Четвертая глава / В Точке Безветрия / Рашова Мария
 

Четвертая глава

0.00
 
Четвертая глава

Леся сидела на скамейке, болтая толстенькими белыми ножками, купальник уже высох, парео плотно охватывало её высокую грудь, и фалафель застревал у меня в горле, когда я смотрел на нее. Леся болтала так же беззаботно, как болтают трехлетние девочки, навсегда похищая сердца смотрящих на них. Такая легкость и детское очарование, сохранённые далеко после детства, стоят очень дорого. Она вела себя так, как будто она только что сбежала из Рая, и все планета принадлежит ей, и она прекрасно знает, что ее любят и за этот побег на неё еще не успели разозлиться. Я не понял, как захлопнулся капкан. Я ничего не понял, ребят, я был как дурак, я думал, что всё под моим контролем. Ха-ха, если бы. Я любил тощих роковых женщин, на всех остальных я не обращал внимания. Я был уверен, что Рыжая — это тот тип женщин, от которых у меня перехватывает дыхание. О, эти прекрасные утонченные роковые женщины из черно— белого кино, я был уверен, что я навсегда в их нуарной власти. Я не заметил ловушки, не заметил ловушки, посыпанной мягкой весенней травой с колокольчиками. Я ждал роковой страсти, что какая— нибудь жгучая брюнетка или знойная рыжая кинет на меня свой многозначительный взгляд, и я пропаду и пойду с ней грабить банк и мчаться на ворованной тачке от копов по узким улицам. Я не смотрел на пухлых надежных домашних девочек. Они мне были не нужны. Ничего сексуального и притягательного я в них не видел. Опасности в них я тоже не замечал. «Ничего не предвещало», как сказали бы опытные ловеласы, я же был страшно неопытен. Ничего, кроме отвратительной работы и отдушин в виде репетиций по вечерам, в моей жизни не было. «Ты меня соблазнить хотела?», — вдруг с какого-то перепугу вырвалось у меня. Леся от неожиданности положила уже надкусанную клубнику обратно в стакан с коктейлем. «Чего?», — спросила она. «Ну, когда ты разделась и бросилась купаться голая», — понятно и ежу, что я не владел своим языком в этот момент. «Дык все же голые купаются», — как то по-девичьи жалобно сказала она. Я посмотрел на её мокрые слипшиеся ресницы и неожиданно выдал: «Я больше не разрешаю». Сказал, и внезапно сжал её руку. Я ничего не понимал, она — тем более. Но мы так просидели несколько минут, тревожно вглядываясь в глаза друг другу. Я стремительно проваливался в её зрачки, теряя сознание и не имея никакой силы воли, чтобы наконец перестать в них смотреть.

К вечеру нас согнали к Огненной сцене. Ее называли так потому, что она была полностью красная, с красным занавесом и кулисами, а по всей протяженности её края горели факелы. Мы мёрзли в гримерке, девчонки разрисовывали свои лица, бессмысленно нанося десятый слой косметики, парни откровенно скучали: все ждали когда нас объявят. Предыдущим номером почему-то была какая-то постановка по Звездным войнам и к нам в гримерку ввалились солдаты во главе с Дартом Вейдером. Это было эпично, потому что мы были одеты в красные обтягивающие костюмы и выглядели как образы, сшедшие с полотен Матисса. Солдаты Дарта Вейдера вели себя так, как будто они реально пришли разрушить и поработить землю, и мы были просто первые, кто им попались на глаза. Их костюмы были великолепны — робототехнические фрагменты из смеси пластика очень хорошего качества и металла почти полностью покрывали их тела. Первым не выдержал Лысый, он увидел как Дарт Вейдер щупает своей металлической перчаткой попу Наташки, а та хохочет. Лысый наморщил лоб, плавно переходящий в голову и пробасил: «Харэ, ребят, закругляйтесь». Наташка поняла все сразу, женщины просекают ревность в доли секунды, и польщенно зарделась. После непонятных пререканий и гримерных разборок у нас получилось их выгнать, и в этот момент объявили наш спектакль. Сцена горела мистическим светом, живые факелы обрамляли ее. Раздались слова из нашего спектакля в записи, вступила музыка, и мы начали двигаться в слаженном ритме, у нас был какой— то псевдоинтеллектуальный танец, очень модная постановка с вкраплениями артхауса. Если коротко — мы просто выходили и тащились сами от себя, а зритель от нас. То есть, мы бы так хотели, на самом деле же я очень стеснялся этого своего ужасного трико. У других ткань обтягивала бицепсы и кубики пресса, ну, или на худой конец, болезненную эстетичную худобу, у меня она обтягивала мои жиры, и я каждый раз с замиранием сердца смотрел в зеркало в гримерке, потому что это было невыносимо, невыносимо, невыносимо. Кто-то спросит, почему же я все это не послал к едрене фене: это трико, этот спектакль, этого режиссера, этот театр? Просто на сцене я становился другим. Я был мощным, я был красивым, я был прекрасным, я был всемогущим. Я был секс— символом для девушек от первого ряда до последнего, я был Бредом Питтом в его лучшие годы, я был просто Звездой, и моё серебристое внеземное сияние разносилось за тысячи миль отсюда.

После спектакля я спал как младенец. Мне снились какие-то сны, где я стоял на сцене с офигенной накачанной фигурой, вокруг меня вертелись танцовщицы в золотистых блестках, весь первый ряд состоял из женщин, сходящих с ума по мне и готовых броситься мне на шею. Я был великолепен. Внезапно я увидел, как ревнивые мужья со второго ряда начали кидать в меня помидоры. «Mamma mia», — вскричал я и подкрутил ус (во сне я был почему то итальянцем с усами). В этот момент помидор попал мне в голову, я что-то закричал и проснулся от того, что кто-то через палатку стучит мне по кумполу и шипит: «Просыпайся, просыпайся, ну же!». Я высунулся из палатки, как из трюма авианосца: решительно и смело. Снаружи на меня смотрел Васька, друг Сашки. Несуразнее существа вы вряд ли встретите, и даже если бы он напялил на себя пафосный костюм от Гальяно, первое, что бы вы о нем подумали было бы: «Фрик». У него была совершенно круглая голова, посаженная на тонкую шею, слегка вылупленные серые глазки выражали вечный испуг или удивление, он горбился, а при ходьбе размахивал левой рукой совершенно не в такт, а еще у него сгибались колени при любом движении вперед так, как будто он только что высадился с марсохода, или боится наступить в какое то дерьмо; прибавьте к этому нелепейшую челочку, и вы поймете мою досаду, когда я понял, что меня разбудили посреди моего сладкого сна ради, к бабке не ходи, какой-нибудь фигни. Вася с жаром начал рассказывать, что случилось непоправимое: Сашка напился и ушел в лес, и Вася чувствует тревогу, ведь уже 4 часа ночи. «Еще четыре часа! Еще!», — заорал я и с сожалением подумал о прерванном сне с толпами поклонниц. Васины глаза наполнились чем то, подозрительно похожим на слезы: «Ты же знаешь, у него сердце». А я знал, я знал. У него был диагноз, что-то вроде «вегетососудистой дистонии», при котором нельзя пить. И Сашка какое то время держался, но тут природа, песни у костра, наши выступления, полуобнаженные девчонки, лесная романтика и наш Дон Кихот сдался, сдался и напился. И исчез в неизвестном направлении. А нам блин теперь его искать. «Ну пожааалуйста», — одними губами прошептал Васька. Я тяжело вздохнул, протёр глаза и вывалился из уютного теплого гнезда палатки в утренний холод и морось. У костра всё еще сидели какие то люди, возможно даже не наши, они допивали бесконечное дешевое вино из коробок и мурлыкали бардовские песни. Я так понял, что они и не ложились, и не собирались спать. Отчаянная молодость, когда несколько дней и ночей слипаются в один, и человек существует на кайфовой грани реальности и сна. Осторожно! Не повторять в домашних условиях!

Мы вышли в туман, мокрая трава была нам по пояс. Перед нами простиралось огромное поле, утопающее в высокой траве, по которой медленно стелился туман цвета топленого молока, чуть пожевывая кончики зеленых стеблей. Изредка, то тут, то там, виднелись верхушки палаток, наших временных пристанищ, а, впрочем, на этой планете все пристанища — временные. Стояла пронзительная тишина, какая может быть только когда несколько сотен здоровых молодых тел, набегавшись, напрыгавшись, напившись и накурившись всякой дряни, случайно переспав с абсолютно «не тем человеком», но еще не зная об этом, сказочно спят в палатках, и верят, что наутро их «Праздник непослушания» продлится вечно и им за это ничего не будет…Почти одновременно мы вздрогнули от душераздирающего крика «Ваааааалераааааааа?!» Мы оглянулись. Из соседних палаток послышался приглушенный мат. «Валееераааааа!!», — надрывно, отчаянно раздалось еще раз. И мы увидели его. Героя всех последующих мемов, песен и народного творчества. Героя, который еще не знал, что он герой. Посреди чудесного тихого туманного поля шел абсолютно, вдрызг пьяный парень в рваной тельняшке и вытянутых на коленках спортивках. Его соломенные волосы торчали дыбом вверх так, как будто он олицетворял женскую поговорку «Я упала с самосвала, тормозила головой». Жестикулируя недопитой бутылкой водки, он останавливался у каждого входа в палатку и что есть мочи орал вовнутрь: «Валеераааааааа!». Его встречали мат и проклятия разбуженных людей, но это его ни фига не останавливало. Удивительно, что он еще ни разу не получил в глаз. Он шел, не теряя надежды найти своего дружбана Валеру, как неумолимая газонокосилка, заглядывая во все палатки по пути. Спустя годы у любого слышащего его тогда, этот крик стоит в ушах: душераздирающий крик отчаяния и слепой надежды. Мы немного похохотали над ним, и понадеялись, что он найдет своего Валеру раньше, чем наткнется на наш лагерь, иначе от него останутся рожки да ножки, разбуди он нашего режиссера. Мы почти дошли до леса, время близилось к пяти утра. Я еще раз тоскливо оглядел бескрайнюю поляну с торчащими верхушками палаток, выглядывающими из тумана. «Ну и где же мы его найдем?», — уныло спросил я. Васька растерянно пожал плечами и сделал пару шагов по направлению к озеру. «Да вот же он!» радостно закричал он, показывая куда то в траву и я увидел Сашку. Он лежал в высокой траве, весь мокрый, раскинув руки. Он не спал, но видно было, что ему очень и очень плохо. Лицо было очень бледным, волосы растрепались, черная рубашка была расстегнута и порвана на груди. Васька наклонился к нему: «Ух е-мое! Как ты, блин? Как тебя угораздило?» Сашка промычал что-то нечленораздельное. «Почему ты весь мокрый?», — спросил я, пытаясь схватить его за плечи. Сашка заикался от холода: «Кк-к-купался. Голова б-болела, д— думал, пройдет». Мы взяли его под белы рученьки и повели меж палаток. Изредка останавливались, потому что Сашка жаловался, что у него болит сердце. Мы шли очень медленно. Крик «Валераааа» становился все реже и реже, пока не затих на горизонте. «Во упорный», — восхищенно сказал Васька. «А объем легких какой!», — поддержал я. Мы выглядели как двое друзей, которые тащат пьяного друга с вечеринки. Но мы оба знали, что Сашка болел, болел сердцем, и когда он с бледным лицом хватал воздух в наши короткие остановки, он не придуривался. Мы шли целую вечность обратно, и, наконец, пришли в наш лагерь. Ни позы ребят, сидящих у костра, ни выражение их лиц не изменились. Молодость меланхолично пропивала себя. У костровища стояли огромные баклажки с пивом, коробки с дешевым «студенческим» вином и кагор а-ля «Здравствуй, унитаз». Все это желудки ребят выдерживали исключительно потому, что были молоды(«а головы-безмозглы», — хочется добавить мне, но я удержусь). Увидя нас, ребята издали несколько приветственных возгласов. Кто-то засмеялся, решив, что Сашка перебрал, а мы его где-то подобрали около бара и притащили. Раздались смешки, кто-то едко шутил про алкоголизм. Мы не стали вдаваться в подробности, просто запихали Сашку в его палатку, и, перебросившись парой слов, я уже было полез к себе обратно, довольный, что, наконец, досмотрю сон про девчонок в обтягивающих золотых эстрадных трико…В этот момент раздался душераздирающий вопль и Васька снова забарабанил по моей палатке. Я быстро вылез и увидел Сашку, тело которого словно сковывали конвульсии. Он вылезал из палатки, как «Чужой» из «Хищника-3». Ребята у костровища дружно ржали. Кто то крикнул: «Переигрываешь!», кто то мрачно сказал: «Это ж надо так нажраться». Кто-то мрачно констатировал: «Белочка». И тут я разозлился и сказал все, что думаю об этих молодых недоносках. Что легко ржать над «белочкой», в то время, как у человека сердечный приступ у них на глазах. Да, конечно, Сашке не стоило пить, зная его болезнь, но «кто без греха, тот пусть бросит камень». Ребята как то быстро замолчали, а мы с Васькой опять подхватили Сашку и собрались тащить его в медпункт. Очень скоро стало ясно, что идти он не сможет. Даже полностью облокотившись на наши плечи, он не мог сделать и пары шагов, ноги его были как мягкие веревки, не стояли совершенно. Кто-то из перепуганного молодняка вызвался добежать до медпункта. Ребята подавленно молчали, поняв, что это всё не шутка. Я убирал мокрые от пота волосы с Сашкиного лба и следил за тем, чтобы он не заснул, потому что если бы он потерял сознание, наши дела пошли бы хуже. Наконец пришли два больших медбрата с носилками, мы погрузили туда Сашку и пошли за ними. Васька бежал за носилками, как собачонка, путаясь у огромных медбратьев под ногами, поднимал длинные Сашкины руки, которые свисали плетьми, обратно на носилки, и все бормотал: «Осторожнее! Ему же больно! Осторожнее!». Его затащили в огромный белый шалаш с красным крестом, а мы с Васькой сели курить под дерево. Я вообще-то не курю. Редко-редко, в баре, когда выпью. Но тут Васька достал из кармана дурацкой клетчатой рубашки заныканную сигарету, я молча взял и закурил. Над лесом вставал сонный розовый рассвет, медленно, как будто он вообще заблудился и должен был быть в каком-нибудь идеальном Майами, а не над палаткой со страдающим Сашкой и нелепыми нами. Мы сидели на пне и молча курили. Васька тихо сказал: «Он мог бы помереть», я ответил: «Ага». Больше мы не произнесли ни слова. Потом вышел врач, снял перчатки и сказал: «Меньше пить кофе вашему другу надо». Васька обрадовался и затараторил: «С ним всё в порядке? Все хорошо? Правда!? Ой! Ура! А так-то да, он у нас большой кофеман». «И вообще пить ему нельзя», — добавил врач и многозначительно посмотрел на нас. Мы смутились. Можно было бы подумать, что мы его верные друзья— алкоголики, и вечно соображаем на троих. Васька спросил, можно ли зайти к Сашке, но врач мягко отправил нас восвояси, сказав что Сашка под уколами и не надо его беспокоить сейчас. Мы с Васькой медленно шли по дороге, обрывая листья. Уже рассвело и вовсю заливались птицы. Моя голова была чугунной от усталости и я подумал, что мне уже ни за что не вспомнить свой сон. Когда мы подошли к нашему костровищу, Васька пожал мне руку и сказал: «Спасибо». Я кивнул головой, полез в палатку, но, прежде чем застегнул молнию на ней, услышал, что Васька хлюпает носом меж сосен, и я бы не осудил его, если бы оказалось, что он плачет. Я бы и сам, честно говоря, не отказался бы, если бы мог. Все мои слёзы остались в подростковом возрасте, с тех пор я — пустая кочерыжка. Я уткнулся головой в мою толстовку, которая служила мне подушкой, и провалился в черный сон, где постоянно по кругу вертелся один и тот же сюжет: во всю длину нашего поля стоят солдаты, они берут ружья на изготовку, а я бегаю перед ними и кричу одну и ту же фразу: «Он не бухает, он болеет! Он не бухает, он болеет! У него сердце!» А они смотрят на меня презрительно и осуждающе, и ничего не говорят. Когда они взводят курки, я оглядываюсь и вижу на другой стороне поля Сашку, на груди у него нарисована огромная черно-белая круглая мишень. И черный страх хватает меня за сердце, я понимаю, что не успел.

***

Внезапно я проснулся от душераздирающего вопля «Валераааа!», и резко сел, ткнувшись головой в тканевый «потолок» палатки. Сквозь сон долетали обрывки мыслей, что сейчас-то точно, этот парень, орущий «Валера», расскажет всем этим солдатам, как мы тащили Сашку, и они поверят. Я понял что «Валера» орут снаружи, совсем рядом, пока молния на моей палатке не открылось с треском и совсем близко к моему носу я увидел радостное веснушчатое лицо Лунтика: «Вылезай! Глянь, чо творится!». Я вылез, судорожно растирая глаза и пытаясь проснуться. Хотел выпить чая, но мне не дали, я смог глотнуть только глотка три воды. Меня подхватили и мы вынеслись всей нашей труппой на огромную поляну — центра всего нашего палаточного городка. Уже подходя, я начал щипать себя за руку, мне казалось, что это все происходило не с нами. Гимнасты размахивали флагами, на лентах было написано: «Местонахождение Валеры, 100 баксов», шли девчонки — невесты, с плакатами «Выйду замуж за Валеру», «Валера, где ты ?», какие то огромные мужики расписали полностью свои тела надписями: «Я не Валера», тут же проходил « Конкурс Валер», нужно было 30 раз присесть и сразу после этого, запыхавшись, кричать «Валера», кто протяжнее и громче крикнет, засекали с секундомером. Рядом стоял шатёр: в нем делали хной татуировки «Валера, любовь моя», «Жду Валеру» и «Валера навсегда». Это было похоже на безумный цирк, клоунаду, светопреставление. Я гадал, как, ну каааак один подвыпивший парень в драной тельняшке, который всю ночь по палаткам искал своего дружка, смог так объединить весь огромный лагерь незнакомых друг с другом людей? Почему и как вдруг внезапно поперло это безумное творчество из всех щелей, как будто все только ждали этой отмашки «Теперь можно», «ииии панеслась»? Почему все изначально не могли начать творить? Почему нужен был этот полу-пьяный, полу-безумный человек, который так страстно, так отчаянно, так несгибаемо искал ночью своего друга Валеру? Ведь на этом огромном поле было свыше тысячи палаток, как же он умудрился зайти почти во все, в отчаянной попытке найти друга? Я почти грохнулся, но чудом ухватился за столб — на меня наткнулась радостная зеленоволосая девчонка, чуть не угробив и меня и себя заодно огромным плакатом «Валера, я хочу от тебя детей». Нас ожидал флеш моб про Валеру практически везде, на всех палатках в срочном порядке появились надписи: «Кофе Черный Валера», коктейль «Тройничок с Валерой», стрижка «Под Валеру», мастер-класс по тантрическому сексу «с Валерой», Коктейль «Валера удивлен», пирожное «Сладкий Валера». Глаза разбегались, наши продавцы очень быстро подсуетились. Никогда в жизни я больше не видел настолько скоростного маркетингового хода. Народ всё покупал, хватал, хватал, хватал и ржал. Везде были плакаты «Валера там!», «Валеры тут нет!», «Кто угодно, только не Валера!». Девчонки придумали «Танец для Валеры» и танцевали его везде, парни рисовали себе стрелки на животе, ведущие вниз и подписывали «Круче, чем у Валеры». В рупоры призывали всех Валер собраться для конкурса, в ходе которого обещали определить Того Самого мистического Валеру. Вокруг всего этого безумия ходили люди на ходулях и дарили всем надувные шарики с надписями «Валера любит тебя», «Найди меня, Валера», «Я твой Валера». Я чувствовал себя в эпицентре чего то совершенно невообразимого, и мои щеки уже устали смеяться, я давно так себя хорошо не чувствовал, и в этот момент у меня внезапно тоскливо засосало под ложечкой. Я вспомнил, что совсем не видел Девушку Моей Мечты со вчерашнего дня и внезапно ноги мои сами меня понесли к тому месту, где мы познакомились и она купалась голой. Честно говоря, я боялся, что я забыл, как выглядит тот самый бар. У них у всех были столики в виде перевернутых бочек, у всех висели китайские фонарики, барменши почти все были топлес, и найти тот самый оказалось крайне сложно. Наконец, отчаявшись, в ближайшем, я заказал себе странный черный чай с апельсиновыми корками и зашел на задворки какого-то бара. Я с размаху сел на раскаленную солнцем скамейку и еле слышно взвыл: она прожгла мои шорты. Услышал смешок, завертел головой в поисках звука. Сквозь стебли травы я увидел хитрый карий глаз, который разглядывал меня с нескрываемым любопытством. «Леська!!!», — заорал я, чуть не расплескав весь мой чай. Ломанулся к ней, отдирая мгновенно намокшую от пота и прилипшую к скамейке ляжку. Леська загорала в сарафане. «Ну не странная ли женщина?», — подумал я, — «купается голой, загорает в сарафане». «А я так и думала, что встречу тебя», — сказала Леся, жуя белыми зубами совершенно астрономических размеров травинку, — «я даже купаться не пошла». «Ну и молодец», — пробормотал я, устраиваясь рядом. А потом мы просто лежали и молчали. Я не спал. Смотрел на завиток волос у розового ушка. На россыпь веснушек, которыми Бог щедро усыпал её носик и щеки. Карие глаза и рыжие веснушки. Странное, завораживающее сочетание. Смотрел на ее пухлый живот. Не по моде, против правил. Смотрел, как ей неудобно лежать на животе с таким большим размером груди, и как она смешно устраивается, точно кошка, ворочается, когда она пытается лечь на живот. Она больше не делала попыток искупаться при мне голой. Мы разглядывали друг друга, разглядывали так, как будто давно влюблены друг в друга, медленно, по— хозяйски, но при этом ни одна мелочь не ускользала от нас. Я почувствовал её близость ко мне. Она пахла кокосом. Но не старым, спелым кокосом. А свежими, молодыми кокосиками. Если бы я давал название запаху свежих, зеленых кокосиков, то это было бы Её Имя. Я откинулся на спину, посмотрел в небо. Потом на нее. Между нами была высокая травинка с хохолком. И по этой травинке бесконечно долго ползла божья коровка. Бесконечно. Долго. Ползла. Божья. Коровка. За все это время мы не пошевелились и не издали ни единого звука. Наконец божья коровка, неуклюже зацепившись за край травинки, грохнулась в траву, откуда тут же, с недовольным жужжанием взлетела. И между нами не осталось ничего, что бы защитило меня от Нее, а Её от меня. Божья коровка была последним крестражем, тем, что вставало между нами стеной. Я поскреб по стенкам души, выискивая, что там осталось: самолюбие? Мужская гордость? Я подумал, что прошло слишком мало времени. Я вызвал дух Рыжей соблазнительности, чтобы она защитила меня от этого тайфуна, урагана Нежности, который молча ждал, как ждет безумно обжигающий черный кофе под такой нежной и теплой молочной пенкой. Да что я вру? Какой кофе? Она была огромной атомной бомбой, ожидающей своего часа. В ушах моих тикал отсчет до ее взрыва. Тик-так. Тик-так. Тик.

Меня готовились разбить. Уничтожить. Снести все мои защиты. Раздеть и оставить в лесу на съедение муравьям. Всю жизнь держать меня под каблуком, канючить, что нечего надеть, потрошить мой кошелек, выдавливать мои прыщи на спине, заставить всю мою ванную своими дурацкими склянками, отбирать мое одеяло, возить меня к своей (наверняка стервозной) маме, говорить своим подружкам «А мой идиот», выпрашивать деньги на новые колготки (вы их едите?), кричать что хочет норковую шубу и на Мальдивы, а потом родить такую же, капризную…маленькую… взбалмошную…или такого же дерзкого…смешного…решительного…Вся жизнь пронеслась у меня перед глазами, я дёрнулся. Леся лежала абсолютно недвижимо, как Императрица на ложе и лишь хитро смотрела на меня. Парни. Мужчины. Ребята. Мужики. Не обольщайтесь. Не думайте, что если вы втрескались, то об этом никто никогда не узнает. Эти неземные создания способны унюхивать вашу любовь за доли секунды и за тысячи километров. Акула чует кровь жертвы за несколько миль, женщина определяет влюбленность мужчины по дуновению ветра. Я попал впросак. Так бы выразился Гоголь? Попал впросак. Она знала, чувствовала, видела все мои мысленные метания, написанные на моем испуганном лице. Я начал что-то бормотать про то, что мне пора на репетицию, и вдруг она цепко схватила меня за руку и нежно поцеловала в уголок губы. Ну, то есть вроде и не в губы, и не в щеку. Куда-то между. Испытанный прием восьмиклассников, случайно попавших во френдозону. Мы всегда так делали в кинотеатре, прощаясь: если что, можно было сделать удивленный вид, что-то типа «не попал». Блин, какого хрена она играет по нашим правилам?! Я же не восьмиклассник! Так какого..?! Это же наши мужские хитрости, мы их копили веками! Бережно передавали от деда к отцу, от отца к сыну! Я нервно сглотнул, Леся улыбнулась и снова легла, как ни в чем не бывало. Так удобненько устраиваются на троне царицы, отдав приказ кого — нибудь казнить. Я поднялся на негнущихся ногах, опять что-то пробормотал, что-то вроде «до встречи», сам не понял. И пошёл. И пошёл. Стремительной походкой независимого и уверенного в себе мужчины. Но нам обоим было совершенно ясно, что я ещё вернусь.

***

Утром я проснулся с дикой головной болью. Судорожно вспоминал, чем закончился вечер. Вроде бы ничего крамольного: я не пил уже целую неделю. Ребята где-то каждый вечер находили пиво и очень странное вино, а я не пил. Не хотелось. С первого сонного мгновения утра вспомнил, как бьется на виске голубая венка у Леськи, почему-то мне показалось это милым и волнующим. Сразу же сильно помотал головой, чтобы отогнать наваждение. Шея немедленно хрястнула одновременно в нескольких местах, вот что значит— приступить к «спорту» прямо с утра. В уши резко ударили звуки джаза из настоящих инструментов: рядом шла репетиция. Я побрел к умывальнику, начал чистить зубы. «Никогда еще я не чистил зубы под живой джаз», — подумал я. Режиссер заявила, что весь наш театр в срочном порядке идет на дружественный мастер класс по энергии, йоге, акцентуализации и чему то там блин еще. Ну, возможно, там было другое, еще более мудреное слово, я точно не помню. Я робко возразил, что йогом никогда не был. Мне было велено в срочном порядке натянуть штаны и идти за всеми. Я горько вздохнул, и подумал, что временами наш театр напоминает какую-то секту. Мы шли мимо просыпающихся после ночной попойки молодых людей, мимо девчонок, которые танцевали всю ночь и упали в траву тут же, «от избытка чувств», и там же и заснули. «Праздник непослушания» был в полном разгаре. Мы прошли мимо огромной вилки и ложки, воткнутых в землю и служащих воротами в следующий сектор, «Презервативочная» с утра уже пользовалась спросом, очередь стояла в палатку с говорящим названием «Опохмелишка». Мы тоже были достаточно разбиты, наше театральное войско выглядело потрёпанным после еще одной ночи в этом царстве молодости, бесшабашности, отсутствия всех правил и норм, этих цепей, сковывающих людей в железобетонном городе. Наконец мы нашли огромный шалаш и в бессилии заползли вовнутрь. В глубине шатра все йоги сидели дисциплинированно на разноцветных ковриках и медитировали. Они были свежепомыты, сосредоточены, мирны. Монотонно бормоча свои мантры, они казались нашей полной противоположностью: вся наша предыдущая разбитная ночь была написана на наших лицах. Но была в них и какая то холодность, какая то особая отстраненность. В наших же жилах бушевал огонь. Мы были потрёпаны, но на многое еще способны. Посреди этих ковриков ходил огромный бородатый дядька, который вещал об осознанности, о любви к себе, об энергии, о том, что с помощью этой энергии можно сделать. На террасе у шатра лежали двое наших знакомых. Эти двое прекрасных гедонистов лежали по-тюленьи лениво и эффектно, приковывая всеобщее внимание. Так красиво они курили свой кальян, так вкусно ели аджарские хачапури за обе щеки и угощали ими всех подряд, так здорово рассказывали, что сейчас пойдут и выпьют холодное винишко, что наши театральные, вместо этого йоговского дядьки, подтянулись именно к ним. Да простят меня враги бодипозитивщиков, но по этим двоим было видно, что худеть они не в коем разе не собираются, что едят они самое вкусное и отборное, курят лучший в мире табак и собираются сегодня выпить лучшее в мире вино. Одеты они были в дорогие комфортные одежды прекрасных размеров, и сразу видно, что на этот фестиваль люди приехали от-ды-хать. Я отчаянно завидовал. Я был со своим весом словно мальчик между этих двух великолепных касаток— сибаритов, я был никто, я не умел наслаждаться жизнью. Я умел лишь гнобить себя. 24/7. Отчаянно ругать себя за все сделанное и несделанное. Это у меня хорошо получалось.

Режиссер внезапно начала орать, чтобы мы все прошли по битому стеклу, чтобы завершить энергетический процесс, полученный от мастера по йоге. Ну, вы знаете, актеры люди вообще подневольные. А что? Ролей мало, актёров — как грязи, пруд пруди, галошей ешь. Много нас, жаждущих славы, мало среди нас настоящих, талантливых, а рвущихся к славе — мульон и маленькая тележка. Потому-то мы на все согласные, потому— то нами вертит как хочет режиссер и продюсер, потому то мы и пьем горькую, выкладываем себя «в образе» по сто раз на день в «инстаграм», чтобы наконец заметили, потому то мы и скандалим на пустом месте в кафе, потому что всю жизнь ощущаем себя пустым местом. Если, конечно, ты не входишь (а ты нет) в «золотую десяточку» актеров, которые едут нескончаемым унылым паровозиком из одного фильма в другой, из одного сериала в другой, да так, что ты не можешь уже вспомнить, где ты видел это лицо, и кого он играл вообще? Да и сериалы и фильмы на один манер, об одном и том же, и можно не смотреть их сначала, включить на пять минут в середине, матюгнуться и переключить на футбол. Поэтому для нас вопрос не стоял так: лезть или не лезть в это битое стекло: мысленно мы уже туда залезли и я в ужасе разглядывал свои будущие кровавые пятки, а девчонки — те так вообще находились в предобморочном состоянии. Но, заметьте, ни у кого даже мысли не возникло: «Я туда ни за что не пойду, идите вы знаете куда». Нет. Первой ломанулась режиссер. Крутая баба. Кто-то начал барабанить в тамтамы, солнце взошло в позицию «жгучий полдень», мы затаили дыхание. Она достаточно бодро прошлёпала по дорожке из битых стекол, выдохнула и воодушевленно замахала нам рукой. Мы попятились назад. Лысый вдруг вспомнил что он альфа самец и тоже пошел. Незамедлительно после него ринулась Наташка, сексуально повиливая бедрами. Её под руки взяли два йога, она напевала какую то песню, пока шла по стеклам. Потом элегантно сделала реверанс. Толпа аплодировала. Актриса. Рыжая поняла, что теряет свою славу и оттеснила бедрами Кольку, который долго собирался, крестился, выдыхал и явно нервничал. Рыжая сорвала овации, потоптавшись на стеклах так, как будто легко и непринужденно танцует чечетку. Я смотрел на нее и понимал, что мои фантазии о ней не имеют никаких точек пересечения с реальностью. Они все актрисы, понимаете? Наши отношения — это просто сцена под обжигающими огнями рампы, и если она поймет что этюд с кем-то другим привлечет больше внимания публики, она уйдет к нему. Да и было ли что-то между нами, кроме какой-то брезжащей дымки, кроме бесконечного миража? Лунтик, театрально рыдая и по-курьему взмахивая руками, совершила свой героический поступок и сорвала овации. Колька все еще собирался с духом, когда Ден раздраженно отодвинул его: «Ну чо ты, блин?» и получил свою минуту славы. Колька ринулся за ним, наступил всего одной ногой, испугался, его подхватил йог, он тут же запрыгал на второй ноге и под хохот зашухерился за спины наших ребят, отряхивая стекла с пяток. Леночка, ойкая и ахая, просеменила легкой птичкой по стеклам, и теперь облегченно хохотала, повизгивая, радуясь, что все позади. Я остался один. Я посмотрел на публику. Мне не хотелось быть шутом, правда. Я вдруг понял, что никакой я не актёр. Мне не хотелось развлекать публику. Нестерпимо вдруг захотелось оказаться дома, лечь на диван и уткнуться в любимую книгу. И так чтобы мой ожиревший и охреневший кот плюхнулся мне в ноги, да так резко, чтобы я охнул от его тяжести. Мда, мечты, мечты… Пауза затягивалась. Публика начала улюлюкать, режиссёр неодобрительно качала головой, Рыжая облизывала свои хищные губы, Леночка округляла свои жалостливые глаза, парни делали face palm, а я все стоял. Я мог простоять так вечность, пока в шатер не зашла Она. Леська шла явно с купания, о чем свидетельствовали ее мокрые волосы, с которых вода стекала прямо на её грудь. Купальник был вчерашний, черный, он беззастенчиво просвечивал сквозь мокрую белую ткань сарафана. «Ну ладно хоть не голая», — подумал я и неожиданно повеселел. Я видел, Она смотрела на меня. И я не мог не пойти на стекла. Я не мог отвести от Нее своего взгляда. Толпа кричала « Ну же, слабак! Тюююфяк! Да он просто боится! Какого хрена, иди уже!» А я, как в замедленной съемке смотрел на Неё. Я был уверен, что моя пухлая городская изнеженная пятка не выдержит этого стекла. В моем мозгу проносились моя будущая рана, реки крови, заражение, я думал о том, что залью своей кровью весь пол, она будет хлестать так, что попадет на стены шатра, людей, режиссера, зальет половину земного шара, и все подумают: «Ну что за дебил?» Мысль о скорой мгновенно пронеслась в мозгу, я быстро осознал, что скорая далеко, за 8 часов езды отсюда, а в здешнем медпункте имелась ли хотя бы зеленка и бинт? That is the question. Но я шагнул на эти грёбанные стекла. А вы бы не шагнули перед взором вашей Прекрасной Дамы? Я вот не смог не шагнуть, я просто не смог. Она вертела мной как хотела, эта «не роковая» женщина. Я шагнул на стекла и не почувствовал ничего. Вокруг кричала и улюлюкала толпа, но все лица резко вышли из фокуса, и я видел вокруг только размытые разноцветные пятна. В ушах звенело, а потом произошло какое то шумоподавление, я не мог различить крики. Наверное, так себя чувствует футболист на огромном поле многотысячного стадиона, когда его мяч летит в ворота и время замедляется, а люди задерживают дыхание. Я смотрел только в Её глаза, и я в них просто утонул. И мне было все равно, похлещет ли из меня сейчас кровь на эти дурацкие стекла, зальет ли моей кровью все здесь: эти стекла, этих людей, это шатер, эту поляну, этот мир. И вдруг Она охнула. Она охнула и прижала ладонь к щеке. И в эту же секунду в мир вернулись краски и звуки. «Гггооооооооолллллл!», — кричали в моем мозгу невидимые зрители. «Ну всё, — подумал я, — «помираю». Вокруг бесновалась толпа, ржали мои друзья-завистники актеры, режиссер что — то вдалбливала одному из йогов, кто-то мне закричал: «Чо стоишь, толстый? Дай другим!» Я посмотрел вниз, шагнул на безопасный песок, отряхнул ноги от остатков стекол и с изумлением увидел, что на мне нет ни одной царапины. Ни одной. Лысый меня хлопнул по спине: «Чо, струхнул, да?», я не ответил, потому что уже судорожно искал глазами в толпе Её, я на какое то мгновение потерял Её из виду и уже не мог найти. Я увидел, как в проеме шатра сверкнул Её белый сарафан и ринулся за ней, раздвигая толпу. Эти только что медитировавшие, благочинные йоги тут же осыпали меня отборными проклятиями, что ввело меня в ступор и так же мгновенно развеселило, что я еле сдержал смешок. Наконец я выскочил из этого йоговского притона, и увидел кучу, ну просто толпу девушек в белых сарафанах. Такое ощущение, что блин именно сегодня, все девчонки фестиваля решили выгулять все их белые платья и сарафаны сразу. Я понял, что мне Её не найти, даже если я буду сильно стараться. Даже если сейчас обойду все наше палаточное поселение кругом в 10 километров. Какой же я дурак, что не спросил телефон. Какой же я дурак.

***

Вечером все пошли на концерт к сцене, которую все музыканты называли «Лепешкой» за то, что она была плоской, круглой и на ней можно было «лепить», «джемить» всякую музыку под конец концерта под задорные вопли разгоряченных зрителей. Наши соседи по палаткам, да, те самые, под репетиции которых мы чистили зубы, сейчас отрывались на «Лепешке», как в последний раз. Это был их час славы. Я не хотел идти, я был раздавлен, побит, раскурочен, и я не знаю, какие еще слова подобрать к моему состоянию. Вроде бы все шло отлично: я отыграл тут два спектакля, Рыжая кокетливо улыбалась мне (и 100 мужчинам в радиусе трех километров), и я даже ходил по стеклам. Но кошки, не забывая гадить утром в мой рот, успели процарапать огромные дыры в моей душе. Они умудрились выдрать огромные куски мяса из моего сердца и играли ими в футбол, как в последний раз. Я думал об этой пухлой девушке, которая, блин, надевает черный купальник под белый сарафан, и совершенно не парится о мнении окружающих. Я думал о Её веснушках. Я думал о Её необъятной груди: вот же повезет кому-то. Она пристала ко мне как попсовая песня. Ты мечтаешь, чтобы к тебе пристала какая-нибудь «Ария альта из "Страстей по Матфею"» Баха, а вместо этого поешь отчаянную, нелепейшую попсу, о которой стыдно признаться друзьям. Ну не бред ли? Ты негодуешь, возмущаешься, но сердечко твое уже надежно поймано в капкан, напротив твоего ФИО у судьбы стоит галочка, твои трепыхания в ловушке не вызывают ничего, кроме улыбки неба. Меня растолкала режиссёр, и заявила чтобы я немедленно шел на концерт и не откалывался от коллектива. Я побурчал для порядка и побрел, еле переставляя ноги, как будто под угрозой расстрела. И не пожалел, потому что на сцене уже отрывалась какая-то незнакомая мне группа, там пели и танцевали, там жгли не по детски, и я даже начал пританцовывать. Рыжая и наши девчонки фоткались в огромной золотой ванне, которая стояла на поляне. Изображали из себя невесть кого, кривлялись, делали селфи, закидывали ноги, в общем, танцующие мужики нет-нет да и заглядывались на них, а мне было по фиг. И как только я осознал, что мне по фиг, так сразу погрустнел. После концерта мы познакомились с Мартином. Мартин — это такой музыкант, контрабасист, с кудрявыми волосами, смесь Бандераса и Курта Кобейна. Охочий до женского пола, как и все музыканты. Талантливый, но ленивый. Стильный и аляповатый. Гениальный, но несобранный. Швыряющий вечером деньгами и нищий наутро. Возвышенный и непрактичный. В общем, Д Артаньян 21го века, как он есть, собственной персоной.

***

Вечером вернулся из медпункта Сашка, на своих двоих, бодр и весел духом. Я не мог поверить, что он больше не помирал. Он молча пожал мне руку, в этот момент на него набросился Васька со спины, принялся вопить, что мы уже думали, что он помер, они обнялись и ушли курить. Я подумал, что как же все хорошо, что хорошо кончается, на этом моя мысль оборвалась, потому что к нам прибежала Рыжая и сказала, что приехал ее хахаль и зовет всех угощаться. Я уже ничему не удивлялся. Я сидел, пил чай у еле тлеющих углей костра и думал о жизни. В моей чашке плавали травинки, хвоя, насекомые, части коряг и неизвестных науке животных. Сашка был мастак на всякие разные травяные чаи, а пуэру он поклонялся, как идолу и каждое утро приносил ему в жертву несколько минут на заваривание, которые можно было бы потратить с гораздо большим толком, предпочти он ложку спартанского растворимого кофе. Но нет! Сашка был гурман. Гурман— нищеброд. Но на первом месте, все-таки, гурман. Я не стал про себя обзывать его хипстером, нееет, Сашка был из старой рокерской закалки, из своих, из рокеров. И его даже не сильно успела обтесать офисная жизнь, потому что он работал в фирме по поставке детских игрушек: развивающих штук и прочей фигни (в которой он, кстати, профессионально разбирался). Я задумался о том, что все мы, по сути, были рабами какой то ужасной системы, в которой мы должны были сидеть с 9 до 18ти в скрюченной позе в офисах и дышать спертым воздухом с правом на несколько подходов к кулеру. У меня не было ни одного друга, ни одного приятеля, ни одного знакомого, кому бы нравилась его работа. Не было ни одного, кто бы не выл утром в понедельник. Кто бы не проклинал отвратительную работу, шефа-дебила, дедлайны, тупых коллег. Не было ни одного. Все мы были заложниками этой системы рабства с 9 до 18ти, ну у кого то с 10 до 19, у кого то «с утра и пока не умер», до победного. Плохо было то, что даже если бы ты умер на этой работе, через полчаса тебе нашли бы замену: такого же как ты, но только более свежего и готового отчаянно пахать, даже за меньшие деньги: ведь в нашей стране перманентно длится бесконечный кризис, сопровождаемый мизерными зарплатами и безработицей. Мои друзья— актеры были немногим счастливее. Да, они сияли как начищенные сапоги, когда снимались в каком-то более менее нормальном фильме, в непротивной роли (что в последнее время встречалось всё реже). Но как только наступал перерыв в поисках работы, или кончались деньги после выплаченного гонорара, или происходило так, что их переставали звать на кастинг, я видел у них в межбровье всю ту же сосредоточенную морщинку, которая значила только одно: «где взять бабки?», что и у топ — менеджеров. Сейчас любой коуч закатит глаза, возьмет свой смузи и произнесет, растягивая слова: «Оооой, ну актер — это такая зааависииимая профеееессия»… Зависимая, да. Малооплачиваемая, если ты не суперзвезда. Но прекрасная. Но прекрасная. Единственная, что дарит мне крылья. «И единственная, что не кормит твой желудок», — что-то шепнуло мне на ухо. И сразу за этим я явственно услышал какие-то странные геканья и шорох листвы под копытами молодого оленя. На поляну ворвался Мартин в лесной паутине, обрывках листьев, корягах и прочим хламом, который успел налипнуть на него, пока он скакал через лес. Мартин был уже хорошо поддат, глаза его блестели, кудри в лесной паутине и колючках развевались, весь его вид говорил нам о том, что он одухотворен. Схватив виолончель, он вцепился в мою руку: «Чо ты тут киснешь, бро, погнали!». Он настолько быстро выдернул меня, что я даже не успел поставить мою кружку с остатками странного чая, я крепко сжал ее ручку, расплескивая содержимое в радиусе двух метров, и мы понеслись в лес, теперь уже как два молодых оленя, сметая препятствия. Мы примчались к красной машине, багажник которой был открыт, внутри стояло пиво, виски, на углах багажника свисала копченая колбаса. На крыше мигала разноцветными огнями новогодняя гирлянда, музыка орала вовсю. Вечеринка была в разгаре. В воздухе отчетливо стоял запах перегара. В центре стоял «известный» актер, в ковбойской шляпе, усах, и возрасте, превышающем возраст Рыжей, раза в два как минимум. Это бросалось в глаза сразу. Не то, чтобы он стремился ее напоить, но примчался за ней в лес за тридевять земель, чтобы удостовериться, что между спектаклями её не зажимает за кулисами никакой дерзкий хипстер. Так ухаживали лет тридцать назад, подумал я, во времена дефицита. Привозили дорогой заграничный виски, копченую колбасу — и дама твоя. «Не всякая дама», — вдруг четко во мне сказал мой упрямый внутренний голос, и я вспомнил Лесю и Её черный купальник под белым сарафаном. «Да что ж такое!», — я даже отодвинул руку с уже занесенным в рот бутербродом, — «надо срочно запретить всем женщинам носить черное белье под просвечивающими белыми платьями! Да сажать надо за такое, я теперь ни спать ни есть нормально не могу!», — лихорадочно неслись мысли в моей голове. Мартин вдохновенно играл на виолончели, в перерывах попивая винцо. Все вокруг танцевали с пластиковыми стаканчиками в одной руке и жирными кружками колбасы в другой. Колька откусывал прямо от палки колбасы, и я подумал: «Такой сожрет до конца». Стареющий ковбой кровожадно смотрел на Рыжую, она задумчиво крутила тоненькую лямку на сарафане. Сашка начал танцевать, нелепо выкидывая ноги. Ленчик взяла его под локоток и начала танцевать польку, непьющий Лысый смотрел на это действо и мрачно тянул через трубочку сок, режиссер хохотала. Обычная вечеринка в лесу у открытого багажника и фуршетом. С попсовой пластиковой музыкой, чтобы заглушить остатки совести. Всё, как обычно. Мартин облизывал усы и смотрел на Лунтика, Лунтик делала вид, что не замечает. Я выпил еще, набрался храбрости и спросил у Рыжей на ухо, зачем ей этот старикан. Она отпила еще глоток виски, и сказала, глядя мне почему-то на щеку: «Он пообещал мне главную роль в полном метре, и мне уже даже прислали контракт». Я моргнул и не нашелся, что ответить. Кивнул, налил себе виски. Заявил всем, что напился и ухожу спать, взял еще кусок колбасы и пошел, шатаясь с пластиковым стаканчиком в одной руке, и с кружком колбасы — в другой. Одна лишь режиссер, озабоченная моим состоянием, крикнула что-то мне в след, остальные были в упоении от вечеринки. Хищную Рыжую я не интересовал, я не мог предложить ей главную роль в полном метре. Слава Богу, что наш роман так и закончился, не начавшись, на этой высокой ноте. Меня это ни капли не расстроило, за последние несколько дней я и думать забыл о существовании Рыжей. А она, судя по всему, время даром не теряла. Надо горячо благодарить судьбу, когда она отводит не от «тех людей». И я был благодарен. Правда. Мое сердце не разбилось. Мое сердце, падающее с высоты Нью-Йоркского небоскреба поймала чья-то мягкая белая веснушчатая рука. Моё веснушчатое Счастье сейчас наверное, спало, раскинув руки в черном купальнике на спальном мешке, слегка по-детски посапывая. Нееееет, все-таки черные купальники под белыми сарафанами надо запретить, надо запретить. Я шел почти в темноте и буквально практически носом натолкнулся на целующуюся парочку. Это были Лунтик и Мартин, они поздно увидели меня и почти мгновенно отпрянули друг от друга, но я успел заметить. Лунтик смущенно начала что-то бормотать, что они тут ничего не делают, что они тут гуляют, Мартин сунул мне краба. Я пожал ему руку жирной от колбасы рукой и меня не мучала совесть — у Лунтика оставался возлюбленный в Москве и это было как минимум некрасиво, как максимум подло с ее стороны. Это была моя маленькая месть. Но, конечно же, я ничего не сказал про «не возжелай жену ближнего своего» и все в таком духе, каждый грешил как умел и как мог, я же предпочитал хотя бы не видеть этого. Пробормотав что-то на прощание, я пошел пошатывающейся походкой к костру, влез в палатку, предусмотрительно оставив стакан с остатками виски снаружи, «Белочке на опохмел», как я решил для себя, и провалился в сон без сновидений.

***

Я проснулся от диких воплей. Казалось, одновременно вопит земля подо мной, мой спальник, моя палатка, ветви деревьев над моей головой. Стенки палатки вибрировали от криков и хохота. С очумевшим фейсом я высунулся из палатки. Половина театра вопила, половина держалась за животы от хохота. В центре на огромной перевернутой кастрюле танцевал Мартин, размахивая курткой. Глаза его были совершенно безумны, но такой радости в человеке я не видел лет 100, возможно, в последний раз в пионерском лагере, после дискотеки, когда нам, вечно голодным подросткам, после наших долгих «умоляний», повара, наконец, выдавали по стакану черного сладкого чая в граненом стакане и кусочки черного засохшего хлеба. Мартин танцевал по кругу на кастрюле и выкрикивал: «Я свободен!!! Я больше не раб! Я наконец то свободен!!! Эта система не поимеет меня! Ни брака, ни работы, ни кредитов, ни кандалов!!! Я свободный человек!!! В жопу капиталистов! Урааа!!! Я свободен!». Кто-то из музыкантов выскочил, схватил корягу и начал читать в эту корягу реп: «Он свободен, еее, а кто бы сомневался, ты синий пень, что со своим паспортом остался, ты, ленивая серая зелёнка, ну и работай вечно на своей удалёнке! Работа от слова раб, что-то не рифмуется, раб только тот, кто в сером офисе тусуется, а мы ребята вольные, вечно мы довольные, жизнь нам наконец то потфартила, Мартин, что это было?» Все, хором: «Мартин, что же это было?» Наконец я протер глаза и сунулся к одной из музыкантш: «А чо, собствнно, происходит?». Она посмотрела на меня как на недоумка и, сжалившись как над малым несмышленым ребенком, наконец произнесла: «Мартин потерял паспорт». Мартин взывал к соснам, вскидывая руки, как в древнегреческой трагедии, выходя на сильную вокальную партию: «Я бооолльшееее не в системе!!! Я круче чем Ленин!!!» Репер мгновенно подхватил за ним: «О да, о да, он круче чем яйца вкрутую, он то за забором, что на нем малюют, вы, серые людишки, отойдите от нашего героя, он на Бродвее играть достоин, а ваши офисы пусть подождут, там загнивает рабский люд!». Мартин сделал почетный круг вокруг кастрюли, раскланиваясь, девчонки одели на него венок из полевых цветов. Лунтик томно, слегка закусив пухлую губу, пробормотала: «Лавровый венок нашему герою». Репер дочитал за ним реп на коряге, изображая музыкальные инструменты, бас, ударные. Мартин порвал на груди рубашку, он просто в угаре. Я сам, ребята, пустился впляс. Перед нами, понятно и ежу, человек новой формации — Великий Мартин, который смог преодолеть все эти СНИЛС, НДС, школы, университеты, работы с мрачными начальниками и презрительной бухгалтерией, подъемы в 6:30 утра в серую хмарь, потную толкучку в метро, кофе, который заканчивается на предыдущем сотруднике, орущего шефа и дедлайны — все это он смог преодолеть легким движением руки. Или ноги. В общем, я не знаю, какой частью тела он потерял паспорт, но весь следующий день мы праздновали Свободного Человека.

Я почти потерял счет времени, и, грешным делом, пригубил терпкого вонючего вина, коим меня угостил пролетающий мимо вдохновенный панк. Панк был настолько худ, что когда улыбался, казалось, что мне улыбается сам череп, настолько бледная кожа его лица была сильно натянута на кости черепа. И только ирокез на голове горел сигнальным ярко— оранжевым, и, как мне показалось, его можно использовать вместо зонтика, с которым ходят экскурсоводы, подняв вверх, чтобы не заблудились радостные туристы. Мне не хотелось пить. Повсюду, даже в самый сильный разгар веселья, в середине бала— маскарада, в толкучке сельской дискотеки, в пафосном столичном клубе, под огнями рампы во время поклонов на «бис», когда всю сцену закидывали цветами, а девчонки с первого ряда восторженно смотрели мне в глаза, во все эти моменты моя большая грустная сумрачная усталая голова была со мною, и я никогда не знал, куда ее деть. Куда спрятать мои мысли? «Алексей, иди покажись гостям», — после этих слов в детстве меня, в принципе, можно было расстреливать, все равно ничего ужаснее за вечер уже не могло произойти. «Огооо, как вырос, жених!», — тянули гости, в кухне стоял запах алкоголя и тонкой сизой струйкой тянулся дым от приставленной к пепельнице сигареты, а меня трепали и трепали за мой чуб, и мужья всяких теть Лен просили у меня «дать им краба», а я стоял как на пытках, «Мальчиш— Кибальчиш», и думал только о том, что нужно пережить еще мгновение. И еще. И еще. И еще капельку. И вот, свобода забрезжит, едва только какая-нибудь тетя Лена с наигранной заботой и участием скажет моей маме: «Ой, что то он у тебя устал. Квёлый какой то», — и мама начнёт спорить, что все отлично, тем более они меня регулярно прививают. Жаркий спор пламенем перекинется на вечное рассуждение о вреде прививок, тем временем мой папа и муж тети Лены просочатся на балкон, прихватив непочатую бутылку вина, а я смогу сделать вид, что меня тут нет, раствориться, слиться со стеной и наконец улизнуть в коридор. Уффф. Рассказываю все вам, и как будто прямо сейчас, в самую сию секунду устал там стоять, и вспотел, и белый свет мне опять застилают те, которые хотят, чтобы я выглядел и вёл себя как хороший мальчик. Сколько хороших мальчиков вырастают и топят свою «хорошесть» на дне стакана? Но я все преодолел, я справился. И вот мне уже столько лет, я все еще жив, практически не пью, я работаю в офисе, как хотела мама, и я играю в театре, как я сам давно хотел. И все у меня отлично, только большая грустная тяжелая голова всегда со мной.

***

Я ушел бродить в лагерь, чтобы развеяться. Свежепостроенный мост из досок и бревен затонул, и люди переходили по нему практически по колено в воде. Я скинул свои сланцы, хотя в принципе мог пойти и в них. Проходя по мосту, почувствовал, как какая-то сумасшедшая рыба забилась между моими голыми ногами, не зная, что предпринять, по-девчачьи ойкнул и поднял одну ногу вверх. Рядом идущие девчонки звонко рассмеялись, я, должно быть, выглядел нелепо. «Кузнечика вам в трусы», — неожиданно злобно подумал я, а потом представил, как они спят в палатке и по тоненькой паутинке сверху на них опускается большой паук. И, такая, знаете, тишина, как перед взрывом. Я почувствовал себя отомщенным и в приподнятом расположении духа поднялся на гору. С горы открывался великолепный вид: Содом и Гоморра позавидовали бы. Справа от меня играли тамтамы, в центре круга танцевали красивые полуобнаженные девчонки, раскрашенные в индийской тематике. Несколько красивых и одна неуклюжая, которая танцевала, как будто танцем добывала уголь в одной из соседних шахт. И всем было понятно, что она никогда не сможет танцевать как эти девицы, даже если пройдет триста курсов танца живота, никогда. Никакой пластики, сплошное рубилово. Зато оторвать от неё глаз было невозможно: эта девчонка точно всю жизнь будет плыть против течения и явно достигнет того, чего другие снулые рыбы даже не поставят целью, даже не придумают себе, чтобы достичь. Остальные танцевали, показывая себя, и лишь она одна сама себе доставляла удовольствие тем, что полностью растворилась в танце и делала это лихо, с достоинством, как умела, как могла и как ей нравилось. С такой точно не заскучаешь в постели. Слева сидели рокеры, байкеры и остатки панков. Им было явно жарко в черной коже, но было очевидно, что в них сидит не меньше 3-х литров пива в каждом и они просто не могут пошевелиться. Они расстегнули свои пафосные черные куртки и жилетки и просто подставили свои пузики солнцу, продолжая сжимать в руках полторашки пива, хотя, очевидно, не могли сделать и глотка. Один из них постоянно поднимал палец вверх, видимо, готовясь сказать что то умное, но не мог выдать ничего, кроме мычания. Его друзья с осоловевшими глазами, интуитивно понимали его дословно и согласно подмыкивали. По центру, метрах в пяти от меня сидели и медитировали прокаленные на солнце йоги, с нарисованными третьими глазами, в полной прострации под мантры, доносящиеся из портативной колонки. Рядом бродили их брошенные малолетние дети, за которыми никто не присматривал, поэтому они, наученные горьким опытом, подходили и тихонечко выли: «Маааам, долго еще?» Женщины в медитации, не открывая глаз, механически делали отмахивающий жест рукой. Дети тяжело вздыхали и садились в траву напротив этих медитирующих недородителей, девчонки плели себе какие то веночки, парни меланхолично выдирали траву. Один парень не выдержал, сел в позу лотоса, сделал руки, как у всех и стал «медитировать» в такт мантрам, петь «Ыыыыыыы! ЫЫЫыыыыы!». Попробуйте надолго усмирить четырехлетку. Ха. В этих детях под кожу вшита Свобода. Попробуйте ее отобрать. Мать, чертыхаясь, пробудилась от своего совершенного, только что с Гималайских гор, медитирования, схватила сына поперек спины и пошла к своим палаткам, попутно его ругая, а я подумал, что это должно быть, самая здоровая семья на этот момент в нашем палаточном лагере. Хотя бы немного материнского внимания измученному ребенку. Хотя бы чуть-чуть. Пара капель внимания, заботы и доброты. Человеку же много не надо.

Я немного подустал и решил уйти от ритма тамтамов, но он меня преследовал везде. Я вошёл в ворота, сделанные из огромной ложки и вилки и наткнулся на парочку: она была с зелеными волосами и в фате, он был весь затянут в рокерскую черную кожу и при этом в цилиндре. Лихой мейкап парня и линза в его глазу напомнил мне, кого же он изображал: Мерлина Менсона. Его невеста вызывающе курила в полупрозрачном коротком белом платье, на ногах ее были огромные черные кожаные гриндерсы. «Жарко тебе, сердешная», — внезапно подумал я и решил, что вот она — старость. Я ни за что бы сейчас не одел тяжёлую кожаную обувь, закрывающую ногу почти до колена в эту почти 30-ти градусную жару только для того, чтобы публика подумала: «А он крут». Возможно, кто-то скажет, что я обленился, возможно, кто-то скажет, что я просто стар. Я не знаю. Но я больше ничего не хотел делать, чтобы кто-то что-то обо мне подумал. Я не хотел напрягаться ради чьего-то мнения обо мне. «Вот и вскрылось, почему старики красят волосы в такие ядерные цвета. Им просто по фиг, кто и что о них подумает», — хмыкнул я. Невдалеке стоял огромный чайник, по нему ползали дети. «Какая-то грандиозная кухонная инсталляция в этом году, отрыжка архитектора», — рассеянно подумал я, но ноги сами несли меня к нему в поисках пуэра. Хотелось выпить пуэра, взбодриться. Перед моими глазами пролетела череда просвященных йогов и йогинь, который закатывали глаза и воспевали пуэр, не забывая при этом клеймить кофе, особенно растворимый. А я любил кофе. Настолько любил, что моя мама проела мне на голове плешь рассказами о том, что шесть кружек кофе в день это вредно, и я умру молодым. Я делал вид, что внимал ее словам, приканчивая между делом девятую кружку кофе в режиме: «Васька слушает, да ест». Чай я почти не пил. Год назад я купил заварочный чайник в мою холостяцкую квартирку, и чтобы вы таки думали? Я даже не открыл коробку с ним. Ну, я же говорю, не пью. Но вот уже который день стояла жара, и я понимал, кофе сейчас скорее всего добьет меня, а мне хотелось бы, знаете ли, как-то успокоить свои нервы. Я подошел к этому огромному чайнику и глупо постоял рядом с ним. Разумеется, это был не Нью— Йорк и не оригинальное решение маркетологов: чайник вовсе не был вывеской какого то грандиозного кафе. Чайник был просто чайником размером с гараж, и его поставили тут, в траву, потому что просто захотели. Я отошел от него, как побитая собака. Конечно же, я не хотел себе в этом признаваться, но была у меня такая идея, что Эту женщину в белом сарафане поверх мокрого черного купальника вполне может занести сюда. И тогда бы я снова смотрел на Её веснушки и ни о чем не думал. Но Её не было, как не было и чайной. Чайник был, чайной не было, чая тоже не было, и моей возлюбленной тем более. И моей возлюбленной тем более. Вот так вот всю жизнь. Сгорбившись и проклиная тот день, в который я родился, я побрел по траве по колено, она щекотала мне мои ноги, шелковой рукой гладила ступни. В какой-то момент мне просто захотелось броситься в неё, лицом вниз. И я сделал это. В лицо мне ударила трава. Даже не так. В лицо мне ударила травища. Запах свежей травы, зеленый сок, мягкость травинок, упругие стебли одуванчиков, какие то букашки, божьи коровки, кусачие муравьи, толстые жуки, колючки — всё сразу. Я не знаю, сколько я пролежал в этой травище. Должно быть, больше часа, потому что вокруг стремительно темнело. Я пошел вдаль по слоновьей тропе, протоптанной охочими до приключений офисными клерками, и, как выяснилось, совсем не в сторону дома, если можно так назвать мою отсыревшую палатку для нищебродов. Я осознал, что иду не туда только, когда увидел море огней и двухэтажное кафе. Двухэтажное, ребята! Я не знаю, каким образом они его наворотили, как построили, для меня загадка. По моим ощущениям, это были просто огромные фанерные кубы, поставленные друг на друга. В каждом из таких кубов стояли огромные свежеспиленные пни, самый большой по центру изображал столик, два по краям служили стульями. «Да у них попы наверное все в занозах», — подумал я, глядя на двух девчонок в очень коротких сарафанах, которые, хохоча, аж подпрыгивали на этих пнях. Ко мне подошел длинный как оглобля официант: «Чего изволите?». На нем было странное одеяние, какие-то концептуальные лохмотья. Над губой была родинка, как у Алёши в Гардемаринах, и почему-то, гетры на подтяжках поверх строгих шорт. «Усики», — подумал я, — «они забыли усики, как у Пуаро». Парень, увидев мое замешательство, ухмыльнулся и намотал на палец свой полосатый хвост. Хвост! Ребята!!! У него был хвост! Как позже выяснилось, он изображал какого то героя из аниме, но ваш покорный слуга ни хрена не соображает во всех этих малолетних переодевалках, ну ей — ей, все эти тонкости напялить на себя одежду из японских манга, раскраситься и что-то там изображать — не для меня. Я уже за свою жизнь наизображался. Я сел на один из табуретов в виде пня и многочисленные занозы проткнули мои шорты и немедленно впились в мое бедро. Назовем это бедром. «Хм, кафе для мазохистов», — подумал я, — «ладно, будем представлять себе, что это дорогой сеанс иглоукалывания». Я сел на втором этаже, высунулся из своей VIP коробки и оглядел присутствующих: они пели, пили и хохотали и никто из них не жаловался на колючие пни. Я решил, что город слишком изнежил мой зад мягкими офисными стульями, и, ради высокой цели, можно и потерпеть. Моя Высокая Цель носила мокрый черный купальник под белый сарафан, неприлично хохотала и пахла счастьем. Если бы курил, о, как бы смачно я сейчас прищурил глаза, закурил, плеснул бы себе холодный виски со льдом в низкий стакан, надвинул бы шляпу на глаза и ждал… Все эти прелести, однако, для нуарного кино, а я получил свой обжигающе горячий пуэр при температуре «за бортом» в +30 градусов, жужжание мошек, одного комара и прочие ништяки в виде болтовни двух легкомысленных девчонок с одной стороны и сосредоточенного чавканья угрюмого бородача с другой. Солнце сползало в бокал мартини раскаленным желтком, оно было красным, краснее сковородки, которую незадачливая хозяйка забыла пустой на плите, за секунду до взрыва, и оно сползало медленно, и казалось, что именно сегодня солнце пахнет терпким запахом той травищи, в которой я совсем недавно лежал мордой вниз. Казалось, что именно в сползающем солнце обрывки разговора, запах вишневого вина, которое пили девчонки с занозами в попах этажом ниже, казалось, что в нем запах дешевых сигарет, которые смолили два хипстера за две ячейки от меня, казалось что это все в догорающем желтке солнца. Оно прощалось с нами так, как будто уже никогда не будет этого волшебного синего вечера, этого лета, этой жары, этого прохладного перерыва между раскаленным днем и фиолетовой ночью, этой фантастической паузы, в которой застывает всё живое в освежающей неге, ведь завтра придет новый день и солнце снова будет нещадно палить, и ты ему скажешь :«А как же…вчера вечером… было так хорошо», и в ответ, как отрежут, — «Ничего не было», и ты, расстроенный, будешь суетиться, работать, общаться, нервничать, психовать, отдавать команды, кричать, покоряться, подчиняться, смиряться, терять по капле себя, выдавливая из себя раба, думать, что уже больше никогда не найдешь, и вдруг опять такие же сумерки дикой синей кошкой лягут на твоих коленях и ты застынешь и спросишь: «Ты же говорила, что больше никогда не придешь?» и услышишь в ответ:«Я пошутила», и солнце опять будет красным маслянистым желтком вкусно опускаться в бокал с мартини, и ты опять, не дыша, будешь смотреть на небо и думать о том, что вся эта жизнь тебе только приснилась и нет ничего… Нет ничего, кроме этих сумерек, этого вечера, этого запаха уставшей от солнца травы. Я смотрел, пока красный диск не превратился в корку от арбуза и не исчез совсем. Тогда я потянулся за пуэром, сделал глоток и откинулся на воображаемую спинку от моего пня, облокотившись о бортик барной ячейки. Включили новогодние гирлянды и зажгли китайские фонари. Мимо шли хохочущие девчонки в белых мини юбках. Я горжусь нашими русскими девушками, которые даже в условиях лесных походов умудряются привозить белую одежду и делать все, чтобы она оставалась белой. В этих юбках они вполне могли отплясывать в любом модном клубе Москвы, но они шли босиком по траве в сотне километров от цивилизации и чувствовали себя королевами. Я так засмотрелся на юбки, что не заметил как на мой столик легла тень. «Скучаешь?», — от первых бархатных ноток голоса у меня мгновенно вспотели ладони. Как все-таки по-дурацки устроен мужской организм, ничего не скроешь! Я дёрнулся головой так, что хрустнули все мои позвонки и обернулся на голос, хотя я уже знал, кого я увижу. Веснушки на груди смотрели на меня, я не мог поднять глаза и посмотреть Ей в лицо прямым спокойным взглядом, остатки моего мозга отчаянно кричали мне: «Ну же, давай, иначе она решит что ты трус!». Наконец я справился с собой и посмотрел ей в левое ухо, произнес максимально непринужденно, едва не пустив петуха: «Я… вот… отдыхаю. Пуэр пью». «Не возражаешь?», — улыбнулась Она и, услышав мое одобрительное мычание, села рядом. «Там пень…там занозы…», — брякнул очередную несуразицу, пургу, бред больного, что я нес!!! Она же серьезно ответила: «У меня плотная юбка, не беспокойся». Она была в джинсовой. В джинсовой и в такой, знаете, испанской кофточке, красной, с воланами. Разумеется, с декольте. Видимо, Ей не хватало скальпов влюбившихся в Нее мужчин на Её личном заборе, как в старинной русской сказке «Василиса Прекрасная», где у дома Бабы Яги на заборе из человеческих костей висели черепа предыдущих Иванушек-дурачков. И после этого они хотят, чтобы наши дети не заикались. Достаточно посмотреть эти советские иллюстрации к сказке, чтобы перестать спокойно спать до конца жизни. По ходу дела, этот забор светил и моей черепушке, я сделал нервный глоток пуэра и обжог себе язык. «Ну какой же я дурак! Сборщик №3, сволочь, что ты наделал?! Какую деталь во мне при сборке упустили, чтобы я мог свободно, вальяжно общаться с женщинами, отпуская пошлые шуточки?», — сердце лихорадочно билось в пятках, мозг нес околесицу. Нет, ну теоретически я, конечно, всё это мог. С женщинами, которые мне не нравились. Но если даже хотя бы чуть — чуть скакала какая то искра, мой внутренний лев превращался в двухнедельного котенка. И горе мне, если женщина это понимала (а они всегда это понимают, мужики, всегда, не обольщаемся)

Я лгу вам всем, ребята. Я солгал. Я лгал. Я солгал. Я допил пуэр, я заказал виски, пил один, мрачнея, слушая щебетание девиц с их железобетонными попами. Она не пришла. Не было Леськи. Я был дебил, я был идиот, что не спросил у нее номер телефона. Я сидел один на колючем пне и внутренне выл от отчаяния: где я, такой дебил, найду ее на всем этом огромном пространстве леса, травы, палаток, грязных немытых уже неделю тел, которые сплелись, к моей глубочайшей зависти, этой ночью в любовном экстазе? Где, где я ее найду?? Я, дебил. Где?

Я шел, пьяный, покачиваясь, и все мои внутренние демоны шли со мной. И самый главный демон одиночества зажег факел и освещал мне путь. Или мне так казалось. Я так давно не напивался, ребята, что почти забыл, как это отвратительно. Синька — чмо, все панки это знают. Хорошо, что мой внутренний навигатор еще работал, и я знал куда идти, и примерно представлял, где стояла моя палатка. На лес опустился мрак, мои чертоги разума радостно подхрюкнули от алкоголя и засбоили. Я сел на пень и разрыдался. Я плакал так же отчаянно, на разрыв всех аорт, как когда— то в детстве, когда потерялся в «Детском мире» и решил, что мама специально меня завела туда, чтобы бросить. Она сказала, что купит мне тот самый набор с конструктором для роботов, о котором я так долго и безуспешно мечтал: мы были бедны, как церковные мыши. И вот, наконец, она сказала, что получила аванс и купит. Я засмотрелся на разноцветные коробки роботов и она исчезла. Я побежал по всем отделам, ждал её у касс, но её нигде не было. Наконец, я сел на нижнюю полку, где сидели огромные куклы и начал рыдать. Почему-то рыдать в девчачьем отделе было не стыдно. Огромные куклы равнодушно смотрели мне в лицо, а я давился рыданиями. Это длилось какой-то бесконечный период времени, за который я успел решить, что зря родился на этой планете, и, по ходу дела, меня никто тут не ждал и я никому оказался не нужен, даже маме. Я рыдал долго, я попал в какое-то межвременье. Пока наконец какая то старушка не прижала меня к шерстяной жилетке, пахнущей хлебом и лекарствами: «Что же делают, эти ироды? Малый совсем изошёлся». Она прижала меня к себе, я уткнулся к ней ее жилетку и дальше я уже плохо помню. Помню, что по всему магазину по громкой связи объявили, что я потерялся и мама потом долго на меня ругалась. Мне купили конструктор, но радости он мне не принес. За тот поход в магазин я постарел лет на 90.

Я лежал на моем пне, сотрясаясь рыданиями: жалкий, скрюченный, одинокий посреди огромного темного леса. Мои демоны одиночества стояли вокруг и молча смотрели на меня.

***

Утреннее солнце светило что есть мочи на мою палатку, нагрело и чуть не сожгло её. Я проснулся от страшной духоты и почти сразу понял, что в рот мне нагадили кошки, а веки мои залепили воском. Я предательски опух, и результаты моего вчерашнего вечера были ясно видны на моем лице. Паук Вася спускался на паутине почти с самого купола палатки, девчонки на моем месте бы уже страшно визжали и бегали бы вокруг костра с перекошенными лицами. Оса Лиза вертелась вокруг моего сладкого сырка, забытого в кармане брюк. «Должно быть, там уже жирное пятно от него», — равнодушно подумал я и не пошевелился. Я сделал над собой усилие и по-собачьи вылез из палатки. «Ох, зачем же меня мама родила», — думал я, пока перебирался через бортик от палатки. «О, а вот и наш непьющий!», — громко сказала режиссер и я мысленно проклял тот день, когда мы познакомились. Кто-то заржал, кто-то начал предполагать, где я мог вчера надраться, кто-то шутить, что возможно меня покусали осы, я же мрачно молчал, пока не добрался до бутылки теплой минералки. Звучит ужасно, но проворное солнце проснулось много раньше меня и успело нагреть эту грёбанную минералку. Наконец, вынул из кармана растаявшую белую массу сырка и бросил её в остывшее костровище, вокруг этой белой жижи тут же собрался консилиум из муравьев. Я удовлетворенно кивнул, когда мои опасения подтвердились: около моего левого кармана джинс расплылось жирное пятно диаметром 10 сантиметров. Мне было по фиг. Во рту было так противно, что я пошел к нашему странному умывальнику, сооруженному из огромной пластиковой бутылки, и стал яростно надраивать себе зубы в тот момент, когда соседний оркестр начал играть какую-то мрачную и печальную музыку. «Что случилось?», — со ртом, полным пены от зубной пасты, пробубнил я. «Мы прощаемся с последним свободным человеком», — ответила мне девочка-скрипачка. Я посмотрел непонимающе на Сашку, Сашка мотнул головой на Мартина: «Паспорт нашел». Мартин был просто нечеловечески разбит, я впервые увидел пару морщин на его лбу. Вся его офисная жизнь снова замаячила у него перед глазами. Он был как крестьянин, которому несколько дней назад дали вольную, и тут вдруг её внезапно отменили и всучили в руки плуг. «Вот тебе, бабушка и Юрьев день», — ну и все такое, как обычно. Мартин ходил вокруг костра и воздевал руки к небу, напевая и стараясь попасть в такт под унылую музыку местного оркестра: «Яааа больше не свободен…Яааа раб системы…. Большой брат наблюдает за нами….онииии выследили меня..» В этот момент выскочил парень, который в прошлый раз читал реп, схватил какую-то палку и начал вычитывать в нее как в микрофон: «Бдыщ Бдыщ, ты-ты-тыщ! Ты нашел паспорт, ну что за беда! Теперь не отпустят тебя никогда. Вцепились, суки, тебе в руки и плечи. Теперь они точно тебя «залечат». Скажут, «вот тебе клетка, сиди в офисе и не рыпайся». Скажут, «будь как все, будь как все». Главное же не качество, а количество людей в своей рабской массЕеее! И ееее! И ееее!» Вокруг начали пританцовывать наши актеры и музыканты из соседнего с нами лагеря. Я от неожиданности выплюнул наконец свою пасту и запачкал футболку. Да по фиг. Всю одежду, с которой человек поехал в поход, он обязан выкинуть. И лучше с ней попрощаться до похода, чтобы не рыдать. Вокруг продолжался сейшен: я никогда не видел больше такого искреннего братания актеров с музыкантами. Как один потерянный и найденный паспорт может стать сверхидеей революционного движения и на самом деле объединить людей — уму непостижимо.

***

Я опять пошел на то же место, где мы познакомились. Заказал безалкогольный мохито (голова трещала, без вариантов). Сидел на лавочке, смотрел вниз на купающиеся обнаженные тела в реке. Ни одна мысль не шевелилась во мне, кроме той, где рефреном повторялось, что я профакапил свое счастье. И было ли оно? И будет ли? Вы когда-нибудь пробовали депрессовать в жару? В то самое время между полднем и двумя часами часов, года солнце жарит нещадно. «Жар костей не ломит», — говорили наши мудрые бабушки, но я определенно чувствовал, как солнце пробирало до костей. Оно стремилось пробить мою кожу, пробраться сквозь жир до костей и просто проворачивать меня как на вертеле. Я долго думал, прежде чем снять футболку. Как вы понимаете, Бред Питтом я не был, но с другой стороны, здесь никого рядом не было. Я осмелел и, наконец, стащил ее. Капля пота спускалась с моей шеи, задержалась на моей неспортивной груди и повисла, готовясь соскочить. На самом деле мы тут все жили уже неделю в состоянии готовности «соскочить». «Праздник непослушания» затянулся, и все немного устали от обнаженных тел и алкоголя рекой. По вечерам ходили грустные хиппи в защитных костюмах и пытались убрать весь мусор. Организаторы фестиваля не ожидали, что на фестиваль примчат столько гопников, с необозримыми запасами полторашек пива и чипсов, что они будут валяться пьяными в траве, или драться, или включать свою отвратительную музыку в стиле «два притопа, два прихлопа», под которую они были в состоянии только дрыгать ногой и рыгать, будучи полностью ужратыми. «Дети цветов» охренели от такого расклада. Они пытались убрать мусор на полигоне более чем 5 километров в квадрате, что сами понимаете, было несколько проблематичным. Часть народа продолжала нежиться на траве, принимать солнечные ванны, лениво бухать или фоткаться обнаженными. Остальные уже подустали и эта усталость чувствовалась в воздухе. Я посмотрел вниз, на реку. Купалось два пьяных парня в футболках, прекрасных обнаженных нимф не было. Я чуть-чуть сгорбился, расслабился, и практически уснул, нагретый солнцем. Я дремал и перед моим взором проносилась вся моя жизнь. Вот воспитательница хвалит меня в детском садике за то что слепил кораблик из пластилина. Вот меня тащат за ухо за то, что я отрезал косу у двоюродной сестры и выбрил кошке бок (мы играли в парикмахера). Вот на меня орет отец за то, что мы с пацанами во дворе взрывали в костре самопальные бомбочки и я спалил новые штаны и обжег ногу. Вот мама бежит за мной, размахивая полотенцем, потому я пролил зеленку на себя, новые шторы, паркетный пол в съемной квартире и полностью вымазал идеального сына маминой подруги: мы играли в двух Шреков. Вот я иду в первый класс в новой белой рубашке и черном галстуке-бабочке, с георгинами в руке, очень гордый и довольный собой. Вот я возвращаюсь из школы в разорванной рубашке и с фингалом под глазом. (Мама укоризненно смотрит на меня: мы были бедны и не могли себе позволить покупать мне рубашки хоть каждый день.) Мой первый день в детском лагере: я сижу на кровати один, потому что все ушли играть без меня, никто со мной не дружит. Последняя ночь в лагере: я, обмазанный пастой, танцую на столе в клубе, и моя банда со мной. Мой выпускной, эти дурацкие усики над губой, я приглашаю на медленный танец Светку, танцуем, я пытаюсь дотянуться губами до нее, а она влепляет мне пощечину на глазах у всех. Потом мои воспоминания ускоряются: какие то клубы, безумные студенческие вписки, пьянки в универе. Потный препод трясет моей зачеткой и орет, чтобы я собирал вещички в армию, потому что я ему никогда не сдам. Выпускной нашего универа, купаемся пьяными в фонтанах, убегаем от полиции, прячемся в подъезде с последней бутылкой шампанского, поем песни, нас сдают соседи, утро в отделении. Куча собеседований: «Ну у вас же нет опыта», «Мы вам перезвоним», «Нам нужен опыт работы не менее 3х лет», «Кем вы видите себя через 5 лет?», «Почему вы выбрали именно нашу компанию?», и все в таком духе. Потом работа, работа, работа. Лысый затылок противного шефа. Растворимый кофе. Одни и те же шутки у кулера. Дергающийся глаз. Изредка пиво в пятницу с друзьями, кто то пьяный шепчет мне на ухо «Все бес-по-лез-но» и снова работа. Не густо.

Я взял еще мохито и ушел валяться в луга. Лег опять лицом в травищу и ни о чем не думал. Солнце перемалывало меня, время, людей. Оно как будто ворочало огромный каменный вал, огромный— огромный механизм, как будто жернова на мельнице, только поднимало их не силой ручья, а исключительно своей огромной энергией. Эти жернова и были мы, жалкие и потерянные. Нас тошнило от этого размеренного вниз — вверх. Хотелось выйти, но кто ж нас выпустит? В этих жерновах был я, моё рождение, вся моя жизнь от начала до конца. Я чувствовал, как эти валы огромной солнечной энергии прокатываются по моей спине, моему телу, начиная с головы. Я этому никак не препятствовал. Я решил вообще не препятствовать ничему в моей жизни. Я решил не сопротивляться ходу моей личной истории: как будет, так будет. Я дошел до такой точки кипения, что смирился. Я смирился, товарищи. Даже звучит дико. Но да, да, я смирился!

В разгар жары я увидел двух девчонок около лабиринта с рекламными полотнищами, приглашающими всех немедленно попасть в нирвану. Девчонки сидели в красивых тибетских шляпах и пребывали в ней. Я не хотел их беспокоить, но они сами предложили пройти по лабиринту. Я спросил, сколько это стоит, оказалось, поцелуй в щеку. Я щедро заплатил обеим и пошел вдоль по развешенным полотнищам вовнутрь «улитки». Изредка мне встречались зеркала, диско шары и странная космическая атрибутика. Девчонки включали специальную трансцендентную музыку, чтобы усилить эффект. За поворотом я наткнулся на кучу сена и подумал, что создатели хотели сделать эко эффект на фоне всех этих диско шаров. Я не впал в медитацию. Все это время я думал о Девушке Моей Мечты. Сердце тревожно стучало: неужели я, такой опытный, так нелепо попал в расставленную западню? Я не мог поверить в это. Я казался себе бронированным супергероем, но на деле обладал сердцем нелюбимого всеми слепого котёнка, который поведётся на первое блюдце молока и нечаянную ласку. Глупо и нелепо попался на крючок. Попался ли? Я застыл в сильном раздумии, стоя над стогом сена. «Это излюбленное место медитаций, — радостно прощебетала одна из организаторов, но, увидев мое перекошенное лицо, отпрянула, — «Ой, вам не понравилось?» «Мне не понравилась моя жизнь», — резко ответил я ей и быстро вышел из лабиринта. Она не заслужила такого обращения, но внутри меня была чернота и отчаянье. Если надавить на человека, из него полезет только то, что уже было у него внутри. Глупо надеяться, что из депрессивного человека вдруг вылетят розовые и лиловые единороги и он, наполненный черной горечью и сожалением от своей собственной жизни, внезапно станет мил. Глупо надеяться. Какой-то голосок за моим правым плечом пропищал: «Идиот, ты обидел её». Я обернулся, но рядом никого не было.

Я был дико брутален в своем мрачном решении покинуть лабиринт, но стоило мне выйти под палящее солнце, как вся моя брутальность испарилась. Рядом играли йогические дети, а значит где то неподалеку шла медитация. Я завернул за лабиринт и увидел их — измученных постсоветских женщин, брошенных непутевыми мужьями, тянущих в одиночку своих детей и приехавшими сюда в поисках счастья и «раскрытия нужной чакры», влияющей на женское счастье. Я хмыкнул и подумал, что выиграли от «раскрытия чакры» только дети — столько дней на природе, вольному — волюшка. Было бы мне сейчас лет 5, я бы задал жару. Дети единственные на этой планете существа, не подверженные ржавчине, постоянно точащей наши сердца, этой черной суке, вынимающей сердце и душу, той, которая обещает спасение на дне бутылки, ей, которая лживо манит самоубийц решением всех проблем — депрессии. Нам бы занять у них толику той жизнерадостности, всепрощения, желания обнять весь мир, этой бесконечной любви ко всему живому. Истинно, истинно: детям принадлежит Рай.

Захотелось опять упасть мордой в траву и я почти повёлся на это желание. Нужно было оставаться собранным, не смотря ни на что, решил я и побрел искать нужное кафе с крепким кофе. Странно, я стал почти аборигеном, загорел не хуже Сашки, ноги мои покрывали ранки, царапины, комариные укусы и синяки, волосы мои выгорели, щетина грозила перерасти в бороду, но этому, наполненному солнцем организму, все еще требовался кофе для заправки. Я вспомнил очередь из сине-зеленых клерков к кофе машине каким-нибудь февральским московским сизым хмарым утром и у меня вырвалось вслух: «Брррр!». «Я тоже так считаю!», — раздалось у самого моего уха так противно и неожиданно, что я вздрогнул всем телом. «Не бойтесь», — продолжал кролик, — «следуйте за мной». Он развернулся и я увидел на его клетчатой жилеточке сзади надпись: «Следуйте за белым кроликом». Разумеется, это был какой-то парень в ростовой кукле, галлюцинаций у меня пока не наблюдалось. Он явно торопился куда-то, ну и мимоходом, решил на всякий случай потроллить того, кто встретится (а встретился ему, кто бы вы думали? — я). Кролик широким жестом достал часы на цепочке, открыл их, поцокал языком и побежал к центральной дороге, ведущей к паре палаток организаторов. Его поролоновые ляжки смешно вихлялись при беге, а хвостик вздрагивал и метался, и было ясно, что это все бутафория, подстава, и я был уже готов рассмеяться заливистым детским смехом, но на общем фоне природы, леса, начинающего опять стелиться тумана, это всё равно выглядело как знак. Я потоптался на траве еще немного, полный нерешительности. Моя нерешительность была полной статной дамой, она брала мою голову за уши и без конца, рефреном повторяла: «Ну какой же ты дурак…Ну какой же ты дурак… Ну какой же ты дурак..!» « Стоп!», — сказал я сам себе, — «ведь так и рехнуться недолго». Я подтянул свои штаны и вмиг стал полон смелости разобраться со своей жизнью. Кто я, зачем я. Зачем я гроблю свою жизнь в офисе. Зачем я так глупо, так не взаимно влюбился. Нееееет, здесь не подходит это красивое, хотя и затасканное слово. Втюхался. Врешкался. Ухнул в борщ. Втрескался. Вздребеденькался. я. Идиот.

«Когда же я разберусь со своей жизнью? Что же это происходит, господа, товарищи, люди? Как же может быть потерян молодой человек в расцвете жизненных сил?», — я чувствовал, как надо мной разрасталась огромная иссиня — черная космическая дыра и оттуда на меня, свесившись, смотрели головы создавших меня. «Неудачный экземпляр? — «Ага». «Убираем?» -«Нет, пусть еще подрыгается, прикольно». Я не хотел никому доставлять удовольствия своими мучениями. Я отогнал руками мрачные мысли, хренли вам, не дождетесь. Я еще поживу. Я так подрыгаюсь, что вам мало не покажется. Я нашел кафе, сел на самый дальний, и, по ходу, старый пень и заказал кофе с молоком. Оказалось в наличии только кокосовое, ну что вы, «дети цветов» не пьют коровье, их с него пучит. Кокосовое, будь оно неладно. Я согласился — выхода не было. Я чувствовал, что моя голова выглядит как большой кокос, который жизнь пытается раздавить своими обстоятельствами, сжимая своими сильными руками все сильнее и сильнее, все больнее и больнее. В голове булькалось кокосовое молоко и немного стружки от него же, от кокоса; в общем, то, я знал что я не был гением, и, тем не менее, это было обидно. Но с другой стороны, я знал, что внутри меня заложен часовой механизм, если хотите бомба, атомный реактор с превеликим множеством талантов. Я мог аккуратно к ним подбираться, начать пользоваться ими, условие было всего лишь одно — чтобы всё на хрен не взорвалось. Гологрудая официантка принесла кофе с кокосовым молоком, я сделал глубокий глоток. «От так вот подумаешь, рай для мужчин», — кто-то пропищал у меня над левым ухом противненьким голоском. Я вздрогнул и обернулся. «Все девушки топлесс, солнце, лето — чем не рай?», — продолжал голосок и я понял, что про меня вспомнила обычная склизкая мужская похоть, приползла ко мне, устроилась на плече, пищит в ухо. «Я даже не под вискарем, промахнулась, дорогая», — небрежно подумал я. Неееееет, было что то в Моей Девчонке не пошлое, было что то в ней воздушное, сотканное из облаков, из детских сказок, из мечты. И я, как дурак, попался. Это был какой то мягкий капкан. Пушистое нападение. Воздушный арест. На фоне всего этого я просто не мог сопротивляться, «это было фиаско, братан».

Я допил свой кокосовый кофе и пошел обратно в лагерь, хмурый, жалеющий сам себя. Если сам себя не пожалеешь, то кто пожалеет? Скажите мне, кто? Жизнь несется на тебя, как огромный многотонный каток, а ты стоишь на краю пропасти и держишься за пакетик гречки. Возможно, он то меня и спасет. Я шёл и всякие грустные и глупые мысли лезли в мою бедную голову. Я решил пойти через «центральную» улицу в нашем скопище палаток, через бар, где мы тогда познакомились. Нет-нет, я не лелеял тайную надежду, о чем я вообще думал тогда? Меня всегда можно было обозвать безмозглым, но безвольной тряпкой я не был никогда, кроме того, от всех прочих меня отличала настойчивость: настойчивость была моим оберегом, когда под моими ногами рушился мир. Я пробовал ещё и ещё, и сделал бы это, даже если десять, сто, тысяча человек сказали бы: «Ты зря пытаешься, парень». Откуда во мне было это мышление спортсмена— профессионала, я не знал, но я был на сто процентов всегда уверен, что сколько бы раз ты ни падал, единственное, что тебе нужно — подняться на один раз больше.

Что ж…Бар был пуст. Я помялся немного, заказал себе безалкогольный мохито и шарик из манки и какао, обсыпанный кокосовой стружкой, претендующий на оригинал из Гоа, на самом деле же представляющий из себя сладкую калорийную смешную хрень. Вышел на задворки бара, сел пить свой мохито и отворачивать взгляд от голых купающихся. Раздетые были они, а стыдно почему-то было мне. Я почувствовал удар о скамейку, рядом со мной кто то плюхнулся. Не хотел даже оборачиваться, откусил свое сладкое гоанское пироженое, остатки грозили растечься по ладони. Почувствовал запах ванили и резко свернул голову. Это была Она. Ну почему же я такой тупой? Ничего, ничего, ничегошеньки не почувствовал, интуиция моя не то что бы дремала: она бессовестно дрыхла. Весь день думал о Ней, и теперь обе мои руки заняты, одна с бабским мохито, вторая еще хуже, в липкой сладкой хрени, выдающей себя за гоанское пироженое. Я прогундосил что-то вроде «Привет», при этом явственно почувствовал, как дрожат мои руки и о колено облокотил руку со стаканом мохито, максимально непринужденно (короче, как смог). Пирожное не знал куда деть, оно предательски таяло в руке. Она улыбнулась одними уголками губ (до Неё так умела только Джоконда), расправила белый кружевной сарафан, под которым опять виднелись черные лямки от купальника. Оружие массового поражения, ага. «Я знала что ты тут будешь», — наконец бархатно произнесла она, слегка растягивая «а». Я сглотнул слюну и все звуки вдруг остановились, и это нервное сглатывание как будто было усилено многократно и повторилось эхом по всему лесу. Как будто бы я подошел к микрофонной стойке с усилителями и сглотнул туда, и звук разнесся многократным эхом по всему Олимпийскому. По всей Москве. По России. По всему миру. Эх! Она еще раз улыбнулась и, взмахнув ресницами, приблизила ко мне свое ангельское лицо. Её волосы пахли ванилью. Обе руки моих были заняты, я сидел как дурак, не двигался и просто хотел чтобы это никогда не кончалось. Она чуть дотронулась пальцами до моей щеки: «У тебя сгорела кожа на носу. У меня есть крем от загара и….». Она не договорила, потому что со стороны бара выглянул Лысый и, как последний дебил на этой планете, заорал что есть мочи: «Аааа, вот ты где? А я тебя везде ищу!». Я просто хочу разъяснить раз и навсегда: мы никогда не были с Лысым друзьями, он издевательски шутил надо мной и моим весом (ну а кто не?), а я терпел. «Какого хрена он приперся?», — бешено пронеслось в моей голове, — «щас все испортит». Лысый полез здороваться за руку, чуть не наступив на Её сарафан, полез через Её колени, на ходу оценив размер груди. Кровь начала вскипать в моих жилах, в висках застучало набатом, я вспомнил все те случаи, когда он портил мне жизнь, когда обзывался, когда встревал в мои, пусть неумелые и смешные, подкатывания к девчонкам. Я показал ему испачканную пироженым руку и мохито в другой и максимально пренебрежительно пожал плечами и сказал: «Сорян». Лысый опешил. Я никогда ни в чем ему не отказывал. Я всегда играл роль благодушного толстого мальчика для битья. Сколько его не бей — он только радуется. «Чо за церемонии?», — спросил Лысый. «Хочешь поговорить?», — спросил я. Я хотел сказать это максимально грозно, но на выходе получилось немного пискляво. «Разумеется», — мрачно и вместе с тем удивленно ответил Лысый. Я встал, поправил трубочку мохито в моей руке и подошел к нему. «Чо за тёлка? — спросил Лысый. «Это не тёлка, это моя девушка», — твердо я ответил ему, глядя прямо в глаза. «Чо, дерзкий такой?», — размахнулся Лысый для удара, и тут я залепил ему глаз пирожным, которое почти растаяло в моей руке. Лысый заорал что то невнятное, потерял равновесие от занесенного на меня удара, упал и покатился вниз, в реку, к обнаженным купальщикам. Мы растерянно смотрели, как он скатился и грохнулся в реку. Вынырнув, начал орать страшным матом, угрожая мне жестокой расправой. «Значит, живой», — хладнокровно подумал я. Я отхлебнул от мохито, которое даже не пролилось, я был просто Джеймсом Бондом. Кровь стучала в моих висках. В течении нескольких лет я не мог ему ответить ни на одну его гадость, а тут…!

Все это время моя Дульсинея стояла, прижав руки к своей груди и расширенными глазами смотрела на нас, переводя взгляд с орущего благим матом в реке Лысого на торжествующего меня. Я ждал лавровых венков победителя, водружаемых мне на голову и объятий, но вместо этого она коротко сказала: «Дурак!» и быстро пошагала прочь от меня. Я постоял минуту, ошарашенный и убитый, потом выбросил мохито и побежал за ней. Она уже села на проезжающую мимо телегу с хиппи, украшенными цветами и поющими песни битлов. Я крикнул что-то нечленораздельное, рванул за телегой. Она вырвала цветок из волос и крикнула: «Дурак! Я волновалась за тебя!» и бросила цветок на дорогу. Я подбежал и подобрал цветок. Цветок пах ванилью, я клянусь вам, ванилью. Я был одновременно самым счастливым и самым несчастным человеком на свете.

Сашка опять испортил ужин и возле костра было грустненько. Ребята догрызали чипсы, пуская пачку по кругу, еды не было и не предвиделось. Можно было бы сходить чего-нибудь купить, но в это время работали только бары, а в них был алкоголь и дурацкие «Гоанские» пироженые. Сашка был удручен очередной кашеварской неудачей, но в конце концов, он был ковбой, а не повар. Я послушал урчание моего живота, живот затянул свою обычную голодную песню. Я незаметно протащил цветок в палатку и не нашел ничего лучше, чем поставить его в маленькую пластиковую бутылку с водой в угол палатки. Ночью я, конечно же, опрокину её на себя, к бабке не ходи. Желудок проворчал еще несколько раз и внезапно успокоился. «Забил, — подумал я, — даже желудок забил на меня». Синий вечер полз со стороны леса по-партизански, со своими запахами, таинственными звуками, ночным прохладным дыханием, нашептывая, увещевая, заставляя забыть все, что случилось днем и не думать о том, что будет завтра. Есть только Он— темно-синий густой вечер и больше никого. Ах, нет, возможно, ближе к ночи опять будет стелиться белый Туман, целуя верхушки трав и обнимая деревья: нарцисс, кайфующий сам от себя, но пока его нет: темно-синий Вечер правит миром и мной. Я почувствовал себя внезапно счастливым. Это был какой-то острый приступ счастья, с какой-то внезапной болью, как у беременных при схватках или при приступе аппендицита. У меня никогда не будет первого и никогда не было второго, о чем я говорю? Я посмеялся в свои воображаемые усы над удачной шуткой. Ну, знаете, когда доволен собой, всегда хочется иметь густые, развесистые капитанские усы с такими загнутыми кончиками, чтоб, залихватски крутанув ус, сказать самому себе: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!». От скромности мне, пожалуй, не умирать. Я часто наблюдал за коллегами в офисе. Каждый из людей — огромная Вселенная, познавать которую можно бесконечно. Мы все прекрасны по сути своей. В ком то больше добра, в другом смелости, в третьем доблести, в ком то еще — милосердия и желания отдать последнюю рубашку ближнему, но мы все одинаково прекрасны. Что же такое происходит, стоит этому прекрасному человеку переступить порог офиса? Почему он с такой скоростью погружается в страх и раболепие перед начальством, почему он тут же начинает плести сети лести и сплетен, зачем бросается очертя голову в подковёрные игры «на выживание» и офисные войны? Зачем применяет тактику подсиживания? Зачем подслушивает и подглядывает, зачем унижает и оскорбляет? Почему ему так хочется ранить своего коллегу, посмеяться над его хобби, или старой моделью телефона, или над тем, что тот неудачно опрокинул на свою белую рубашку чашку кофе? Зачем обсуждать, кто с кем развелся, стоя в очереди к кулеру? Зачем перебегать другу дорогу, зачем выслуживаться перед начальством, зачем орать друг на друга, зачем обижать, к чему вся эта нервно-выматывающая вечная офисная война за место под солнцем, если солнца в офисе никогда нет и не бывало, и ждать его, по меньшей мере, глупо, ведь над потолком уже давно мигает лампочка естественного освещения, которую никто никак не может собраться поменять? Мы все такие классные на отдыхе. Можно лежать в густой траве, щуриться на солнце, жуя травинку, отхлебывая мохито, можно вглядываться линию горизонта с белыми облаками на бесконечно голубом небе. Можно быть добрым друг к другу и к себе. Но какая глухая ненависть, какой протест внутри восстает каждый воскресный вечер в человеке…Как легко он бежит с работы в пятницу, размахивая портфелем, и какая тяжесть приползает вечером в воскресенье или в последний день отпуска, приползает, ложится и давит на грудь, или сворачивается черным глубком у горла, до тошноты…И утром в понедельник мы одеваем наши латы, и берем наши стрелы и копья и идем ранить и убивать того, кто ранит и убивает нас, чувствуя себя бесконечно мёртвыми под этими латами…

Я боялся, что Лысый припомнит мне это вынужденное купание в реке и удар пирожным прямо в face. Ждал разборок. Думал, будет драка, морально готовился, сжимая кулаки. Но Лысый, как ни странно, даже не смотрел в мою сторону и, казалось, полностью забыл о моём существовании. Он всегда троллил меня, делал мне «подножки», а тут как отрубило. Это произошло впервые с тех пор, как я пришёл в этот театр. Иногда злу все-таки нужно дать отпор. Я сам не заметил, как чуток прикрыл глаза и провалился в сладкую дрёму.

На грудь мне что-то упало, я вздрогнул и открыл глаза. «Сам заваришь», — мрачно бросил Сашка, — «извиняйте, бананьев нема». Я поймал рукой скатившийся с меня бичпакет. Жизнь вносила свои коррективы: нужно было искать кипяток, свою плошку и потом тщательно выковыривать комаров, муравьев и прочей сварившейся твари, которая наверняка попадет в мои макарошки быстрого приготовления. Вот чем мы отличались от других театров: у нас не было нытья. Скажет режиссер спать в палатке с пауками и муравьями и жрать это дерьмо, эту еду несчастных гастрабайтеров, и мы будем жрать и выйдем на следующий день на сцену и наденем наши костюмы, нанесём грим и выступим ослепительно. И ни одному зрителю не придет в голову, что мы плохо спали на промокшей пенке в продуваемой ветром палатке и жрали этот отвратительный бичпакет. Ни-од-но-му. Система Станиславского в действии. Я приготовил себе нехитрый ужин, оглядел наше творческое сообщество. Все так же сосредоточенно смотрели на свои закрытые крышечками плошки, ждали, когда заварится. Кто-то начал тренькать на гитаре: «Неча жрать, а неча жрать, неча жрать актёооорууу. Этот трюк не повторять, только каскадёёоорууу…… Режиссера все мы любим, только очень голодны…Как мы завтра все сыграем, если падают штаны…ыыыы……» Режиссер вскочила и гневно сказала: «Ну все хватит, достали!» и ушла куда то сквозь деревья в неизвестном направлении. Ленчик легонько хлопнула ладонью по струнам: «Все, хватит. Довели режиссера, блин». Мишка (а тренькал и завывал, конечно же он), с готовностью отозвался: «Хватит, так хватит. Мне и бичпакета хватит». Мимо прошлепал в рваных сланцах Сашка, бросая по кругу перед каждым по пачке с остатками майонеза и мрачно бормоча: «Положено, так ешь. А не положено, так не ешь». Остальные послушно принялись выдавливать майонез в свои варева. Все таки есть в актёре что то от вечного студента. «Вечно молодой, вечно пьяный»….Или вот, «что упало у студента, то упало на бумажку». И шутка про то, что студент к экзамену может выучить китайский. Хороший актер может за ночь выучить роль на 100 страниц, если очень надо будет. А надо ему всегда. Трудно встретить более голодных до творчества людей. Сам играет и сам оценивает. И живет в этом всем. Тоже сам. Поэтому — бичпакеты. Метро вместо личного автомобиля. Съёмные квартиры. Съёмные комнаты. Съёмные углы. Купить дешёвую булочку, прийти на встречу в кафе, тайно откусывать от булочки из сумки в туалете, заплатить только за кофе. Взять пакетик, собрать пирожные с фуршета. Разумеется, когда все разойдутся, но все равно стыдясь и полыхая всем лицом. Перепрыгивать через турникеты в метро, когда ну совсем ну нет денег. Одеваться в секонд хенде. Невыносимо любить настоящий театр и настоящее кино. Отказаться от всех тупых ролей в сериалах, не продаваться в рекламу. Жить на копейки, но не продать свою душу. Это достойно аплодисментов.

Ребята уже приступили к нашей нехитрой трапезе, а я вылавливал ложкой неудачника — муравья, неудачника — потому что, скорее всего, он уже сварился в кипятке моего бичпакета, хотя я все еще упорно пытался его спасти, и в этот момент мы услышали хруст веток и на площадку выбежала всклокоченная режиссер с огромной коробкой, которую она гордо шмякнула об землю. «Бургеры!!», — её победному завоевательному воплю позавидовал бы Юлий Цезарь. «Да ладно?!», — первым среагировал Сашка, подскочил к коробке и вытащил огромный бургер, такой ровный и красивый, как если бы мы сидели в центре Тверской и гламурно жрали какой-нибудь фастфуд. «Откуда дровишки?», — тренькнул гитарой Мишка и тоже ломанулся к коробке. «Из лесу, вестимо», — пробубнил с полным ртом довольный Сашка, откусив сразу такой кусок, который мог бы быть опасен для жизни. Лысый, уже начав распечатывать, вдруг заорал: «Скока стоит?». Остальные внезапно оторопевшие услышали радостный крик режиссера: «Налетай, все бесплатно! Орги подогнали» и молниеносно разобрали бургеры. Только что мы были последними нищебродами и в одно мгновение ока вдруг стали королями. Мы трескали эти бургеры, не прожевав до конца, мямля благодарности нашей спасительнице от голода, фыркая крошками, давясь от смеха и от жадности сожрали быстро и все сразу. «Я вот что думаю», — задумчиво сказал Мишка, крутя между зубов травинку, и все повернулись к нему. Мишка лежал на небольшом возвышении на сложенной палатке, положив голову на край бревна, говорил он медленно: видно было что обожрался. «Мы находимся в тысячах километрах от цивилизации. В ближайшем селе точно не делают бургеров, там нет не то что приличной бургерной, а даже «Макдака». Там слово «бургер» не знают, сырный соус им только снится. Так вот, — тут он повернулся в сторону режиссера: «Откуда этот аттракцион невиданной щедрости?». «Да, откуда дровишки?», — поддержал его Сашка. Лунтик перевела взгляд от Мишки на Сашку и панически заверещала: «Мы все умрём!». Режиссер задумчиво достала кружку из рюкзака: «Нет, ну конечно, я понимаю, вы мне все надоели. Но мысль массово вас травануть мне как то в голову не приходила. Спасибо за идею». Лысый подбежал к ней, схватил за штанину: «Не, серьезно, мы все умрем?! Я еще молод! У меня куча планов! Я даже еще ни разу смартфон не засовывал в микроволновку!» «Поэтому и жив ещё», — отрезала режиссер, — «отпусти, блин». «У нас же туалетная бумага закончилась», — Наташка расширенными глазами смотрела куда-то вперед, видимо, в наше ужасное будущее. «Да успокойтесь вы!», — не выдержала режиссер. «Музыканты это привезли, не могут они без бургеров, не вдохновляло их играть без этого всего, ну вот они и закупились в последнем «Макдаке», купили несколько коробок, привезли и не смогли сожрать. Купили сегодня, бургеры свежие, как поцелуй молодой крестьянки. Отдали оргам, а те — нам. Понятно?!» Лысый выдохнул: «Ну, раз поцелуй молодой крестьянки, тогда все норм, зря кипишуем.» Мишка вздохнул и посмотрел в голубое небо: «А так бы наутро тут у костра было бы 12 трупов…как романтично…» Лунтик кинула в него шишкой: «Хренов романтик! Паникёр!»

***

Я находился в какой то Точке Безветрия. Точки, где не существовало прошлое, но и будущее не спешило зайти ко мне на огонёк. Я почти забыл, как выглядят мои унылые коллеги и вечно злобный шеф. Мне не снился ни серый ковролин моего офиса, ни сломанная ручка моей тумбочки, ни беспорядочная куча бумаг на моем столе, ни заварочный чайник, от которого вечно отпадала крышка. В моей ежедневной рабочей рутине не было места для покорения Эвереста, не было места подвигу. Самое ужасное было не то, что я работал там. Самое ужасное было ощущение, что я буду работать там всю мою жизнь. То есть вот эти фейсы коллег, этот серый ковролин, вопли шефа, эта вечно падающая крышечка от чайника, бесполезные глупые выматывающие планерки, кондиционерные войны, тупые шутки у кулера, кофейная жижа, от которой никто не хочет очистить общую кофеварку (и поэтому почему-то всегда этим занимаюсь я), серые унылые беспросветные дни — на всю жизнь. Нет ничего страшнее этой мысли для творческого человека. Безусловно, есть люди, страшащиеся жизни, желающие отсидеться в серых незаметных тусклых офисных норах, или люди, исключительно самоутверждающиеся за счет унижения своих подчиненных, или люди, вся значимость жизни которых измеряется статусом на работе, названием должности, именем фирмы. И если они будут уволены, или сменят должность или поменяют место работы на менее значимое — это будет ударом для них. «Человеки-офисные костюмы». Для всех этих людей офис — привычная среда обитания. Но я не относился ни к одному из этих подтипов. Зачем жизнь так долго мучает меня сидением в офисе? Ок, ну пусть это будет наказание, я потерплю. Если это испытание, то оно несколько затянулось, хотя кто я такой, чтобы давать указания Богу? Вечно ворчливый, как древний сморчок, вечно жалующийся на свою работу, близких, жизнь — не противен ли я Вселенной? Хочет ли вообще она меня наградить творческой работой, или же я так достал Её, что буду вечно отсиживаться в моем отсыревшем от сплетен офисе, в этом гниющем болоте? Возможно, она давно махнула на меня рукой, отвернулась, чтобы свет Её лица случайно не наткнулся на меня в моей серой унылой офисной норе, в моем отсеке open space, так «удачно» огороженного этим серыми перегородками. Никакой это не space, ребята! Тем более не open! Офис это не космос! Это всё равно что сравнивать вечную тюрьму со свободой. Кто это придумал вообще? Мы все хотели быть космонавтами, в итоге нас сажают каждый день на 8 часов на протёртый стул, огораживают перегородочкой и заставляют без перерыва смотреть в ящичек с циферками, в ящичек с презенташечками, с унылыми графиками, с письмами от шефа капслоком и забором из восклицательных знаков от бухгалтерии. Никто из нас не космонавт!!! Никто! Никто из нас не стал космонавтом! Славик, прости!!! Я помню, как мы с тобой резались стеклом на заднем дворе нашего сада, смешивали нашу кровь из обеих ранок, братались и торжественно обещали вырасти и стать космонавтами. И летать в одном отсеке. И служить нашей Родине. Спасать людей. Открывать новые Галактики и Планеты, пригодные для жизни. Быть супергероями, спасающими страну: что может быть лучше? Теперь я и Славик сидим в одинаковых серых перегородочках на разных концах Москвы. Виделись в лучшем случае раз в полгода. От Славика ушла жена, он заливает за воротник. Видит космос на пачке сигарет. Ну вот, собственно и все. Финита ля комедия.

Что-то прошмыгнуло между травинок и я увидел белку. Она встала как вкопанная и уставилась на меня. От неожиданности я замер. Позвал ее: «Белочка!». Вспомнил ролик на ютубе, как трехлетний малыш орет во все его легкие: «БЕЛОЧКА!!!»© и она, как ни странно, прибегает на такой дикий вопль. Он кричит: «Белочка, НА ОРЕХИ!!» И белочка послушно ест. Не смейтесь, а вы как зовете белок? Не «кыс-кыс» же? Я сказал «фыр-фыр» и она чуть-чуть пододвинулась поближе. Мне нечем было её кормить, орехов точно не было, это я знал. Но я всё равно упорно полез в карман и нашел там полураздавленное печенье. Печенье было «на один зуб», в упаковке. Я открыл её и мне на колени выпала бумажка: «Всё приходит вовремя к тому, кто умеет ждать». Я посмотрел еще раз на обертку, рекламная надпись гласила: «Гадания дедушки Хо». Я хмыкнул, в этот момент белочка нетерпеливо размахнулась хвостом, так что из-под него вылетели листья. Прости, милая, прости. Я сунул на ладонь печенье, тихонько подтянулся к ней. Она взяла маленькие кусочки, запихала себе за обе щечки, благосклонно блестя на меня своими черными глазками, настолько глубокими, что в них видна была вся Галактика, и в мгновение ока взобралась на дерево. На руке осталось несколько крошек, я посмотрел наверх сквозь ветки: красотка, судя по всему, возвращаться не планировала, и положил их на лист. Я встал на затекшие ноги, сдержав стон: отсидел их нехило. Еще раз развернул гадание из печенья. Самое главное, что я совершенно не помнил, как оно ко мне попало. Хм, «кто умеет ждать»…Умею ли я ждать? Правильно ли я жду? Не гневлю ли я Бога своим нетерпением? Я запахнул ветровку посильнее: к вечеру холодало. Побрел сквозь траву дальше, наткнулся на муравейник. Как всегда, шла бурная работа. Муравьи тащили непосильные ноши, скоординировано волоча дохлых жуков, раз в 10 больше их самих. Что примечательно, если один тащил издалека еле — еле, на подходе к нему прибегали еще несколько и помогали. Хм, стопудово муравьи не знакомы ни с депрессией, ни с творческим кризисом. Основной принцип: ПРИ то, что больше тебя примерно раз в 50. При и при. День или ночь на дворе— все равно при. И помоги своему товарищу, если видишь, что он прёт то, что больше его раз в 100 и чуток приустал. Хотя о чем я? Нет усталости, нет. При и при. Ни усталости, ни секунды, ни минуты для отдыха. Лучше быть изношенной, но от работы отполированной, блестящей лопатой, чем простоять всю жизнь в сарае ржавой и ненужной.

Я чувствовал себя мрачным англичанином, закинутым в центр веселья. Этаким лордом, который пафосно и надменно лежит в 30 градусов жары в котелке и черном костюме на шезлонге, в шеренге таких же, на которых лежат в разноцветных купальниках люди, мажутся средствами от загара, выпивают коктейли, шутят, смеются, поют песни, мимо бегают с надувными кругами счастливые загорелые дети и только Черный Лорд, явно чувствуя себя не на своем месте, сурово смотрит на линию горизонта. И глупо, и смешно, и страшно. Я подумал, что меня можно запихать в центр Венецианского или Бразильского карнавала, и ничего не изменится. В эпицентре веселья мое лицо будет носить ту же маску, тот же мрачный сосредоточенный взгляд за линию горизонта. «Ох, какой же ты дурак», — тихо сказал мне лес. Я и не заметил, как я опять ушел в самую гущу, туда, куда даже не ступала нога беспечного хиппи. Где-то проглядывали грибы, но с моей везучестью, если честно, я боялся их рвать. На Сашку тоже, сами понимаете, было мало надежды, он мог не заметить пленку под шляпкой у поганки и наш общий поход мог бы быстро закончиться, едва начавшись. Я сел на какой то поросший мхом пень, поднял голову и увидел, как чуть дрожат от ветра верхушки огромных елей и вдруг остро и внезапно осознал, что мне не нужна слава. И деньги. И люди. Ну, может пара человек — лучший друг и любимая девушка. У меня не было ни первого, ни второго. Вернее, вторая даже не догадывалась, что я Её… что у меня к ней что-то есть…В общем… Нет-нет, несчастным, нет, вот как раз несчастным я себя не чувствовал. Как можно быть несчастным, когда лес держит тебя на своей ладони? Я сидел, завороженный лесными запахами, звуками, этой зачаровывающей тишиной, до самых краев наполненной чьим— то присутствием, которое никого из нас не тяготило. Я смотрел на лес, лес смотрел на меня. Решение ко мне так и не пришло, зато пришло спокойствие. Оно стоит в наше время очень дорого, гораздо дороже золота и бриллиантов. Очень многие давно забыли, как оно выглядит, многим оно уже даже не снится. Бизнесмены умирают от инсультов в конвульсиях, сжимая свои портфели, набитые ценными бумагами: спокойствие не ночевало рядом с ними. Политики брызгают слюной друг на друга: спокойствие не пролетает над ними. Телевизионщики седеют в прямом эфире на глазах: спокойствие им врачи прописали в пилюлях, но они не помогают. Люди умирают прямо в офисе, до последнего стараясь выполнить грёбанный deadline: спокойствия нет, не было и не будет. А я вот так, внезапно легко обрел его. Не завидуйте: я сам не понял, как это получилось. Небо знает, а я нет.

Я раньше увидел, чем услышал, как что-то промелькнуло в вершине деревьев. Похоже, что белка, но я знал, что это была не она. Лес тактично выдворял меня восвояси. Я вздохнул, поклонился чему-то невидимому и прекрасному, прошептал от долгого молчания оспишим голосом «спасибо» и побрёл назад. С моим топографическим кретинизмом я мог бы уже 300 раз заблудиться, но что-то не давало мне это сделать, что-то упорно вело меня вперед. «Нить Ариадны», — хмыкнул я, и внезапно острым ножичком черкануло по мне: вспомнил веснушки на плечах, черные мокрые лямки от купальника под белым сарафаном и у меня засосало под ложечкой. Я был защищен и всемогущ против всего, против всех врагов и обстоятельств, кроме любви. «Против лома нет приёма», — грустно подумалось мне и тут же какой-то тоненький голосок внутри меня пискнул: «Окромя другого лома». И я взбодрился.

Все-таки есть что — то удалое, разухабистое в русской душе. Мы не сдаемся до последней капли крови, и даже после последней мы готовы бороться до победного конца. Смерть для нас не является извинением, где зарубежная поговорка «Сделай или умри», русские говорят «Умри, но сделай». Русские будут биться до последнего, но они же первыми и найдут битву себе на голову. Нам бы, как французам, иногда просто шаркнуть ножкой в нужный момент. Или как итальянцам, помахать руками, спеть песню, сожрать пиццу и угостить ею врага на худой конец. Закорми врага до смерти, пусть сдохнет от ожирения! Или как японцам, промолчать, сохраняя внутреннюю силу. Но если русская машина смерти заведется, мы идем до последнего, теряя собственные силы, умирая, но не сдаваясь. Даже мертвые, мы продолжаем бороться и сражаться. Смерть для русского человека — не освобождение от битвы.

Я припёрся в лагерь уже ночью. Не знаю, как нашел дорогу. Траву опять начал облизывать ненасытный туман, раздражаясь и ворча, когда я будил его, бредя по колено в росе. Палатка была влажной. «То же самое внутри», — подумалось мне, — «и даже паук Гоша не выжил, скорее всего». Чуть прикрываясь синими облаками, высоко в небе висела круглая оранжевая луна. Вот это сочетание всегда меня вводит в ступорный восторг: мандариново-оранжевая полная луна и темно-синие чернильные облака. Я еще подержался за верхушку палатки, закинув голову. Какая-то ночная птица пропела: «Дурррак, дурррак, дуррак». «Дурак», — легко согласился я и лёг головой на собранный влажный свитер. Гоша не показывался, надеюсь, у него было все хорошо. Я провалился в легкий, детский, беспечальный сон.

«Дураком быть не стыдно», — первая мысль, пришедшая в мою бедную голову этим утром, внушала доверие и оптимизм. Опять мои духи сна нашаманили и что-то внушили моей несчастной голове. Тусовались снова небось всю ночь около входа в палатку, споря, какую бы мысль мне в голову впихнуть. Над моей палаткой кто-то тактично постучал железными кружками друг о друга, звякнула молния и я увидел маленький хитренький нос Лунтика: «Слууууушай, туалетной бумажки у тебя не осталось?» Туалетная бумага была на вес золота, мы жили тут уже давно, изначальные запасы закончились, уже давно пошли в ход салфетки, чеки и прочая бумажная дребедень. Да, где-то в глубине палаточного лагеря был магазин, и каждое утро кто-то бил себя в грудь и обещал вечером сходить за бумагой, но вечером глинтвейный фестиваль кружил в своих объятьях наших талантливых, но слабовольных актеров, и там уже было не до магазина и туалетной бумаги. Я наморщил лоб, потянулся затекшими руками к толстовке, нащупал заветный сверточек в углу кармана, отдал Лунтику, но не всё, оставил себе кусочек (в этом вопросе я был на редкость предусмотрителен). Лунтик взвизгнула от радости, послала мне воздушный поцелуй, звонко застегнула молнию и унеслась в известном направлении. «Скоро то же самое начнется с зубной пастой», — успел подумать я и тут же услышал вопль «Лююююуууддииии, у кого есть зубная паста?! Моя закончилась!». С облегчением услышал, как ребята откликнулись: «У меня. У меня. Бери мою». Значит, не скоро. Хотя, возможно, они отдавали последние крохи, снимали с себя последнюю рубашку. Мы так породнились в походе. Такое ощущение, что я, как в детстве, порезал руки и побратался с каждым из нашего театра. Раньше такого не было: завидовали из-за ролей, сплетничали, подсиживали, подлизывались к режиссеру ради большего куска роли. А тут я почувствовал какую-то чуть ли не советскую (в хорошем смысле, по шкале доброты) дружбу и взаимовыручку. Как будто то, что мы делаем вместе гораздо важнее нашего личного эгоизма и собственных интересов.

Я потянулся, нашарил одеревеневшими от долгого сна руками брюки и, кряхтя, вылез из палатки. Наш лагерь выглядел достаточно помятым: сказалась вчерашняя гулянка. Режиссер убежала на зарядку, она у нас спортсменка (ну, или делает вид). Остальные пытались избавиться от похмелья и перегара. Я чувствовал себя как путник, который долго шел по пустыне, видя перед собой оазис. И в один «прекрасный» день понял, что это был мираж. Некогда было себя распускать, нужно было принести, наконец, нормальных веток, чтобы Сашка мог сделать нам всем невкусное варево из индийского кофе (деньги у нищих актеров тоже привыкли быстро заканчиваться, мы пили, что нам посылало небо: оно послало от соседей по палатке индийский кофе в советской жестяной банке). Сейчас огонь еле дымился, чайник не хотел закипать, а вокруг ходили зомби, которые отказывались функционировать без кофе. Я пошел искать дрова для костра. Солнце просвечивало сквозь ветки, на синем-синем небосводе не было ни облачка, трава, казалось, была сделана из шелка: все обещало чудесный летний день. И все-таки я вздрогнул, отчётливо подумав, что я вчера ночью мог и не добраться до наших палаток. С моим топографическим кретинизмом я мог заблудиться и на Красной площади. Что же тут говорить о густом черном лесе ночью, да еще и без фонарика? Что-то вело меня, что-то привело меня. Я решил, по совету всех психологов, жить здесь и сейчас. Просто не думать и все. Не думать, и дело с концом. Думать много не надо, да. Еще бы кто сказал, где у мозга стоп-кран. Позарился на толстую ветку, тут же словил занозу. «Да чтоб тебя!», — крикнул раздраженно в пустоту. «Мдааа, душевным равновесием тут и не пахнет», — бормотал про себя я, набирая дрова, — «стрессоустойчивость тут и не пробегала». Самое главное — относиться к себе максимально не пафосно. Сохранять юмор в отношении себя. Тогда есть все шансы не сойти с ума в этой жизни. Нечем гордиться. Мы все муравьи, которые пытаются утащить жука, раз в 30 больше чем мы сами. Ах, да, есть еще идеальные подделки под муравьев, «драг дилеры» — жуки ломехузы, которые приводят к смерти всего муравейника, наши исконные враги, но сейчас не об этом. Когда я вернулся в лагерь, Сашке удалось зажечь огонь, он сделал его любимое кофейное варево и уже разливал по железным кружкам. Я бросил дрова и торопливо подставил свою: в большой семье ничем не щелкают. Народ подобрел: расселся по бревнам у костра, вдыхал кофейный аромат голимого индийского варева и вел неторопливые светские беседы о том, кто где достал туалетную бумагу и где планирует достать в следующий раз.

Прибежала красная, вспотевшая, но довольная режиссер, и как только мы расслабленно допили варево, нас тут же выстроили у костра «во фрунт». Пришли орги, сказали, что нужно помочь кинофестивалю, что слишком много мусора и тд и тп. Наши ребята немного прифигели, но, поскольку весь поход они строили из себя мужественных парней, не смогли возразить, а вот девчонки начали стонать, что вообще-то они актрисы, а не уборщицы. Режиссер цыкнула на всех, а орги сказали, что выдадут очень много бесплатных талонов на глинтвейн, что внесло радостный разброд и сумятицу в актерские слабовольные ряды и все наши ожидаемо дали согласие. Орги притащили какие то белые комбинезоны из одноразовой ткани, чтобы не запачкаться, и перчатки. Мы были похожи на отряд врачей во время пандемии. Нас отправили на поляну, где вчера была дискотека. Наш «санитарный» отряд весел хохотал, пока мы не пришли на место дислокации. Вся поляна была забросана одноразовыми стаканчиками, стеклянными бутылками из-под водки, пластиковыми пивными «полторашками» и окурками сигарет. В наше время принято говорить «спасибо, что не шприцами» (и их, к чести детей цветов, и правда не было), но нам было не до благодарности, мы обозревали маштаб мусорного сражения. Первым пришел в себя конечно же, Сашка: вырезал из полторашки совок и начал активно собирать окурки. Девчонками поручили собирать полуторалитровые пивные бутылки: они большие, их хорошо видно и ими невозможно порезаться. Парни начали собирать стекло. Сначала собирали молча: все были достаточно сонные и солнце еще только всходило, было достаточно прохладно. А потом началось самое настоящее пекло, еще и бутылки нагревались от солнца и над поляной стоял отвратительный запах протухшего пива. В какой-то момент мы все осоловели от жары и усталости. Лунтик резко распрямилась и внезапно залихватски затянула: «Рааааскудрявый….», её моментально подхватили хором: клен зеленый, лист резной», я тоже вытянулся, чтобы громко спеть «Яяааа влюбленный и смущенный пред тобой», как вдруг перед глазами моими что-то проплыло и я увидел женскую фигурку в белом сарафане, стоящую на холме напротив нашей «мусорной» поляны. Если бывают кратковременные комы у влюбленных, я впал именно в неё. Я стоял и смотрел, стоял и смотрел. Вокруг меня бушевала красивая русская песня, молодые, полные сил и здоровья актеры пели и танцевали, а я чувствовал себя столетним стариком от одной мысли, что Она никогда не будет моей. Никогда никогда никогда. Никогда никогда никогда. Никогда никогда. Дифибрилятор! Никогда. Еще! Никогда. Мы теряем его! Никогд…Я очнулся от того, что режиссер яростно трясла меня за рукав: «Ну же блин, очнись! Ты слышишь меня?!». «А?», — я провел ладонью пол лбу: он был весь мокрый. Оглянулся на холм — там никого не было. Никого никогда там не было. Никого и никогда. «Эээээээй!!! Ау!!! Снимай грязный костюм, кидай вон туда в общую кучу: мы закончили», — до моего мозга донесся крик Лунтика, звучащего рядом и при этом издалека. Я резко взглянул на холм — там никого не было. И быть не могло… Сколько я так простоял? Мы же не могли закончить, пока пели ту одну песню. Песня длится ну минуты 4. Ну хорошо, пять максимум. Сейчас поляна была пустая, а тогда оставалась треть мусора точно… На автомате я кинул костюм в общую кучу, он был весь мокрый от пота, как и моя собственная футболка и шорты тоже. Мой мозг пытался найти объяснение моей внезапной коме, но не находил. Я не смог ничего придумать умнее, чем после этого всего пойти и на жаре выпить кофе. Надо было собрать мозги в кучу. Дурацкая московская привычка: в случае чего пить кофе. «Stay calm and drink coffee» — девиз всех хипстеров. Я не причислял себя к ним, но рано или поздно ты ассимилируешься. «С волками жить — по волчьи выть, жить с хипстерами — заливаться кофе под завязку». Я нашёл какое то странное кафе: «Выпей кофе или умри». Название соответствовало моему состоянию, поэтому я зашёл. На свежесрубленных пнях сидел очкарик с планшетом, в углу целовалась парочка в огромных цветочных венках. Под барной стойкой на кучке соломы дрых пьяный парень, видимо, так и не уходил с ночной дискотеки. Норм обстановочка. Я аккуратно обошел парня, особенно его вытянутую руку с чьим-то бюстгалтером. Парень держал его крепко, как завоеванный флаг неприятеля. Взял американо, хотел взбодриться. Сел на веранде на длинный пень, за свежесрубленный стол, состоящий из двух досок. Провел рукой под доскам— немедленно поймал занозу. Еще одна, блин. Провел рукой по голове — на ней не было ни одного сухого волоска. Горячий кофе поможет мне, ага, как же. «Что же это деется, Пафнутий Бонифатьевич», — подумал я. Я не был ни тем, ни другим, но имя мне дико понравилось. Внушало оптимизм. Как будто я собрался и взял под контроль свою жизнь. Как будто я держу всё в своих могучих руках. Ни страха, ни упрека. Гордый собой, сделал пару глотков кофе. И мир прояснился, над поляной взошла радуга и понеслись серебристые единороги. Разбежались. Ну нет же, нет. Я был так же мокр, напряжен и растерян. Что это еще за хрень? Когда я в последний раз погружался в такую «кому», когда ничего не видел и не слышал? И это длилось больше чем 5 минут… И почему меня не растолкали раньше? Неужели никто не заметил? То есть ребята убирались, видели как я стою, как соляной столб, смотрю остановившимся взглядом на абсолютно пустой холм и ничего не сделали? Почему? Разве это нормально? «Это ненормально», — ответил я сам себе и еще раз сделал глоток кофе. То есть, мне мерещится Она, и я впадаю в кому? «В сладкую кому», — тут же поправил меня все тот же тоненький голосок за правым плечом, — «в сладкую-сладкую кому». «Охренеть», — только и смог подумать я. Любовь похожа на вирус, который расползается по твоему организму. Сначала ты можешь с ним бороться, ну подумаешь, какой-то там удар. Потом любовь поражает сердце, легкие, мозг. Уже не можешь ни о чем думать. А потом она просто живёт в тебе и ты безвольно выполняешь всё, что она тебе говорит. Я был поражён, поражён в самое сердце. Она била на поражение, а я был никудышный солдат. Никудышный.

Я допил кофе, чуток просох. Проверял себя на устойчивость, как полк после разгрома противником проверяет боеприпасы, солдат и офицеров, оставшихся в живых. Так себе, скажу я вам, состояние. Даже Наполеон чувствовал себя лучше после Ватерлоо. Это все равно, что знать, что противник вычислил твое слабое место, и в следующий раз будет снова бить именно туда, а у тебя нет ни сил, ни желания защищаться. И ты бы сдался, но все твои предыдущие войны окончились плачевно, и твой несчастный, потрепанный в боях мозг все же самоотверженно хочет тебя защищать(тебя и твое тряпошное сердечко), и твоя гордость еще не выкинула белый флаг, так что ты и твои войска еще готовы сражаться, заведомо зная, что проиграют. Готовы сражаться. В войне, где нет шансов победить. Где можно только оттаскивать раненых и стараться, чтобы тебя погибло как можно меньше, чтобы эта война не была похожа на все остальные, разорительные, всепоражающие, ужасные прошлые войны. Всё, что ты еще можешь желать — это молить Бога, чтобы эта война не была атомной.

Ну же, мои маленькие воины, защитите мое израненное сердце, встаньте мне на защиту от поддельной, от одноразовой, от жестокой любви — наваждения. И отвечали мои храбрые израненные воины: «Мы бы рады защитить тебя от подделок, но если всё по настоящему — извини».

Я закрыл лицо руками: «Ох, зачем меня мама родила?». Захотелось стать маленьким и беспомощным, уткнуться маме в колени, сказать: «Мам, ничего не понимаю» или «Мам, ну что за хрень?», или «Мам, ну почему я?». Мама жила в Нижнем Новгороде, в пригороде, с маленьким домиком с палисадником и шиповником. Вязала мне шерстяные носки, я приезжал каждое лето. Этим летом не был, сказал что я дико занят, она расстроилась, конечно, но не подала виду, помолчав в трубку телефона, тихонечко сказала: «Решай сам, сынок». Я сделал вид, что не вижу, как ей больно, нашел для себя оправдания какие-то, я же дико занят, ха-ха. «Надо ехать», — пискнул тоненький голосок за правым плечом. Я мысленно согласился, без спора. Немедленно потеплело на душе. Что бы вокруг не происходило, у меня же есть мама.

Я вдруг подумал, что вот собрались мы тут, несколько сотен тысяч человек. Сбежали из городских джунглей, из мегаполиса. Вырвались, как говорится, на свободу. Вот она свобода: лес, река, небо, природа. Кто-то как бухал в городе, так и тут бухает. Кто-то затарился, как наркоман, в последнем «Макдаке» на пути в лес бургеров, тот и продолжает жрать тут бургеры. Кто искал легкой одноразовой беззаботной «любви», тот и тут почти не выбирается из кустов. У кого была легкая склонность к эксбиционизму, тут она, конечно же, расцвела махровым цветом. Может быть, наш «Праздник непослушания» — это просто мираж? А мы просто стадо недоумков, которые не нашли этим летом себе лучшего применения, чем сходить с ума на бескрайних полях? Чем отличается идиот в мегаполисе от идиота в джунглях? Да ничем: и тут и там он одинаково делает полнейшую хрень. Да, мы вырвались на природу из душных офисов, да, мы вдыхаем запах травы и смотрим на сосны, да, мы весьма экологично спим на голой земле, пьем смузи и едим Гоанские пироженые, но какие еще отличия от того, что мы делали в городе? Неужели кто-то здесь, прямо в этих палатках, написал что-нибудь для нобелевской премии? Изобрел вечный двигатель? Решил проблему нищеты и голода ( и я сейчас не про Африканский континент, а про Россию— матушку)? Спас больных лейкемией детей? Изобрел лекарство от рака? Что мы сделали здесь, кроме того, что надрались в стельку и переспали с парой случайных людей? Да, я же актер, и у нашего театра благородная миссия: привносить нотку культуры во все это мракобесие. Да, наш театр делает тут спектакли, мы лезем из кожи вон, стараемся играть так, чтобы душу зрителя зацепило, но нужны ли наши глубокие спектакли про смысл бытия тем людям, которые находятся в состоянии постоянной легкой алкогольной эйфории или в поисках новых тел для совокуплений? А что делать нам прикажете? Нам: тем, кого еще алкоголь не поймал в свою ловушку и бес блуда удачно пронёсся мимо, тем, кто еще хочет изменить этот мир, тем, кто еще хочет сделать что-то прекрасное. Что делать нам? На эти вопросы не было ответов.

В моей Точке Безветрия ничего не происходило.

  • ШАХАР / Малютин Виктор
  • ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНСТВО "ТРИ БЕЛЫХ КОНЯ" (угадайка) / "Зимняя сказка — 2017" -  ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Лисовская Виктория
  • Заповедь моя / Фотинья Светлана
  • Афоризм 2576. О коронавирусе и человеке. / Фурсин Олег
  • Афоризм 626. О человеке. / Фурсин Олег
  • А ведь тоже жЫвотное… / Лонгмоб "Теремок-3" / Ульяна Гринь
  • Салат из эльфов, фруктов и древних пророчеств / Uzidor
  • Сказок сбор / Тринадцать сомсоК
  • Греческие музыканты (Вербовая Ольга) / А музыка звучит... / Джилджерэл
  • Часть 1 / Последнее Рождество / Дикий меланхолик
  • Я тебя чувствую сердцем / Затмение / Легкое дыхание

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль