4

Рикерт вернулся в камеру ближе к рассвету. Свет факелов пролился на серые холодные стены темницы. Сосед извивался на лежанке словно насекомое, которое по неведомой причине оказалось на спине и изо всех сил теперь пытается перевернуться обратно, чтобы снова, коснувшись поверхности пола своими хитиновыми ножками, оказаться в устойчивой позиции. 

Выгнувшись дугой, в стойке на локте, он справлял малую нужду. Струя едва добивала до разбитой колбы, которую ранее ему оставил Мышелов. Вокруг колбы образовалась золотистая лужица. Заметив Битси и Бобси, ведущих Рикерта, сосед оживился и, спрятав хозяйство, заявил:

– Скажите уродцу, что колба сбежала от меня, но я изо всех сил пытался ее наполнить.

Братья вернули Рикерта на место. В этот раз они сковали цепями обе его руки.  Тщательно проверив надежность оков, они направились к соседу, которого тут же принялись бить ногами. Необходимые для работы с ним защитные рукавицы отсутствовали, поэтому приходилось бить тем, что было надежно защищено от прямого прикосновения. Сложно было сказать наверняка, однако, если сравнивать размеры конечностей, то узнику явно повезло. Под протяжную мелодию стонов и звуков сплевываемой крови, они взяли факелы и уже собирались покинуть темницу. Рикерт дернул обеими руками и цепи тяжко зазвенели. 

– А как мне теперь… – его голос звучал обреченно.

Один из братьев пнул его под дых. Рикерт знал, что обычно бьют по лицу. Как только диафрагма оправилась от шока и легкие снова могли хватать воздух, он осмотрел свои руки – на них все еще виднелись полосы засохшей крови. Когда братья вышли в коридор и заперли двери, его грудную клетку все еще сжимал невидимый пояс.

Его пробирала дрожь. Не от холода, – от встречи с магичкой и ее свитой. В глазах все еще пекло. Закрывая их, он видел кошмар – человека, летящего в стену. Хруст сломанного позвоночника. Резкий, но повторяющийся без конца. Зацикленный, он звучал в голове, создавая иллюзию, будто пока его не было, в темнице выпал снег и сейчас он трещит под ногами незнакомца, который нервно расхаживает по камере.

Демонстрация расправы не выходила из головы. Чернота внутри закрытых глаз тут же заполнялась образами из воспоминаний, что въелись в его сознание. Одно мгновение сливалось само с собой, превращаясь в бесконечную сцену смерти.

Я стал оружием.

– В тебе тоже что-то нашли? – голос казался уставшим. Если бы Рикерт не был свидетелем произошедшего, он бы подумал, что его сосед целый день колол дрова или ковал железо. Ответом послужил лишь хаотичный лязг. Из горла соседа вырвался хрип, когда он попытался засмеяться.

– Знаю, – продолжил он, после того как прокашлялся, – без рук тяжело. Но это не навсегда. Когда они придумают, как обезопасить себя, то вернут тебе щепотку свободы.

– Как они защищаются от тебя?

Сосед снова то ли зарычал, то ли засмеялся.

– В общем-то, они не придумали ничего. Ты вероятно заметил их перчатки. 

Рикерт кивнул, не подумав о том, что сосед этого не видит.

– Конечно, ты обратил внимание. От этих уродцев невозможно отвести взгляд, правда? Все-таки в словах старикана есть доля правда. Уроды нас привлекают не меньше красоток.

– Но ты с ним не соглашаешься.

Сосед вновь закашлялся от смеха и сплюнул ком слизи, вылетевший из горла.

– Я просто делаю все, чтобы взбесить его.

– Тебя же постоянно избивают за это. 

Сосед с минуту молчал.

– Это моя борьба. Пусть лучше тратят время на насилие, пусть фокусируются на том, чтобы доставить мне боль. Иначе, они найдут как противостоять мне, как меня использовать. Я надеюсь, что чем чаще они будут избивать меня, тем скорее они уничтожат силу, которой так хотят овладеть.

– Поэтому ты разбил колбу?

– Да. Боюсь старик что-то нашел. Или, чего хуже, – придумал.

Рикерт боялся признать то, что связывало его с сокамерником. То, что и в нем обнаружена некая особенность. То, что сны, которых становится все больше, вовсе не сны. Лопнувшая голова у дома Глори, сломанный хребет прислужника. Это не мог быть он.

– Скольких ты уже убил? – вопрос этот точно хватил Рикертом о землю, выплеснув мысли наружу, навсегда убедив его в абсолютной правдивости произошедших с ним событий.

– Двое, – сухо ответил он и с силой сдержал слезы. Он хотел выкрикнуть, что не хотел убивать, что все это было как-будто не под его контролем, не зависело от его желаний, но голос не подчинялся. А что подчиняется ему теперь? Ведомый страхом и любопытством он выдавил из себя хрип. – Ты тоже?

– Иначе бы мы не встретились. Меня, кстати, Игнасом звать.

– Рикерт. Расскажешь как сюда попал?

– Ты правда хочешь это услышать?

– Ночь здесь долгая, а спать что-то не хочется.

– Она вечна в этих стенах.

***

Моя мать умерла во время родов. Заурядный случай, поэтому никто не придал этому особого значения. Роды – всегда игра с судьбой, где проигрыш – смерть и нет реванша. Однако, спустя два дня на глазах деда умер и отец. Тогда же захворали и две повитухи, которые помогли мне появиться на свет. Их руки сначала покрылись темными пятнами, а после – кожа стала отслаиваться лоскутами, пальцы увядали как растения, выдернутые из земли, темнели и высыхали.

На помощь пришел ведун, – так все его называли. Он и взялся за лечение. Сначала проказу пытались изгнать чесноком и вином. Вскоре, однако, единогласно было решено, что толку от напитка больше за столом, а посему растрачивать понапрасну ценнейшее зелье глупо. Кто-то все время твердил о пользе приема его внутрь. Почему-то, пострадавших повитух это больше не касалось. Пораженные участки кожи их рук теперь омывали мочой и живицей. Спустя несколько дней очередных неудач было принято решение пойти на крайние меры – применить сталь и огонь.
Ведун, в последствии мне все это и рассказал, когда я немного подрос. Он не сглаживал углы, говорил честно. Он-то меня и спас.

Его приезд в нашу деревню обозначил главную мысль о том, что смерть матери и отца, скверна, поразившая повитух – не что иное как проклятие. И мысль эту простые люди поняли по своему. Мать мою объявили ведьмой, выкопали ее уже подпортившееся тело и сожгли на костре. То же самое ожидало и меня. Ведун это понял еще до того, как под останками матери загорелось первое полено, а на культях повитух подсохла сукровица.

Он оставил практически все свои зелья и настойки в деревне, кроме одной – которая спасла мне жизнь. Платой взял всего лишь пару кусков мяса и несколько мешочков пряностей. Наложив щедрый слой трав поверх сырого мяса, он сунул его в освободившееся в сундуке пространство, поверх куска льна, под которым лежало обездвиженное тело младенца. Применение такого зелья было огромным риском, но не сделай этого тогда старик, меня бы сожгли следом за матерью. 

Под крики селян и лай собак, которые будто-бы взяли мой след, ведун выехал на большак с секретным грузом. Благо, старик пользовался доверием селян и никто даже подумать не смел о том, чтобы его обыскать.

Редкая и сложная в приготовлении настойка замедлила мое дыхание и практически остановила сердцебиение. Старик все время повторял, что я родился дважды, но думаю, смысл в том, что я едва не погиб. 

Он мог использовать меня как оружие, но пока я рос, испытывал эту разрушительную силу на самом себе. Я мог бы стать его факелом с невидимым огнем, он мог нести смерть каждому, кто бы этого заслуживал, но он предпочитал играть с этим пламенем лично, подставляя пальцы на мгновение, отдергивая их, после чего – восстанавливая поврежденные ткани неделями, а то и месяцами. Его не интересовала жажда наживы или мести, его интересовало знание. 

Я был и по-прежнему являюсь абсолютным злом, оно живет во мне, оно является большей частью меня. Хотя с каждым днем я все сильнее чувствую себя этой частью – частью этого зла. Мизерной частью.

В это сложно поверить, но старик тратил все свои силы на то, чтобы найти способ использовать эту энергию во благо. Я видел страшные изменения в его внешности. Пусть и не так быстро, но то, что сидит во мне вдруг стало медленно убивать его. Даже толстые перчатки и рукава начинали пропускать этот невидимый яд, который стал незаметно пробираться в его организм.

Во благо. Насколько это было нелепо и напрасно. А теперь здесь эта скукоженная масса хочет научиться управлять моим злом во имя зла большего.