История четвёртая. Великий поход

0.00
 
История четвёртая. Великий поход

История четвёртая

Великий поход

 

В то утро я покинул крепость и выехал за черту города. После периода нашествий и войн Мусуфликандия лежала в развалинах. Её замки были разрушены, сёла сожжены, а связи между областями оборвались. Королевская справедливость не могла дотянуться до удалённых уголков страны. А я переживал майскую неуравновешенность духа: помню, мне всё казалось, что кругом цвели каштаны.

В областях начались бунты. Бунты переросли в междоусобицы. А в глубине моего сердца преспокойно жила Тереза. В этом мире расторгнуть брак оказалось почти немыслимо: в браке срастались личности. С разводом Тереза оставила во мне кусочки своей натуры, и день ото дня я находил в себе всё больше черт её характера.

В бывшей нашей стране каждый, кто имел силу, объявлял себя королём или князем. Я приказал собраться правителям всех областей и надеялся, что они придут по первому зову, как это случалось и раньше. Явились не все. Явились только вожди близлежащих городов, да и те пришли со своими войсками и встали каждый своим лагерем.

Клубы дыма поднимались со стоянок вождей. Их сдвинутые табором кибитки, наспех возведённые укрепления и выставленные конные дозоры повергли меня в ужас. Настолько же велики их недоверие и ненависть!

– Послушайте! Это же я, ваш базилевс Леонидас! – я выкрикнул. Когда-то этих слов было достаточно. Теперь вожди мрачно смотрели на меня и горстку окружавшей меня гвардии.

Встав под откинутым пологом кибитки, я оказался на некотором возвышении. Я говорил с вождями, я обращался к ним. Пусть собравшиеся кланы передают мои слова друг другу. Хотя бы это объединит их на малое время.

– Случилась беда, – говорил я, – в мире исчез принцип Простодушия. Никто не доверяет соседу. Больше нет прямодушных поступков. Вожди народов! Мы обязаны спасти то, что осталось – спасти святой принцип Справедливости. Кто ищет и ждёт её, пусть встанет под мои знамёна! Я ваш король, я начинаю поход возрождения.

Никто не затрубил в трубы, не поднялись флаги. Я объявил поход, а вожди кланов ничего не ответили. Вожди советовались с теми, кому доверяли больше, чем мне. А я так и остался стоять на днище распахнутой кибитки, и терпеливо ждал, открытый всем стрелам и дротикам.

Час спустя от ближайшего стана отъехал один из народных вождей. Опираясь рукой на луку седла, он что-то говорил мне, выкрикивая слова. А я не слушал. Во мне томился майский дух беспокойства. Раньше в такие часы меня вдохновляла Тереза. Теперь я страдал без неё. Я бессознательно выискивал в толпе её плечи и гибкую спину.

– Когда-то к тебе, базилевс, шли как к знамени Справедливости, – я вдруг расслышал, что же выкрикивал тот старый вождь, – а сегодня ты сам зовёшь нас в поход, чтобы разыскать её, утраченную и почти позабытую! Кто ты, король?

Я шарил глазами по снаряжённым к бою кибиткам. Нечто тянуло мне душу, а куда, я не мог разобраться. Клянусь, я думал, что меня влекут подвиги и предстоящий поход с его приключениями. Томление духа, неудовлетворение жизнью словно раздавили меня. А старый вождь, между тем, упрекал:

– Царь! Ты был всего лишь Трувёром, женатым на Белой Принцессе. Но за тобою пошли! А кто ты теперь? Кто ты, царь, разберись! – кричал мне вздорный старик.

В эту секунду я понял, что не могу оторвать взгляда от его дочери. Её гибкая фигурка мелькала за пологом ближайшей кибитки. Я разглядел кошачий стан, упругие бёдра и медвяные, искрящие на солнце волосы. Она появлялась то с той, то с другой стороны хлопающего на ветру полога, и я, наконец, понял, что влюблён в неё без ума.

Вокруг раздавались крики народа, ржали за кибитками кони, трещали горящие сучья. А я, стоя в дыму костров, не сразу сумел понять необыкновенную истину, что на самом-то деле дочерей старого вождя было две. Две дочери. Близнецы.

 

– Базилевс, тебе необходимо снова жениться. Престолу нужен стабильный династический брак. Тогда вожди будут доверять тебе, как и прежде.

Не помню, кто высказал эту мысль первым. Я был по-майски влюблён, и влюблённость кружила мне голову. Армия готовилась к военной кампании, этеры сбились с ног, организуя снаряжение и продовольствие, а я был настолько влюблён, что чувства затмевали мне рассудок.

Их звали Эльжбета и Эльздетта. Стройные, высокие, притягательно сложенные красавицы на выданье. Первая, что посмелей и понапористей, позвала меня чаще бывать в их лагере. Вторая казалась мягче характером, но зато именно с ней сестрица соглашалась буквально во всём. Вот так, посовещавшись между собой, сёстры и решили, что я просто обязан – как бы мне выразиться? – стать зятем их отца.

Я в ту пору ещё только искал, чем бы мне произвести на них впечатление. Я красовался: завёл шитый золотом плащ и королевскую корону. Но Эфестион и Ксанф корону высмеяли, и я забросил её. Между тем на военном совете вожди одобрили планы похода, а заодно и мои брачные намерения.

Мы выступили под звуки труб. Мои воины с воинами старого вождя, отца двух красавиц, составили большинство в соединённом войске. Я мог гордиться успехом своей политики, и гордость действительно заступила мне ум. Я объявил о браке, неслыханном среди нашего народа: я брал за себя Эльжбету и Эльздетту – обеих дочерей знатного мусуфликандского рода.

«Это будет великий поход и брак, достойный моего положения! – рассуждал я. – Поход возродит Святые Принципы. Вот тогда и определится, что моя роль в судьбах народов не меньше, чем роль Давида, Александра и Митридата. А никто из этих царей не был женат всего на одной супруге! Цари обязаны выделяться из числа подданных», – размышляя таким образом, я ехал на возвышении в колеснице, а немного ниже меня сидел мой возница.

Со мной поравнялся Гальмикар. Он отменно держался верхом (меня-то кони не принимали по-прежнему). Гальмикар чуть повернул ко мне голову и сказал:

– Стыдись, государь! – и тотчас добавил: – Королевское величие не в короне, а благородство царя не в анализе его крови.

Я оскорбился. Гальмикар мог бы сказать потактичнее: «не в составе крови» или «не в её чистоте». Но он сказал, чтобы уязвить меня. По крайней мере, так я его понял и потому немедленно вспылил. А чем больше я пылил, тем сильнее меня охватывал стыд. Вскоре я уже мучительно искал выход из положения – выход, который не уронил бы моего достоинства. К счастью, Гальмикар произнёс свой упрёк не при всех: всадники и колесницы были далеко, а мой возница в это время зевал.

Выход был найден, и я подозвал Гальмикара:

– Послушай, друг, – я нашёл слово, с которого мог начать просьбу. – Будь моим братом-по-закону. Стань моим свояком, женись на ней… – тут я осёкся, с трудом делая выбор, и, наконец, выговорил: – Женись на Эльздетте!

Меня не покидало чувство, что я кого-то предаю. Мне показалось, что, выбирая Эльжбету, я изменяю Эльздетте и наоборот. Я старательно утешал себя мыслью, что благодетельствую Гальмикару, оказывая ему честь. Он же станет моим родственником! Но именно перед ним я ощущал себя виноватым.

В походе мы сыграли две свадьбы. Наш с Гальмикаром тесть удостоился права ношения золотой цепи, а Эльжбета и Эльздетта – одинаковых жемчужных диадем. Гальмикар ни словом, ни взглядом не дал понять, что хоть как-то изменил своё ко мне отношение.

Я чуть позже расскажу, в чём я на самом деле предавал его.

 

Гремя колёсами, двигались колесницы и раскачивались из стороны в сторону повозки. Прикрывая их с фронта и флангов, шла, поднимая пыль, наша конница. Пехота одолевала вёрсты пути, весь народ выступил в поход за Справедливостью, и даже в кибитки многие взяли с собой свои семьи.

Находясь среди союзных вождей, я силился вернуть себе ощущение единства и братства. Но, увы, эти чувства я теперь испытывал только с этерами. Тогда я решил поднять знамя, которое объединило бы наше войско. Я велел вышить на нём золотой вензель жемчугоносной повелительницы: «Эль» – в честь Эльжбеты. Или Эльздетты, я не знаю. Каюсь, я засматривался на жену моего друга и брата Гальмикара!

А Гальмикар, как всегда без шлема, на бешеном коне, с мечом или с копьём наперевес рвался в бой. Он бросался на приступ крепостей и первым взбирался на стены. Мы сокрушали ворота вражеских замков, мы окружали и громили чужие армии, и все, кто желал справедливости, примыкали к нашему походу.

В боях мы несли потери и скоро ощутили нехватку лучников, некому стало поражать врага на расстоянии. Нас выручила Эльздетта: она призвала девушек и молодых женщин сесть на коней и взять луки. Их отряды навели на противника ужас – всадницы возникали неоткуда, проносились по полю, осыпали врага стрелами и исчезали.

Кибитки и колесницы день за днём продвигались. Реки и автомобильные шоссе мы форсировали без счёта, а на ночёвках привязывали коней к мачтам электропередач. Когда наш враг соединился, чтобы дать решающее сражение, нашлось и поле битвы. Место с трёх сторон было окружено рекой, железной дорогой и автострадой.

В начале битвы лучницы воодушевили бойцов криками. Тучей стрел они не дали врагу вывести колесницы. Противник был скован в действиях, и тогда в бой, примыкая щит ко щиту, вступила наша фаланга. Мы смяли чужую пехоту. Грохот сокрушаемых панцирей наполнил округу и заглушил все звуки вселенной. Не дав неприятелю опомниться, я бросил вперёд конницу, и остатки его армии были рассеяны.

К концу дня асфальт на шоссе был алым от крови, и кровь текла по шпалам железной дороги. Какое-то время мы преследовали и гнали противника. Затем окружили его и принудили сдаться.

Мы праздновали победу. Кто-то придумал награждать отважных бойцов серебряными венками.

Я принуждённо веселился, но изнутри меня грызло чувство совершаемой ошибки. Ошибкой казалось всё происходящее, включая сам праздник и серебряные венки. Списывая это на усталость, я порывался объявить окончание похода, провозгласить восстановление страны и обретение Справедливости. Но один за другим стали появляться посланники от побеждённых народов. Люди требовали расследования.

Они обвиняли моих бойцов – героев и победителей! – в бесчинствах, насилии и мародёрстве. Обвинений было так много, что начальник охраны распорядился более не пускать ко мне просителей.

– Горе побеждённым! – услышал я своими ушами. – Если царь превыше всех подданных и вправе держать двух жён, то царские воины выше тех, кто ими побеждён и завоёван! – кричал мой центурион, а несчастный проситель пытался просунуть под его рукой измятую жалобу:

– Возьми это, царь! Возьми же! – взывал он ко мне.

Я не стерпел. Выхватил жалобу и в порыве гнева разорвал её в клочья, потом огрел по уху центуриона… и объявил децимацию.

 

Децимация – это древний, ещё римский, способ суда и расплаты. Сам по себе он выдаёт бессилие следствия и юстиции. Но в тот день я об этом не думал.

На площади посреди лагеря выстроились полки, уличённые в бесчинствах и мародёрстве. Я велел жалобщикам пройти вдоль строя и указать тех, кого они обвиняют в насилии. Естественно, перепуганные крестьяне не вспомнили ни одного лица. Тогда я приказал отсчитать из состава полков каждого десятого и исполнить правосудие.

Бойцов, на которых указал жребий, увели к плахам. Приговор был исполнен. Всё время экзекуции Эфестион, распорядитель моего суда, стоял с бледным как полотно лицом. Я этого не вынес и выкрикнул ему, передёргиваясь от досады и злости:

– Всё по справедливости! Или скажешь, что нет? Ищем утраченную справедливость! Чем ты не доволен?

Эфестион выдавил:

– Почему, почему же, – повторил он несколько раз, – справедливость обрела столь уродливый облик!

Я сперва промолчал, потрясённый его словами, а потом выпалил:

– Когда это справедливость имела другой облик! Может, когда, защищая дворец, воины падали с крыши и разбивались? Или когда, преследуя кочевников, Ксанф выжигал земли? – орал я Эфестиону, внутренне терзаясь и не ощущая своей правоты.

Вот так мы заканчивали великий поход. Были подчинены прежние области. Их герцоги и короли теперь стояли передо мной, и я медленно шёл перед строем. Старые и молодые, отчаянные и опытные, они смотрели не на меня, а куда-то в сторону. Я этого не понимал! Ведь я пресёк их междоусобицы, вернул им закон и правосудие. Я принёс им справедливость, отдав на казнь своих воинов. Да, это была грубая, первобытная, но справедливость!

Я всматривался в их лица:

– Почему, почему же, – я невольно подражал Эфестиону, – вы в первый же день не привели ко мне своих воинов?

Один из молодых и отчаянных вождей выкрикнул мне в лицо:

– Ты такой же, как все, базилевс! Чем ты лучше других?

Я это вытерпел. Стиснул зубы и велел принести знамя с вышитым вензелем.

– Пусть я не лучше других, но есть знамя, которое всех объединило. Ему и присягайте!

Они отказались. На сей раз мне возразил старый князь, повелитель пяти крохотных сёл:

– Раньше, базилевс, мы присягали тебе. Именно тебе, а не твоему флагу. Шитых золотом знамён у тебя вообще не было.

Я почувствовал, что вот-вот взорвусь и совершу непоправимое.

– Присягайте, – потребовал я, – либо мне, либо знамени, либо короне. Чему хотите!

– Тебе? Или твоей силе? – старый князь был стойким.

Мысленно я перебрал все способы расправы с непокорными. Но, поостыв, сообразил, как заставлю этих вождей покориться. Они первые люди своих королевств? Хорошо, пусть же выступят от лица своих народов. Не захотели присягать знамени – присягнут моему трону!

Заранее торжествуя, я поднялся на трон, застеленный красными коврами. Ковровая дорожка спускалась с него на площадь посреди лагеря, а часть ковра скрывалась в шатре. С площади подводили мятежных князей. Стражники толкали их, ставя на колени и опрокидывая вниз лицом, как будто вожди целовали, спускающийся с трона ковёр.

– Это же не пыль. Это всего лишь ковёр, – я уговаривал себя, беззвучно шевеля губами. – Это не проскинез. Это всего лишь принуждение к присяге.

– Неправильно, всё равно, это неправильно, – услышал я голос.

Я резко обернулся к Эфестиону. Сжав челюсти, он смотрел прямо перед собой.

– Что неправильно? Всё по справедливости! – я готов был броситься на него с кулаками.

А у бесценного моего Эфестиона хватило мужества терпеливо объяснить мне, зарвавшемуся монарху:

– Ты не вправе, государь, признавать за ними достоинство первых людей. Оно не тобой им дано! Тем более ты не вправе тут же и отнимать его, – стоя на своём, Эфестион посмотрел мне в глаза.

От возмущения я почти задохнулся, но сзади послышались спокойные слова Ксанфа:

– Всё потому, базилевс, что мы не по справедливости начали поход: мы оставили в темнице Чёрную Даму.

Оглянувшись, я наткнулся ещё и на тяжёлый взгляд Гальмикара, моего верного друга и брата, вина перед которым жгла мою совесть. В его глазах я прочёл то, чего не было в словах Эфестиона и Ксанфа:

«Поход не завершён, государь… Поход ещё продолжается, и впереди нам встретится немало свободных царей, королей и князей».

Суд Равных забрезжил надо мною. Откровенный и справедливый, неподкупный и честный Суд Равных. По ковровой дорожке я бросился в свой шатёр. Ещё набегу я вынес себе вердикт о виновности.

 

Я скрылся от людей и задёрнул полог. Досада на окружающих превращалось в недовольство самим собой, а оно – в исступлённое раскаяние. Я сорвал с себя шитый золотом плащ и растоптал его ногами. Я снял и отшвырнул прочь кольчугу. Через голову содрал с себя рубашку – посыпались пуговицы.

Подняв плеть, которой погоняют коней, я ударил себя. Боль обожгла тело. Я взвыл во весь голос и принялся бить себя по спине, по плечам, по бокам. Пять, десять, двадцать пять беспощадных ударов. Так истязали себя римские флагелланты – секта бичующихся.

Умерщвление плоти! Это мне за гордыню, за две жены, за оскорблённого Гальмикара. Плеть рассекла мне кожу, и по спине потекла кровь. Это мне за корону, за знамя с золотым вензелем, за трон, укрытый коврами. За солдат-мародёров, за их бесчинства, за «справедливую» казнь-децимацию.

Каждое слово я сопрягал с ударом. Это – за проскинез, за проскинез, за проскинез. Кровь упала на спускавшийся с трона ковёр. Как это метафорично! Кровь короля проливалась на часть его трона. Символическое цареубийство в расплату за гражданскую казнь побеждённых!

Плеть в руке ослабела, инстинктивно я уже сдерживал силу ударов… Не об этом ли предупреждал меня тот Доктор в очках, говоря, что если рухнет один Святой Принцип, то с ним падут и другие? На моих глазах моими же руками погублена сегодня святая Справедливость. Искали её в походе и не нашли. Что произойдёт? Вот, когда исчезло Простодушие, распалась на части Мусуфликандия.

Что, если канет в никуда ещё и третий принцип, само святое Неизумление? Если люди двух миров выйдут из ума – что за хаос начнётся!

Меня замутило, и я упал. Наверное, за пологом шатра услышали, как стукнулось тело. Я истекал кровью, но меня спасли. Смутно, сквозь сон, я помню Эльжбету и Эльздетту, как они промывали мне раны и останавливали кровь, возливая вино и масло. Раньше моя кровь врачам второго мира не подчинялась! Что-то уже стряслось, но я не изумлялся. Я спал и видел, что Гальмикар, Эфестион и Ксанф, как раньше, плечом к плечу встали у входа в шатёр и берегли мой покой.

Вечером того дня вожди побеждённых племён единодушно мне присягнули. Не пресловутому трону, не серебристому знамени, а именно мне. Придя в себя, я узнал об этом.

Но в день, когда мы выступили в обратный путь, моя стотысячная армия не смогла пересечь заурядную автодорогу. Шоссе легло непреодолимым препятствием. Конница, что без труда форсировала реки, встала как вкопанная. Прежде мы просачивались сквозь поток автомашин, как волна проходит через волну. Теперь всадников сбили грузовики, а колесницы протаранили собой автомашины. Скрип тормозов, битые ветровые стёкла, ржание коней, вопли возниц – всё это смешалось.

Этеры растаскивали перевёрнутые повозки. На бамперах и зеркалах машин болталась запутавшаяся упряжь. Гудели сигналы. Обезумевшие водители выскакивали из машин. Тысячи воинов в доспехах перемешались с тысячами людей на пышущей гарью автодороге. Я выскочил на шоссе. Расталкивая людей разных миров, я кричал до хрипоты своим подданным:

– Отойти от них! Всем отойти от дороги! – но только сорвал голос.

Я всё же сумел отвести армию. Мы пересекли шоссе в другом месте и почти без потерь. В тот день и час мы поняли, что святой принцип Неизумления больше не существует.

  • Страусиное / Лонгмобы "Смех продлевает жизнь" / Армант, Илинар
  • № 4 Светлана Гольшанская / Сессия #3. Семинар "Диалоги" / Клуб романистов
  • Домой / Про Танюшку / Ботанова Татьяна
  • Навязанная услуга. / Салфетка №63 / Скалдин Юрий
  • Пиф-паф! Ой-ой-ой! / Конкурсное / Найко
  • Реальность во сне / Великолепная Ярослава
  • Дни последнего вздоха / Паучий сын / Дрогаль Дария
  • Русские в Украине и украинцы в России / Единый народ / Швыдкий Валерий Викторович
  • цена патриота / Цена патриота / Миронов Дмитрий
  • Пожелание - Вербовая Ольга / Лонгмоб - Лоскутья миров - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Argentum Agata
  • Осколками жизни изранены пальцы... / Мостовая Юлия

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль