История пятая. Поверженный на асфальт

0.00
 
История пятая. Поверженный на асфальт

История пятая

Поверженный на асфальт

 

Что и говорить, для меня она оставалась Белой Принцессой. Влекло меня к ней, тянуло. В первом мире я повсюду сталкивался с Терезой: в лицее, на улицах, возле офисов, в которые мне доступа ещё не было. По-моему, она неплохо устроилась. Когда исчез последний святой принцип, пропали все разделяющие миры преграды. Я изнывал от взрослого, прежде мне не знакомого влечения. Встретив её мельком, я весь остаток дня не мог прогнать из головы её образ.

В тот год у Эльжбеты и Эльздетты родились сыновья. Они не пришли из заповедного леса, как свойственно природе второго мира, не склонились перед отцом с матерью, прося принять их. Нарушая законы, они родились на свет из материнского чрева, что выдало принадлежность их отца первому миру.

Взяв на руки младенца своей жены, Гальмикар не сказал мне ни слова упрёка. О правде, известной нам обоим, мы молчали, но я-то молчал малодушно, а Гальмикар – великодушно. Компенсируя свой стыд, я назвал сына Давид-Александром, поскольку наследник нуждался в царском имени, а Гальмикар, вторя мне, назвал сына Леон-Цезарем.

Сказал ли я, что после присяги вождей, страна возродилась? Но с утратой Простодушия на искренность подданных я мог только надеяться. Им тоже оставалось лишь верить мне на слово, что я ищу Справедливости. Теперь мы были вынуждены договариваться ещё и с державами первого мира. Люди двух миров не должны притеснять друг друга, но в правдивость этих намерений тоже приходилось лишь верить.

Я сознавал, что причина нестроений где-то поблизости. Укоряя в бедах себя, я был склонен переложить часть вины на Терезу, чей образ отпечатался в моей натуре. Как-то раз я решил снова очистить душу самобичеванием. Я уже поднял плеть флагеллантов, но в комнату вошёл Ксанф.

– Что? – я отбросил плеть в раздражении.

Не говоря ни слова, Ксанф сел у стола. Он будто бы предлагал мне начать разговор первому. Я знал, о чём должен спросить его, и потому мучительно выдавил:

– Ну, так что там? Чёрная Дама в темнице… э-э… жива ли ещё?

Её сиятельство привезли во дворец на следующий день. Встретив Чёрную Даму, я приказал срыть темничную башню и возвратить ей родовой замок. Она с достоинством отказалась. Чёрная Дама заметно состарилась, если можно говорить о возрасте во втором мире. Она почернела глазами и побледнела лицом.

– Правда ли, что причина несчастий в Терезе? – я направил разговор в нужное русло.

Бывшая узница сощурилась, видя, как я отвожу беседу от себя самого, но, помолчав, ответила:

– Старый король так страдал из-за того, что пресеклась династия. Бедняга! В роковой день из леса не появился его долгожданный сын и наследник. Дочь была ошибкой природы! Отец стал бояться, что с её воцарением исчезнут все остальные законы и принципы мира.

– Итак, умирая, он завещал Чёрной Соправительнице следить за принцессой и контролировать каждый её шаг, – уточнил я.

Моя собеседница скорбно кивнула, и тогда я договорил:

– Но появился я и всё испортил?

Чёрная Дама всплеснула руками. Это обозначало либо смех, либо возмущение.

– Нет, ты всё усложнил, государь! Тереза вызвала тебя, человека другого мира, а принцип неизумления на тебя не подействовал. Она всех перехитрила, Трувёр! Ты грубо вмешался, и твой чёрствый мир раскрылся внутри моего.

– Так это я – причина всех бед? Ну, спасибо тебе, – помрачнев, я оперся о подоконник.

Чёрная Дама затрясла головой:

– Ты стал ошибкой Терезы, ты оказался социально неразвитой личностью твоего мира!

– Ребёнком! – разозлился я. – Это называется: я был ребёнком.

– Вот именно, – фыркнула Чёрная Дама. – Это нас и спасло. Тебя тянуло к Терезе, но так по-детски, что ты не сознавал похоти. Ты потряс законы моего мира, но тебя инстинктивно, опять же по-детски, тянуло к справедливости. Эх, если бы ты послушал меня и не отпускал Терезу!

– Куда не отпускал? – вскинулся я.

– В твой мир. Он мир манил её так же, как тебя притягивал наш! – она с гордостью выпрямилась, подчёркивая превосходство её мира.

Я отступил. Чёрная Дама вышла победительницей. Она отодвинула стул – он ей мешал, она выключила радио. Вообще, она легко распоряжалась вещами из первого мира. Она подошла к окну. Внизу автомашины прогревали двигатели, а мотоциклист промчался из конца в конец переулка. Я проводил его взглядом – всадник на железном коне на секунду завладел моим вниманием.

– Твой мир занятен, – признала Чёрная Дама в задумчивости, – он притягателен. Теперь я могу рассмотреть его в подробностях. Послушай меня, царь! Что ты искал у нас? Вспомни. Ой, только не говори, что пришёл за серебристым плащом и чарующе-синим платьем!

Я сжал губы. Оказывается, она многое обо мне знала.

– Что ты искал, базилевс? – она сменила гнев на милость и заговорила покровительственно, почти по-матерински. – Чего не достаёт твоему миру? Подумай. Нечто обратное стала искать в твоём мире Тереза.

– Я должен подумать, – пробормотал я.

– Не торопись, но и не медли. Спроси тех, кто простодушнее… чем ты.

– Посоветуй мне этого человека, – сдался я окончательно.

Чёрная Дама, всматриваясь в меня, проговорила:

– Ну, скажем так, лежит за пределами Мусуфликандии страна трёх цезарей Линкистрия. Им не была нужна твоя детская справедливость, они не утратили своей и не примкнули к твоему королевству. А за Линкистрией есть крохотная страна Алины-Майи, светлой королевы. Решайся…

Она тяжело вздохнула, и мне показалось, что ей на лицо легла тень усталости. Такой я и запомнил её. В тот день я в последний раз видел Чёрную Даму.

 

Я еле дождался лета. Святые принципы пропали, поэтому заботы первого мира вмешались в мои планы. Я освободился лишь тогда, когда рассчитался с экзаменами. Наступило первое лето, которое я проводил самостоятельно на свой страх и риск.

Один на один я простился с Эльжбетой, а после с её сестрой. Я постоял над сыновьями и каждому оставил, что мог. Одному – осмеянную Эфестионом корону и меч моих первых побед, другому – шитый золотом плащ и книгу, ставшую ключом к этому миру.

Мать не хотела отпускать меня одного, отец не доверял мне мотоцикл, но кони второго мира по-прежнему не принимали меня, и потому мотоцикл я всё-таки взял. В дорогу со мной собрались этеры, и родителям пришлось на них положиться.

Я выехал без армии и без охраны. Сопровождали меня только Гальмикар, Эфестион и Ксанф. Я знал, куда мне направиться: я наложил карту мусуфликандской земли на схему автодорог и выбрал маршрут, на котором миры особенно тесно соприкасались.

Миновав дорожную развязку, я выехал из города на федеральную трассу. Нестись в потоке грузовиков было нелегко да и опасно. Но мне ли, королю и трувёру, опасаться мчащихся машин! Когда-то я видел, как на меня неслись боевые колесницы.

Этеры следовали за мной вдоль дороги. На стоянках, где можно перекусить и выпить воды, мы вспоминали былое. Мы говорили о победах и сражениях с другими королями, а посетители придорожных кафе с недоумением на нас оглядывались. Ещё бы! Этеры были в доспехах и при оружии.

Однажды к нам приблизился дорожный инспектор и потребовал документы. Я поднялся и произнёс только одно:

– Экстерриториальность, сударь.

Полицейский вытянулся в струнку, потому что по договору двух миров король Мусуфликандии имел право неприкосновенности.

В тот день – уже не помню, по какому поводу – Эфестион заметил:

– Базилевс, было бы логично, если бы Терезка ушла в чужой мир, а ты остался бы в нашем. Миры бы с лёгкостью разделились, и всё, наверное, стало бы, как прежде. Ведь это было бы хорошо, государь!

Я потягивал из стакана дешёвую пепси-колу – совсем не царский напиток – и думал, что Эфестион прав. Наконец-то он высказал то, о чём думали все.

Мы двигались дальше, ночуя у обочин на открытой всем ветрам местности. Себе я ставил палатку – мне ли, царю и воину, знавшему ночлеги в кибитках, привыкать к походной жизни!

Так мы добрались до самой отдалённой области. Не стану называть её, чтобы не привлекать к ней внимания – там проходили рубежи моего королевства. В последний раз я устроил смотр пограничного легиона, и кто-то, я думаю, заметил, как у царя блестели слёзы, но царь сдерживался. Так я простился с моими бойцами.

Вскоре из сопредельной страны подоспели гонцы. Я передал приветственные грамоты линкистрийцам и после этого пересёк границу Мусуфликандии.

 

Да! Я могу биться головой о стену. Нет, об асфальт. Да-да, об асфальт! Благо на мне мотоциклетный шлем.

Передо мной стояли три цезаря-линкистрийца, три зрелых бородатых человека в греческих шлемах с высокими гребнями. Клянусь, они более походили на славных защитников Фермопил, чем я, назвавшийся именем древнего царя Леонидаса!

В речах и словах цезарей звучало подлинное великодушие. Честь и достоинство сквозили в самых простых их движениях. Они с радостью наделили меня эскортом, чтобы я проехал по их стране. А я согласен был просто-напросто примкнуть к их свите. Цезари излучали то самое простодушие, которое было утрачено в моей стране, и ту самую справедливость, которой когда-то я обладал.

Вот точно так же много лет назад целые страны примыкали ко мне, королю-трувёру. Три цезаря были исполнены высочайших добродетелей, перед ними я чувствовал себя недостойным грешником, склонившимся у святых алтарей.

Цезари с участием расспросили меня о том, в чём я нуждаюсь.

– О, я лишь стремлюсь проехать в ту страну, где правит королева Алина-Майя, чтобы увидеть её повелительницу.

Цезари спрятали в тёмных бородах улыбки: оказалось, что посольство королевы уже выехало мне навстречу, и наше свидание произойдёт в стенах линкистрийской столицы. Я искренне благодарил цезарей, и свита линкистрийцев тронулась в путь.

Мотоциклетный шлем заглушал дорожные звуки. Взрыкивал мой мотоцикл, этеры неслись рядом со мной. Перед нами открывались улочки провинциального городка, и я бы уже не ответил, к какому из двух миров они относились. Крепенькие краснокирпичные домики напоминали мне маленькие старинные замки. Я притормозил у одного из них.

Вывеска на двух языках сообщала, что это кафе. Бессознательно повинуясь какому-то порыву, я вошёл внутрь, и словно жар ударил мне в голову: в кафе безудержно хохотала Тереза. Она развлекалась в компании молодчиков с кожаными напульсниками на татуированных руках. Тереза наслаждалась жизнью – она тянула коктейль и курила через мундштук сигарету.

Линкистрийские рыцари вошли со мной, но я заметил, что они не фокусируют взгляд ни на татуированных парнях, ни на Терезе. Так бывает, когда люди одного мира не замечают людей из мира другого. В Линкистрии ещё действовал принцип неизумления!

Тереза скосила на меня глаза – так некоторые жители первого мира пытаются рассмотреть моих подданных – и с хрипотцой выкрикнула:

– Что ты сюда припёрся? – и, помедлив секунду, разочарованно протянула: – Э, да ты по-прежнему с этерами и гвардией. Ну и как, завидуешь мне? – она отхлебнула коктейль.

– Неужели именно это тянуло тебя в мой мир?

Я опрометью выскочил из кафе. Меня трясло. Цезари-линкистрийцы лишь тихо заметили:

– Около тебя, брат наш король, не действуют Святые Принципы.

Что я мог им сказать? Ничего не ответив, я взобрался на мотоцикл. Стыд заливал мне щёки, и я спрятал лицо под мотоциклетным забралом. Какое счастье, что никто из трёх цезарей не спросил меня:

«Неужели эта беглянка когда-то была твоей женой, брат наш король?»

 

Встреча с ней отравила мне душу. Если бы не Тереза, я бы приветствовал королеву Алину-Майю с душевным трепетом!

Её кортеж появился из-за городских тополей – словно сам собою возник на тесной улочке. Вместе с башнями старого города и с зонтиками уличных кафешек кортеж отражался на мокрых плитах набережной. Я не замечал ни начинающегося дождя, ни ветра со взморья. Я смотрел только на королеву. Кто, как не она, достойна благородных восторгов! Она – идеальна, она – совершенна.

С непередаваемым изяществом она держалась в седле. Её светлые волосы ниспадали на горностаевую мантию. Прелесть высокого лба венчала алмазная диадема. Когда королева спускалась с белой, как морская пена, лошади, я разглядел приоткрывшуюся щиколотку.

Не то, совсем не то улавливал мой отравленный ум! Мне следовало восхититься особенным светом её лица. Но в ту минуту я воспринимал лишь телесную красоту.

Мы проговорили с королевой не один час, и оказалось, что для неё простодушие и справедливость естественны как воздух.

– Нет, как вода, – заметила Алина-Майя.

– В чём разница? – я растянул губы в улыбку.

– То и другое необходимо для жизни. Но воздух мы не замечаем, а воду пьём – и наслаждаемся.

Сравнение меня умилило. Я поймал себя на том, что шарю глазами по её плечам и фигуре. А должен был склониться перед ней, как когда-то склонялись перед дамой менестрели и рыцари.

– Скажи, брат мой король, – обратилась Алина-Майя, – в твоей стране что-то стряслось со справедливостью? Неужели ты стал не таким прямодушным, как прочие люди?

Я стиснул стакан с лимонадом и, охлаждая ярость, поплескал на дне остатками напитка. Королева остановила на этом стакане взгляд. Заметив это, я о многом догадался: Алина-Майя слишком легко переводила глаза с вещей одного мира на вещи мира другого.

– Скажи, сестра моя королева, – я поймал её врасплох, – ты родилась в первом мире?

На миг она опустила глаза, и я увидел только тень на её ресницах.

– Я вышла из древесного ствола, и лишь потом родилась. А могло быть наоборот, ты это знаешь.

Меня так и потянуло хоть на секунду взглянуть на неё из первого мира. Какова она? Такая же или другая? Но я побоялся, хотя и чувствовал, что совершаю ту же ошибку, что совершила Тереза. Я не сознавал возраста Алины-Майи, здесь возраст вообще ничего не значит. А там?

– Брат мой король, – вдруг сказала Алина-Майя, – тебе надо спасать свою страну, спасать свой мир и спасать свой отравленный ум.

Она как будто проникла в мои мысли. Уронив, я расколотил злополучный стакан. А королева плотнее запахнулась в мантию, потому что ощутила мои взгляды.

– Тебе следует хотя бы разок посмотреть в волшебное… – начала она.

– Зеркало? – с улыбкой перебил я.

– Окно, брат мой король, волшебное окно! У тебя – необыкновенная книга, а у меня – окно. Стоит посмотреть в него… – она недоговорила.

В тот миг она была прекрасна, как когда-то была прекрасна поманившая меня рукой Тереза. Вернее, красива, а не прекрасна. Потому что «красивое» – телесно, а «прекрасное» – духовно. Она вздохнула, и я увидел, как приподнялась и опустилась её грудь.

Да, я смотрел на Алину-Майю и сравнивал её с Терезой. Едва я поймал себя на этой мысли, как немедленно согласился на эксперимент с волшебным окном.

– Где же оно, сестра моя государыня? – спросил я.

– Там, где я захочу.

 

В Линкистрии у королевы был маленький дворец с верандой и палисадом. Перед верандой лежала лужайка, и на лужайке росли цветы. Кругом шёл дождь, нескончаемый дождь – привычный для этого климата.

Я поднялся в дом, и она раздвинула на окне занавески. Свет тут же пронизал её платье, а я заволновался, рассматривая силуэт.

– Лучше смотри в окно, государь, – с укоризной сказала она. – Обычно я вижу в окне другой мир. Смотри! Какой тебе откроется – второй или первый?

Алина-Майя вышла из комнаты, и я остался один. Выглянув в окно, я вместо залитой дождём улочки увидел двор Мегаполиса. Я поразился. Это был мой собственный двор с его двенадцатиэтажками и притулившимися домиками под красными крышами. Посреди двора, как Гулливер над городской площадью, стоял великан в очках и в полосатой рубашке. Он заметил меня! Я отшатнулся. Я разглядел его немолодое лицо и полуседые волосы. Он двинулся на меня, схватился руками за оконную раму, заглянул ко мне в комнату…

Я бросился вон. Это лицо было столь узнаваемым, что я потерял самообладание. Вошла Алина-Майя, долго рассматривала меня и, наконец, сообщила с интонацией терпеливого врача:

– Тебе следует приходить сюда и чаще выглядывать в волшебное окно!

Она так решила! Она прописала мне лекарство! Дурная Терезина натура вопила во мне. Я скользнул глазами по фигуре Алины-Майи и выскочил из дома под дождь. Сел в седло мотоцикла и запустил двигатель. Этеры и линкистрийская свита ждали меня через улицу.

Моё лицо горело. Мне хватило ума понять, что моё состояние – это недостойное короля тщеславие. Я лишь радовался, что мотоциклетный шлем закрывал мне лицо и что моего стыда никто не видит. Этот шлем то ли спас, то ли подвёл меня, когда дождь пеленой залил забрало, и я на секунду отвлёкся, чтобы протереть его перчаткой. В эту секунду бежевый «пикап» сбил меня и мой мотоцикл.

Я видел, что Гальмикар грудью коня принял первый удар, что Эфестион повис на корпусе машины, сдерживая её ход, что Ксанф бросился под колёса скользящего по лужам автомобиля. Пусть этерам не привыкать падать в бою с лошадей, но удар был такой силы, что их кони погибли. Этеры ослабили и смягчили удар. Я отлетел от борта машины и рухнул на асфальт так, что шлем под моей головой треснул.

Какое-то время – секунды до обморока – я ещё чувствовал себя павшим в бою героем. Поверженным на асфальт.

 

Я очнулся на мокром от дождя асфальте, а вокруг собирались люди. Рядом стояли этеры и линкистрийцы. Алина-Майя показалась мне в ту минуту маленькой, совсем ребёнком – она жалась поближе к взрослым. Здесь стояли дорожные инспектора, а водитель, который меня сбил, больше всех размахивал руками. Подъехала «скорая помощь», подошли врачи. Я с удивлением узнал Доктора, которого видел однажды в детстве. Этот Доктор встретился со мной взглядом.

Приподняв голову, я отдал этерам какие-то распоряжения. Не помню, какие. То ли об армии, то ли о государственной печати. Приказы сорвались у меня с языка почти рефлекторно, и я как всегда услышал в ответ:

– Да, базилевс.

А Доктор тепло поздоровался с цезарями-линкистрийцами. В машине «скорой помощи» он первым наклонился ко мне и подмигнул, показывая, что тоже узнал меня:

– Ну-ка, ответь мне как травматологу: ты взялся коллекционировать травмы обоих миров? Там – на войне, здесь – на дороге.

Я рассмеялся. Мне стало легко, будто с кем-то из своих, и я спросил:

– Вы сами-то как здесь оказались?

Он удивился:

– Что значит, оказался? Алина-Майя – моя дочь, тут в городке она живёт со своей матерью.

Новость впечатлила меня, и я замолчал.

В травмпункте у меня не нашли никаких повреждений. Друзья-этеры действительно спасли меня, приняв весь удар на себя. Был только шок, но даже голова совсем не кружилась. Доктор велел пару часов полежать на кушетке, а я не выдержал и окликнул его:

– Постойте! А… почему?

– Что почему? – он резко обернулся. – Почему два часа лежать? Или почему надо принимать трудные решения?

Я растерялся, потому что не собирался принимать никаких решений. Я так и сказал Доктору, что моя жизнь мне нравится, и в данный момент я не планирую в ней что-либо менять.

– Не планируешь? – Доктор собрался уйти.

– Ну, постойте же! – выкрикнул я, намереваясь немедленно выяснить, почему Доктор, будучи обитателем двух миров и королём трёх цезарей (я лишь теперь об этом догадался), когда-то всё это покинул.

Я так и спросил его:

– Разве можно оставить тех, кто тебе предан и для кого ты – источник природной справедливости?

– Ты уверен, что хотел узнать именно это?

Я смутился и отрицательно покачал головой. Подбирая слова, я спросил заново:

– Вот некоему человеку открылся второй мир – целая страна с людьми, их надеждами и законами природы. В этом мире он – царь и повелитель. Он так привык… нет, он так полюбил второй мир, что жить без него не может. Что ему… передать, если в том мире всё пошло не так?

Доктор пододвинул к кушетке скрипучую табуретку.

– При одном-единственном условии я кое-что скажу тому человеку…

– Исполню! – поторопился я.

– Погоди, базилевс, с обещаниями. Если кому-то не жить без мира, где искреннее братство и верность стали законами природы, то это значит, что ему пора понять: эти свойства – не что иное, как замысел о сущности всего мироздания.

Я призадумался и кивнул, показывая, что всё понял. Хотя на самом деле думать предстояло о многом.

– Если в этом мире ты – царь, – он внимательно смотрел на меня, – значит, ты несёшь двойную ответственность за то, как этот замысел реализуется в мире. Но запомни, всё это я скажу лишь тому, кто обеспокоен, не он ли сам – причина нестроений мира, который он полюбил.

Я промолчал, вынужденно соглашаясь и с этим.

– Ну, теперь ты узнал всё, что хотел? – он поднялся.

Конечно, я собирался спросить о линкистрийских цезарях, но Доктор остановил меня:

– Государь, трудно быть мостом между двумя мирами?

Кивнув, я признал, что, пожалуй, трудно. А Доктор ни с того ни с сего рассказал:

– Однажды, когда я повзрослел, я написал себе письмо в будущее. Перечислил беспокоившие меня вопросы и изложил их как свои цели и руководства к действию. Лет через десять я распечатал письмо и разочаровался. Круг вопросов, волновавших меня в юности, свёлся к тому, стану ли я крупным политиком, придумают ли машину времени и кто будет чемпионом мира по шахматам.

Соображая, к чему этот поворот разговора, я ждал от Доктора пояснений.

– Перед тобой встанут новые проблемы, – заверил он, – и ты изменишься. Но либо ты изменишь себя сам, и притом к лучшему. Либо тебя изменит жизнь, и притом к худшему. Третьего не дано. Следует принимать трудные решения. Особенно, когда тебе искренне преданы, а ты для кого-то – источник справедливости.

После этого Доктор отошёл к двери и вдруг, весело козырнув мне, воскликнул:

– Вперёд, государь! – и вышел.

 

Вот, я остался лежать на узкой кушетке. К жёсткой походной кровати мне не привыкать, я – царь и воин. Пускай я далеко от дома, пусть выбит из седла, а мой мотоциклетный шлем – треснувший и разбитый – валяется где-то рядом. Всё это – пусть! Я не один. Это главное. У моей постели стоят верные мне до гроба этеры: Гальмикар ди Барка, Эфестион ди Лессо и Ксанф ди Геззети. Я вымученно им улыбаюсь и пробую шутить:

– Чувствую себя смертельно больным Александром, у одра которого собрались диадохи!

Шутка не удалась. Эфестион с возмущением воскликнул:

– Диадохи разорвали страну на части и сцепились между собой в войнах!

– М-да, – я задумчиво почесал подбородок. – Вообще-то, диадохам было бы лучше разделить не страну, а ответственность за неё. Правда?

Этеры не ответили: мои слова показались им неожиданными. Тогда я позвал Гальмикара:

– Ответь, ты же больше всех настроен по-философски…

– Да, государь? – он подошёл к изголовью.

– Вот, существует мир, в котором у людей есть возраст. Ну, возраст, ты понимаешь? Это когда человек приходит в мир беспомощным, но у него есть мать и отец, и он растёт, взрослеет. Что ты скажешь о замысле мироздания?

– Я бы сказал, – Гальмикар на минуту задумался, – что Тот, Кто замыслил такой мир, благ и заботлив как мать и отец. А ещё, что святые принципы такого мира – это ответственность и искренность со всеми, кто доверяет тебе и кому доверился ты.

Я поразился:

– В столь разных мирах одинаковые святые принципы. Постой, тогда зачем миры друг другу открываются? Я, кажется, знаю… У всех, кто повидал второй мир, остаётся мечта о верности, чести и братстве.

– Зачем тебе мечтать, государь? – Гальмикар не дал мне договорить. – Живи в нашем мире, он весь – перед тобою! Базилевс, ты говоришь так, как будто собрался уйти.

Резко поднявшись с кушетки, я вскочил на ноги:

– С чего ты это взял! – раскатисто выкрикнул я с царскими интонациями. Эфестион и Ксанф, узнав меня прежнего, заулыбались и подхватили мой тон:

– Государь намечает программу дальнейших действий. Идём же, государь, нас ждут великие дела!

Я подхватил разбитый мотоциклетный шлем, как раньше подхватывал железный шлем короля и рыцаря. Мы выскочили на улицу. Лил дождь, лужи всё шире растекались по асфальту. На той стороне улицы нас дожидалась свита трёх цезарей-линкистрийцев.

Неожиданно с левой стороны через всю площадь донёсся гадкий смешок Терезы:

– Оклемался? Иди же ко мне, иди скорее сюда!

Она была соблазнительна так, как соблазнителен грех или преступление. Но на площади справа появилась королева Алина-Майя, она светилась, и её свет был прекрасен. Да, не красив, а именно прекрасен, как всё неземное! Я мог лишь склонить перед ней голову.

– Эфестион, Ксанф, Гальмикар, вам надо держаться королевы Алины-Майи и трёх цезарей. Тогда мир воспрянет, а лучницы Эльжбета и Эльздетта воспитают сыновей в верности и искренности. Гальмикар! Вырасти их, они окажутся славными базилевсами.

Услышав это, Гальмикар сглотнул комок, а Эфестион застыл как изваяние. Только добродушный Ксанф ухватил меня за рукав:

– Ты это о чём, сир? – он забеспокоился. – Не торопись, подожди, – упрашивал он.

– Загадочный Доктор поведал мне о том, – сказал я, – что он как-то раз написал письмо в будущее.

– Это ещё зачем? – Ксанф изумился.

– Затем, что люди в его мире взрослеют. Могу ли я оставаться мостом меж двух миров, если из мира в мир пойдут не только мечты, но и пороки?

– Не торопись, царь, подумай, – повторил Ксанф. – Давай, ты ещё раз посмотришь в волшебное окно Алины-Майи?

Я пообещал и сдержал слово, посмотрев в то волшебное окно. Как и в прошлый раз, я увидел городской двор и человека, до странности похожего на меня… От окна королевы я возвратился другим, изменившимся. Этеры, стоя плечом к плечу, ждали меня через улицу. Я пересёк её, несмотря на мчащиеся автомобили, проскользнул между корпусами машин, как волна проходит через волну. В ту минуту я всецело принадлежал второму миру.

Этеры протянули мне руки, и мы сомкнули рукопожатие четырёх. Всё было как в первый день нашего союза. Догадываясь, о чём я думаю, Гальмикар стиснул мою руку:

– Царь! Если ты должен сделать выбор, то делай его немедля!

Эфестион выразил теплящуюся в каждом из нас надежду:

– Базилевс, ты нужен здесь. Твой мир там, куда тебя тянет.

А верный Ксанф тихо спросил меня:

– Сир, ты увидел в окне судьбу?

В ответ я кивнул, потому что не мог говорить. Комок сдавливал мне горло. Я крепче сжал руки друзей, и это стало рукопожатием на всю жизнь, прочнее которого не было ничего на свете.

Тогда Гальмикар высказал то, что лежало на душе у этеров. Он пожелал мне:

– Вперёд, государь!

 

* * *

 

– Вперёд, государь! – уже никто не говорит мне этих слов. Королевский меч не тяготит мне бедро, кольчуга не обнимает мне плечи. Мне не было одиноко, когда мой район перестал быть столицей державы, а дом стал не дворцом, а просто домом. Лет тридцать назад я сделал выбор, и наши миры разделились.

С тех пор я видел Гальмикара, Эфестиона и Ксанфа всего однажды. Там, где прежде лежала дворцовая площадь, они, появившись в боевом облачении, отсалютовали мне, своему королю. А я уже не мог ни общаться с ними, ни даже остановить на них взгляд. Это означало, что во второй мир вернулись оберегающие святые принципы, а в Мусуфликандии всё снова благополучно.

Я снова Трувёр. Я пою зрителю о том, к чему тянется его душа. Эти песни о пути к верности и чести, о мечте, к которой я прикоснулся. Да, я – король, я – базилевс. Я приказываю, и образы героев рождаются на свет. Я повелеваю, и открывается сцена, ставят свет, реквизит, декорации. По моей воле оживают герои чужих и моих пьес.

Загадочного Доктора я не встречал ни разу. Улицу в провинциальном городке снесли, и следов Алины-Майи, девушки и королевы, я так и не встретил. Зато нередко встречаю Терезу, и тогда всё идёт наперекосяк, дни тонут в страстях и бесплодии: королю по-прежнему трудно править самим собой… Тереза обжилась в новом мире и обрела возраст. Её натура с каждым прожитым днём отпечатывается на её лице всё яснее.

Сегодня на сцене установили макеты многоэтажек и белых домиков под красными крышами. Я распорядился: пусть в одном из домов окна будут занавешены и пусть они время от времени открываются… Клянусь, что когда на сцене никого не было, окно само собой распахнулось. Это было волшебное окно королевы.

Помню, что в тот день, глядя с другой стороны окна, я увидал стоящего посреди декораций человека в очках и полосатой рубашке. Я видел себя самого. Нет, я не посылал письма в будущее! Но и не шлю предостережений в прошлое. Когда окно открылось во второй раз, я, встав посреди моих декораций-воспоминаний, честно говорю себе:

– Знай! Никогда не будет у тебя ни тронов, ни поднятых знамён, ни войсковых труб. Ты не пошлёшь в бой легионы, и ни одна крепость не падёт пред тобой. Не будет ни славы, ни почёта. Заслуг окажется мало. Но главное – станет меньше искренности, а братство исчезнет совсем. Не обещаю ни удачи, ни любви, ни счастья…

– Но, – продолжал я, – с тобой останется мечта о царстве, где миром правит правда и искренность. Вот их-то и стоит искать по трувёрским дорогам, за них предстоит воевать, за них придётся дать ответ Тому, Кто этот мир замыслил. Ты знаешь к этой мечте дорогу? Знаешь! Так иди же по ней. Вперёд, государь, вперёд!

Наверное, я был убедителен, поскольку много лет назад я избрал жизнь, которой теперь и живу. Я люблю её. Люблю мою жизнь с её неизменной дорогой – дорогой к Мечте, которой я до сих пор верен.

____________

Максим Форост. 2012 год

Москва – Славково

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль