, а совсем не посвященному — и прочитать, разгадать смысл начертанного. Пояснив, что их нужно всего-навсего поджечь и оставить гореть на алтаре, жрец продолжить вещать о том, что пора бы немного почистить эти места — слишком уж тяжел дух бесчестности и зла, который самое время отравить в зеркальные лабиринты Скомма. А там уж они сделают свое дело, отыщут след тех, кто не встретил заслуженную участь будучи живым. Следом за свечами были вытащены и из карманов смятые серо-желтые бумажные тонкие свертки, разрисованные витиеватыми символами, похожими на печати. Не обращая внимания на их потрепанный вид, бродяга принялся по очереди делать прорези припасенным ножом, затем проверять на свет, при этом одобрительно кивая сам себе.

Увлеченный работой колоброд и внимательно следящий за действом горе-воришка не сразу заметили, как сторонняя непрошеная свидетельница подошла чересчур близко. Вблизи её образ казался еще более мрачным и печальным, и любой, кто не знал девушку, легко принял бы её за тёмную вестницу. Прижимая к себе накрытую тканью корзинку, она осторожно взирала на происходящее, изредка посматривая на столбы.

— Напрасный труд. С вами не заговорят, — последовало внезапное предпреждение, и Хея указала пальцем на дорожный жертвенник.

— А мне и не нужно, — пренебрежительно бросил Хальвард, продолжая возиться с бумажными печатями. Его не напугала подкравшаяся травница, но сказать, что был доволен тем, что она вот так бесцеремонно чуть ли не заглядывает ему через плечо, не мог. — Пусть помалкивают — при жизни вдоволь натрепались. Жаль, языки им не отрезали, когда пришло время, но теперь это не важно. Их пора давно прошла, теперь настал черед платить по счетам.

— Здесь никого нет, кроме живых… Или тех, кто на них хочет быть похож. Могильника вы не найдете.

— Так оно и к лучшему! Никаких помех, — бодрости и невозмутимости колоброду было не занимать. — Не люблю тревожить души, которые и без того натерпелся при жизни. А вот немного погонять тех, кто успел наследить и сбежать, как поганая крыса — всегда пожалуйста. Для чего еще нужны такие, как я? — в голосе колоброда прозвучала едкая ирония, точно он смеялся сам над собой и своим положением изгнанника на цепи. — Я не Высший, а всего лишь стражник, проводник, который устроит падали встречу с беспристрастной справедливостью и карой.

- Ошибаешься, бродяга, ничего нет. Тот, кто должен оберегать первое и честно вершить второе, давно прозябает в своём собственном сне, а идущие за ним — просто слепые глупцы, которые только и могут, что красиво говорить.

— Звучит столь же разумно, сколь и безумно. Может, оно и так, я и сам когда-то думал так же. Люди все одинаковы, хотят, чтобы кара настигала виновных сразу, на месте, но всему свое время, если только его собственными или же чужими руками не поторопить. Вот их время уже настало, правда, то, что от них осталось, все еще живет упоением безнаказанности и полной свободы в убогом мороке.

- От того, что им… откроют глаза на их же непростительные деяния, — губы девушки дрогнули, — ничего не изменится. Любое наказание хорошо лишь тогда, когда оно случается в срок и когда его осознают. Только оно — истинное удовлетворение. Разве не так? Да и хлестать плетьми кого-то без души и сердца, кто когда-то сломал и сожрал чужую душу, и ждать раскаяния и понимания, что тот натворил — бессмысленно. Даже воду толочь полезнее. Но с такими нельзя мешкать.

— Ну и ну… Ты это слыхал? — не удержался и рассмеялся в голос колоброд, опираясь на Стьёла. — Говоришь, как истинный палач. Если бы я был болваном, то точно решил, что ты — далекий потомок какого-нибудь жестокого экзекутора. Но ты всяко не из них, не очень-то похожа, уж я в таких вещах разбираюсь. Тебе не помешало бы немного сбавить обороты, а то уж больно много болтаешь о том, чего не понимаешь, пусть в твоих речах и есть здравый смысл. Знаешь, мне плевать, кто ты и чего тут делаешь, просто хочу, чтобы не околачивалась рядом и не мешалась под ногами — не на что тут глазеть. Так что, давай, иди куда шла, — с нескрываемым пренебрежением Хальвард, нахмурившись, отмахнулся от девушки, прогоняя ту прочь, как назойливую муху.

Плюнув в подготовленную расколотую плошку с синим порошком, он повозил в ней пальцем, после чего попробовал разведенную грязь на язык. И причмокнул с таким наслаждением, словно в посудине находился божественный нектар из садов самой Гермен. От сего омерзительного действа Стьёл скривился и слегка вздрогнул, и виновато покосился на травницу, рассчитывая увидеть то же отвращение и найти поддержку. Но на девичьем лице застыло иное выражение, а большие темные глаза завороженно смотрели на колоброда. Ни толики брезгливости и непонимания, только чистое любопытство и едва различимая тень восхищения, что не могло не насторожить. В руках жреца слабо блеснул вытащенный на свет амулет Скомма, который был быстро спрятан в кулак, и только тогда Хея встрепенулась, подобной испуганной птахе, и отпрянула, прижимая к себе корзину.

— Не задерживайтесь. По эту сторону реки лучше не встречать темноту, особенно у дорожного алтаря, — неожиданно зловеще прошептала Хея, продолжая отступать.

— Почему? — сорвалось с языка парня.

Впрочем, ответ он уже и без того знал, но необъяснимое притяжение к странной девушке не давало покоя и требовало её общества. Такое со Стьёлом случилось всего раз, с той самой легкомысленной Хинтой, на которой он мечтал жениться, но так и не сумел решиться подойти к ней. Да и прошло уже все то, что горе-воришка посчитал за чистое настоящее чувство, кое может быть даровано всего раз в жизни. Сейчас же было иначе, подобно погружению в бездонный омут, чьи спокойные темные воды вовсе не пугали, а манили и пленяли. И в них хотелось раствориться.