3

– Мышелов, я уважаю твой опыт, – Глаценна положила свою правую руку на плечо старика, ее длинные пальцы обволакивали дряблую руку словно наплечник доспехов, – но сейчас я не могу предоставить тебе то, что ты просишь. Отобрать такой мощный рычаг контроля не в состоянии даже я. К тому же, благодаря введенной плате за присутствие на этом мероприятии, казна теперь пополняется непосредственно. Многие, оказывается, готовы платить деньги, чтобы увидеть это зрелище, которое так будоражит их кровь. Ты наверняка не знаешь, но часто случаются даже драки, когда лучшие места по наивысшей цене заканчиваются.

Старик не знал, однако это его не удивило. Прекрасно разбираясь в предпочтениях среднестатистического человека, он удивился бы обратному.

– Кто-то придумал сдавать свои комнаты на время казни, – продолжала чародейка, – градомайстер тут же обязал их платить налоги, что привело к пассивным прибылям. То же самое случилось и когда в этих комнатах стали подавать экзотические вина и закуски, привезенные с востока. 

Старик также знал и о другом источнике прибыли, который до сих пор налогами не облагался. Чародейка об этом, умышленно или нет, предпочла промолчать. Развлечения нередко продолжались и после “представления”, ради которого изначально затевались. И он прекрасно был осведомлен к чему такие затяжные мероприятия приводили и что в теории эту “услугу” тоже можно было бы обложить налогами. 

Но сам градомайстер был падок на это. 

Особые услуги предоставлялись обычно поздно вечером, когда гости уже изрядно пьяны и готовы выложить за них любые, даже баснословные деньги. Злоупотребление такими развлечениями нередко приводило к развитию странного рефлекса – возбуждения при созерцании мертвого тела или процесса декапитации. И старик мышелов знал об этом не понаслышке. Огромным шрамом на его самолюбии осталось воспоминание о том, как он был вынужден изгнать одного из лучших учеников, застав его за странными занятиями во время анатомической практики.

– Я все время ищу возможность, поверь. Ты ведь знаешь, что результат важен для меня так же как и для тебя. И не важно, что цели у нас совершенно разные.

Старик медленно поклонился.

– Надеюсь эта проблема не сильно замедляет твои исследования.

– Вовсе нет, – ответил старик, – хотя живая человеческая плоть ускорила бы этот процесс, лукавить не буду.

– Это замечательно, – Глаценна проигнорировала вторую часть ответа, – Чем я могу еще помочь?

– В отсутствие человеческого материала только временем, госпожа. Только временем. 

– На этот ресурс у тебя нет никаких ограничений.

– Ах, этот невинный голос молодости. Если бы все было именно так как вы говорите, госпожа. Однако, я уже вижу как время, что и так слишком долго освещало мой путь, спешит спрятаться за горизонтом. И пусть сумерки превратятся в ночь, вечную ночь для меня, я верю, что успею подарить вам взамен совершенно новый день.

– Надеюсь, вера, о которой ты говоришь, не останется очередной пустышкой, которой и нам придется лишь слепо следовать.

– Нет. У меня появилась зацепка.

Широкой лопатой Битси отбрасывал груду дохлых мышей ближе к выходу. Мышелов рассматривал свои составы, растворы и эссенции. 

Кровь молчаливого – прекрасное сырье, если бы не примеси парализующей вытяжки из улиток. Но без нее никак, ведь иначе субстанция будет нестабильна, а другого стабилизатора, который не оставлял бы после себя такой яркий след, ему найти не удавалось. 

Он поглаживал мышь, неподвижно лежавшую на столе. Возможно, этот экземпляр отправится в другое место. Специальный изолятор уже давно был подготовлен, но до сих пор оставался невостребованным. В отличие от грязного пола, который пытался очистить Битси. В течение продолжительного времени, которое грызуны провели на полу они нередко начинали разлагаться, липнуть к полу и подсыхать, превращаясь в обособленную смердящую кучу отходов. Это было ценой результата, на который работал Мышелов, это же было и причиной, по которой он получил свое прозвище.

Флакончики со смертью, как их прозвал мышелов, стояли обособленно. Сырье, добытое из тела сопляка не нуждалось в стабилизаторе. Напротив – оно нуждалось в каком-то сильном ингибиторе, поскольку обладало огромной силой. Разрушающей силой. 

Забыть руку Кризала Умпе, ловца, списанного сразу после поимки мальчишки, Мышелов не сможет уже никогда. Он предлагал отрезать ее во избежание распространения заразы, с которой ему никогда не приходилось иметь дела. Но Кризал отказался. Решил носить ее как отличительный знак, почетную награду за долгие годы службы. 

 Долгие дни и ночи в поисках вещества, способного выделить полезную энергию из разрушительной мощи, сотни убитых грызунов и кропотливая работа в постоянном страхе совершить одну фатальную ошибку привели лишь к раздражению. Последние две недели он размышлял о второй жидкости и лишь сегодня решился ее добыть. Опыт, проведенный в полевых условиях сразу дал предварительно положительный результат. Но следует провести еще несколько. Если хотя бы одна мышь сегодня окажется внутри изолятора, следующим испытателем станет он сам. 

Нужно выбрать что-то ненужное. Например то, что когда-то было важнейшим и способным подарить высочайшее наслаждение. Корень, заставлявший его действовать, бывший его главным мотиватором долгое время, навеки обмяк и обвис. А что если какая-нибудь из формул окажется случайно идеальной и корень вновь обретет силу? Вся работа пойдет прахом. И корень этот ему вырвут. Лично госпожа Вилерни и неизвестно применит ли для этого магию. 

А ведь он уже так близок к разгадке. И сейчас, стоя у последней двери, вдруг плюнуть и пойти обратно, разбрасываясь всеми ключами, найденными ранее, было бы слишком глупо.

Прошло уже столько лет, но он помнил назначение органа, принцип его действия и все процессы, сопровождавшие их на фоне.

Во время войны именно похоть и вино ненадолго смывали липкий ужас из его головы. Будучи молодым выпускником и устав от постоянной практики кровопускания ради стабилизации гуморов, равно как и от постоянной дегустации чужой урины, он решил посвятить себя куда более практичным занятиям. И война была наилучшим местом для этого. 

Отпиленные кости и вываливающиеся из брюха змеи кишечника. С десяток лет он не мог притронутся к жаренному мясу. С запахом приготовленной плоти перед глазами постоянно всплывало бесчисленное количество культей, которые он прижег раскаленным до бела металлом. Спаивая таким образом перебитые сосуды, из которых с бешенной скоростью лилась кровь, он спас не одну жизнь. Не мог он забыть и Лейлу, которая подносила чистые бинты и ловко меняла полотно пилы, когда то не вовремя застревало в кости. Милая Лейла помогала забыться, когда лязг и крики, доносившиеся с поле боя, утихали и поток изуродованных тел останавливался.

Спустя много лет, ближе к закату жизни, пришлось вернуться к истокам, однако цели теперь были совершенно другими. 

Старик прогнал дурацкую мысль и вместо этого подумал о другой части своего тела, которая также подходила для эксперимента. Перебитые пальцы правой ноги напоминали о себе при каждом шаге.

Над входом в медицинский шатер Виктора Камкоша висела деревянная табличка, на которой неровным почерком была выведена надпись: “Физическую боль можно стерпеть. Позволь нам помочь тому, кто висит над пропастью”. Очевидно, что привилегиями пользовались исключительно пациенты с серьезными ранениями. 

– Да ты хоть знаешь кто это такой? – срывающимся голосом пытался привлечь внимание врача солдат. Это был крепкий коренастый мужчина, с большими, немного на выкате, глазами, и крупным, покрытым широкими порами, носом. Несколько минут до этого, он внес на руках в шатер рыцаря, который явно не был для него тяжелой ношей. Огромные ручищи и плечи при определенном угле создавали иллюзию, будто ширина солдата по меньше мере равна его росту. Особо выделялись громадные предплечья – Лейла хорошо знала как сильно такие руки могут сжимать талию и бедра. Обычно, это было отличительным знаком кузнеца.

– Славный сир Глевлин – повторил крепыш.

– Вы тоже сир? – не отвлекаясь, спросил Виктор, продолжая вправлять открытый перелом.

– Нет, – коротко ответил военный.

– Вы его оруженосец? – Приняв из рук Лейлы иголку и нитки, он принялся зашивать рану.

– Оруженосец сира Глевлина погиб, славно сражаясь бок о бок со своим наставником. Булава пробила его голову, а копыто – грудную клетку.

– Да уж, – безучастно заметил Виктор, – не повезло.

Солдат на этих словах нахмурился, а из груди его вырвался нервный хрип. В два шага он оказался рядом с врачом и резко дернул его за плечо. Натянута нитка, которую рванула рука, разорвала кожу, испортив аккуратный шов, который был уже практически окончен.

– Что вы наделали, черт бы вас побрал. – Виктор повернулся и откровенно удивленным, без капли злобы, взглядом, уставился на солдата.

– Все, чтобы ты, костоправ проклятый, обратил на меня внимание. Сир…

– Да вижу я, что твой сир потерял кисть руки. Еще вижу, что кто-то стянул ему руку ремнем. К слову, весьма удачно. Кровотечения нет. Сейчас дошью и перевяжем твоего сира. К твоему сведению, этот солдат на моем столе оказывается уже в третий раз. И это самая легкая травма, которую он перенес. Всего навсего двойной открытый перелом руки. В прошлый раз я высверливал несколько дыр в его голове, в надежде, чтобы он остался в живых. К моему удивлению, он нашел в себе силы снова пойти на войну. Даже после того как мне пришлось собирать до кучи осколки его черепа. Видел бы ты вмятину на его шлеме после встречи с перначом.

Виктор исправил шов и принялся осматривать сира. Обрубок удивлял своей аккуратностью. Было понятно, что оружие, которое нанесло это увечье было невероятно острым, а человек, владеющий им – был превосходным фехтовальщиком.

– Такой стали у нас нет, – пояснил сир, заметив как долго врач изучает его культю.

В углу шипели угли, раскаляя металл, предназначенный для закупоривания открытых сосудов раненого рыцаря.

Снаружи было слышно голоса. Они приближались, а вместе с ними и густой поток матерщины, лишь слегка разбавленный местоимениями, предлогами и междометиям. 

В шатер внесли солдата с распоротым животом. Двое несли его взяв под плечи и ноги, третий нес в руках кишки, которые пытался кое-как намотать на руку, дабы они не волочились по земле и кто-то случайно на них не наступил. Раненый дышал прерывисто, аккуратно хватая воздух ртом. Его глаза смотрели вверх, казалось, что он находится совершенно в другом месте.

– Я могу вымыть руки? – спросил солдат, когда Виктор смотал с его предплечий несколько футов кишечника и принялся его вправлять.

– Безусловно. – ответил врач. – Река, насколько я помню, находится неподалеку. 

– Там сейчас горячо. – ответил солдат, который решил сполна воспользоваться своим правом и остаться в медицинском шатре рядом с раненым, которого он вынес с поля боя. Точно так же думали и двое других. Перспектива возвращаться в пекло бойни их сегодня уже не прельщала. 

– Тогда, подожди пока не остынет.

– Костоправ, будь ты проклят. Кажется сейчас очередь сира Глевлина

Виктор корпел над вспоротым животом солдата. Пропустив мимо ушей возмущения спасителя сира Глевлина, он принял от Лейлы алый раствор, который принялся вливать в рот солдата. Спустя какое-то время все, кто находились в шатре, заметили тонкую струйку той самой жидкости, которую Виктор влил внутрь раненого. Все, кроме, пожалуй, крепыша, который полностью направил свои силы на попытки заставить Виктора обслужить сира Глевлина. Полное же игнорирование врачом его апелляций отражалось румянцем на лице солдата, – так изнутри его раскаляла ненависть. 

Дело было плохо: кишечник был пробит и это дыру требовалось срочно зашить.

– Я требую чтобы ты соблюдал порядок, – не унимался покрасневший солдат, – ты не закончил с сиром Глевлином, нуждается в помощи. И он ее заслужил.

– Вы читали, что написано при входе в шатер? – ровным голосом спросил Виктор, по-прежнему копошась внутри вскрытой брюшной полости, промывая обнаженный кишечник вином и пытаясь зашить рану.

– Не обучен, – отрезал солдат.

– Боль можно стерпеть, – внезапно раздался голос сира Глевлина, – цитата. Какого-то ученого мужа. – Целой рукой он схватился за край культи и с грустью посмотрел на ее окровавленный край, –  Помоги тому, кто над пропастью – еще одна цитата. Другого мужа.

– Биво Циркулямис, – закончив зашивать дыру в кишке и принявшись укладывать ее в полость брюшины, Виктор уточнил имя ученого мужа, которому принадлежит первая цитата, – из книги “Методы лечения травм легкой и средней тяжести”. Вторая – из книги “Первая помощь. Способы определения тяжести травм. Простейшие методы предотвращения кровотечений” за авторством Мефодия Ценвидея.

– Вместо того, чтобы читать нам здесь лекции, – вклинился солдат, – лучше бы сделал то, что от тебя требуется.

– Угомонись, – рявкнул сир Глевлин, – рука у меня все одно уже не вырастет, а боль и вправду не такая сильная 

– Тут дело принципа, прошу меня простить, сир.

– Благоразумие идет в довесок к знаниям, – заметил Виктор без задней мысли.

Безграмотный, а также страдающий от недостатка знаний солдат, имел, однако, в избытке сообразительности. Вместе с накопленной за время, проведенное внутри палатки, ненавистью к врачу, она послужила катализатором гнева, успешно сдетонировав. Солдат мигом подскочил и толкнул врача в спину. Виктор неуклюже скользнул по полу в сторону тройки, что в ожидании конца сражения, уселись на свободных лавка, благополучно забыв о раненом товарище, который фактически спас им жизни. 

Лента кишечника, которую Виктор уже почти целиком успел уложить на место, шлейфом потянулась за ним. Раненный забился в конвульсиях, а его товарищи подскочили от неожиданности, на их лицах застыл ужас.

– Да что же ты делаешь, выродок! – закричал Виктор ровно в тот момент когда тяжеленный молот пышущего от жара ненависти солдата лихо опускался на его правую ногу. 

Пылающие угли, в которых раскалялся кусок металла, агония выпотрошенного как свинья солдата и нечеловеческий крик Виктора, от боли в разможженой ноге. На такой ноте, а точнее аккорде, адском диссонирующем трезвучии боли палатка Виктора Камкоша прекратила свою деятельность.

Более трех десятков раненых не получили необходимой помощи и в муках скончались. Перевязанный кое-как Лейлой в конце концов сир Глевлин приказал троице связать кузнеца, которого позже ожидал суд и казнь за своеволие, приведшее к многочисленным смертям военных. 

Лежавший на полу кузнец, прося помилования и объясняющий свой поступок лишь сильнейшим желанием помочь сиру, выглядел нелепо и жалко. Лейле было даже немного не по себе, смешно и стыдно за здоровяка. Сир же гордо заявил, что это напускное лизоблюдство было неуместным в такой ситуации. А смерть даже самого рыцаря была бы не самой худшей ценой за спасение трех десятков хороших воинов.

Чуть погодя рыцарь навестил сломанного Виктора. Культю правой руки скрывала латунная перчатка. 

– Знаете, Виктор, а я ведь был левшей. 

Виктор нахмурился, как-будто не понимая о чем говорит сир Глевлин.

– Но ведь это проявление дьявола, так ведь?

– Так говорят те, кто верит, что силами природы управляют невидимые сущности, похожие на людей. Нарочитый оксюморон, призванный наделить глупость смыслом.

– Вы не верите в богов?

– Вы казните меня за это, как того кузнеца?

– Глупо было бы казнить человека, который так отдается делу спасения жизни. А кузнец, между прочим, еще жив. Как ваша нога?

Виктор отвернулся и молчал с минуту. Но весть о том, что кузнец еще жив взбудоражила его.

– Кость раздроблена. Лейла наложила лубок как могла. В меру своих возможностей. Но… В общем нога уже не будет прежней. 

– Мне очень жаль.

Виктор грустно улыбнулся.

– А как будете вы? Рыцарь без меча.

Сир Глевлин как-то загадочно улыбнулся и склонил голову набок. Отвернув полы длинного кафтана он показал что меч его висит на ремне с правой стороны.

– Я же вам сказал, что я родился левшей. Но отец учил меня все делать правой рукой. В том числе и управляться с оружием. Лишь когда он не видел я брал оружие в руку, наделенную силой и ловкостью от природы. Теперь, когда многие знают о моем увечии, я имею козырь в рукаве. Если быть точным – в левом. И смогу неприятно удивить недруга, когда тот попытается воспользоваться моей мнимой слабостью.

– Что если этим врагом окажусь я, сир?

Сир Глевлин рассмеялся слишком громко, чем доставил Виктору некоторый дискомфорт.

– Ваше самое грозное оружие – это иголка с ниткой.

Он тут же сменил уродливую улыбку на безэмоциональную мину.

– Но я здесь не для того, чтобы пытаться вас унизить, как раз наоборот. Я пришел с предложением. Ногу я вам не верну, как и вы не вернете мне руку, но я хочу дать вам что-то взамен.

– Но у меня нет ничего, что я бы мог дать вам взамен вашей руки.

Рыцарь поднял латунную ладонь, жестом показывая, что не нуждается в компенсации.

– Секрет, который я теперь имею на вооружении, покрывает все утраты. Скажите только, что я могу сделать для вас. 

Глаза Виктора загорелись.

Когда раздробленные кости в ноге кое-как срослись и он покинул лазарет, его новой обителью стал тесноватый подвал, который он быстро оборудовал под лабораторию. Подарок сира Глевлина удачно вписался в интерьер. 

Кузнец едва не скончался от ужаса, осознав, куда его привела судьба, однако для такого случая, Виктор имел специальные настойки, которые успокаивали нервную систему, снижая ее возбуждение. Те несколько часов в палатке, когда кузнец пытался морально сломать врача обернулись ничем. То увечье, которое он в гневе оставил ему, думая, что судьба не ответит, обернулось жестокой иронией.

 Рыцарь, хоть и слегка удивившись просьбе, согласился, так как верил в науку. Виктор не имел на счет этого ни малейшего сомнения, учитывая то, что сир по-крайней мере был знаком с трактатами, которые долгое время были его настольными книгами. Виктор получил живой организм, над которым мог ставить самые страшные опыты. 

Запасы седативных препаратов на удивление быстро истощились, в то время как яда иглобрюха было в избытке. Эта дрянь прекрасно и быстро приводила к параличу, не влияя при это никак на нервные окончания. Мир боли, который Виктор подарил кузнецу, был ярок и бесконечен.

Он принялся за работу. Составы и вытяжки, полученные из тела подопытного в конце концов использовал для сумасшедшего, смелого и в какой-то степени безрассудного опыта. 

За неимением возможности завести детей – Лейла пила агрессивные настойки, которые нередко снижали ее женскую силу настолько, что иногда Виктор замечал проступающие над ее губами редкие темные усики. 

Он обратился к темной стороне науки, пошел против природы и посадил семя – хоть и не свое – и ждал приплода.

Прошло целых три года, пока детки не взошли и созрели как запретные плоды. Они были практически точными копиями своего донора – такие же низкорослые, но очень крепкие. Одно лишь смущало в их облике. Видимо во время роста произошел какой-то сбой, мутация, что привело к отсутствию голов у обоих. 

Проблема эта, однако, не была настолько критична для Виктора, как могла бы быть еще несколько лет назад. Войны не заканчивались и получив однажды власть над чужой жизнью, он больше не брезговал покровительствовать даже над чужой смертью. 

И хотя мертвые тела несли куда меньше пользы, чем единственное живое тело, находящееся в его распоряжении долгие годы, польза от них все равно имелась. 

Виктор нашел способ приостанавливать гниение и стал помещать отдельные органы, добытые из мертвецов внутрь бутылей с особым коктейлем собственного приготовления. Вскоре его дети получили недостающие детали. Первая операция по пересадке и приживлению головы длилась около суток. Потребовалось около полугода на то, чтобы раны заживали без абсцессов, а также восстановление правильного кровоснабжения донорской головы и мозга. Было потрачено много времени, сил и успокоительного.

Со вторым экземпляром дело пошло немного быстрее. Но была другая проблема. В отличие от “младшего” брата, получившего голову кудрявого жизнерадостного мальчугана, второму повезло меньше – некогда красивый сир Гадош оказался больным лепрой.

Сфокусированный на своих “чадах” Виктор забыл о своем главном элементе сырья, который после долгого пребывание без наблюдения, вернул контроль над собственным телом и умудрился вырваться из заточения, а напоследок – поджечь адскую лабораторию со всеми образцами и новым подрастающим потомством. То, на что Виктор положил несколько лет своей жизни исчезло за одну ночь. Горело его наследие, горели его создания, его дети, горела его жизнь. Что он хотел создать? Существ, которые бы его безусловно любили? Существ, которые беспрекословно бы ему подчинялись? Несколько помощников? Или целую армию прислужников? 

Армию? Или мир? 

Мир, который вращается вокруг него. Мир, в котором все просто. Мир, внутри которого, он мог бы изолироваться от мира реального. Так нравилось ему видеть как часть этой реальности умирает и забирая с собой эти отвергнутые куски, он пытался лишь дать им новую жизнь, пустить их в свой совершенно новый мир.

Армию? Армию для того, чтобы в конце обратить старый мир в элемент сырья для мира нового.

Мышелову снова был нужен живой организм. Но, похоже, что сегодня он станет собственным подопытным существом.