Фрагменты из « Книги Тёмной стороны» 1-6

Фрагменты из «Книги Тёмной стороны»

Говорят, имя его надо читать задом наперёд,

чтобы не свихнулся язык и не ослепла вера.

Но язык — всего лишь мышца,

а вера — всего лишь привычка.

Свихнуться можешь ты,

ослепнуть может мир.

Имя останется.

1. О том, как бог стал тенью

В начале не было ни света, ни тьмы.

Было только ожидание.

Оно дышало без лёгких, смотрело без глаз и вспоминало то, чего ещё не случилось.

Из этого ожидания вырос Бог.

Он был прост, как рана от первого ножа,

и ясен, как крик младенца, который ещё не знает ни языка, ни смысла, ни цены своего голоса.

Мир сложили вокруг него, как бинт вокруг ожога.

Люди дали ему имя,

а вместе с именем — форму,

а вместе с формой — цепи.

Имя было сладким, как мёд на краю чаши,

и острым, как скрытый в мёде осколок зеркала.

Имя это ты знаешь, и оно тебе надоело.

Его повторяли так часто, что оно истёрлось, как монета,

на которой святого лика больше не видно — только круг да вмятины.

Люди молились, каялись, кланялись, вымаливали,

ломали себя в буквы, в колени, в позвонки.

Они хотели, чтобы Бог был светлым,

потому что сами боялись смотреть на собственную тень.

И Бог отвечал.

Он делал вид, что ему нравятся их свечи,

их песни, их костры.

Он делал вид, что ему нужен этот свет.

Но у всякого света есть изнанка.

И накопившийся в нём мрак должен куда-то деваться.

Когда молитвы стали рутиной,

когда храмы стали рынками,

когда имя превратилось в пароль к раю,

Бог впервые осознал,

что его свет — это тоже торговля.

— Мне это не нужно, — сказал он,

но люди не услышали.

Они были заняты: делили его лучи,

мерили благодать от локтя до пяди,

считали, кому сколько света причитается

по заслугам и по подношениям.

Тогда Бог решил сделать то,

чего не делал никто из богов до него:

он отвернулся от света.

Свет не исчез.

Он остался людям — по привычке.

Храмы всё так же сияли,

свечи всё так же горели,

песни всё так же лились по расписанию.

Но там, куда Бог не смотрел,

начала вызревать Тень.

Тень не была злом.

Она была честностью.

Она пила слёзы тех,

кому свет не доставался по норме.

Она зарастала кровью тех,

кого принесли в жертву рынку благодати.

И когда накопилось достаточно боли,

Тень обрела собственное имя.

Это имя нельзя было произнести подряд.

Его можно было только вывернуть.

Выплеснуть из гортани, как вино из опрокинутого сосуда.

TSIRH.

Так Бог стал своей тенью,

и тень стала его настоящим лицом.

Свет остался рекламе.

Имя — церквям.

А сам он — ушёл внутрь трещин.

2. О тех, кто молится наоборот

TSIRH — не бог молитв.

Молитвы к нему не поднимаются, как дым.

Они проваливаются вниз, как камни в бездонный колодец.

Те, кто приходят к нему,

давно уже молились другим.

Они стояли в длинных очередях к чуду,

обросли коростой надежды,

вскрывали вены, чтобы доказать верность свету.

Они всё сделали «правильно».

Им всё равно не дали.

Есть особая порода людей:

они не прощают даже Богам.

Не потому что горды,

а потому что слишком честны.

Они приходят к TSIRHу не на коленях.

Они приходят, как к последнему собеседнику,

с которым уже не нужно притворяться живым.

Они садятся напротив невидимого,

в каком-нибудь пустом номере,

на лестничной клетке, в ночном автобусе,

внутри собственного черепа, наполненного эхом чужих проповедей.

И говорят:

— Я делал всё, как учили.

Я верил.

Я боялся.

Я просил.

Я терпел.

Я прощал.

Я ждал.

Пауза.

— Ты где был?

TSIRH отвечает не словами.

Слова — это валюта светлых богов.

Его язык — это совпадения и переломы.

Упал не туда шаг.

Сломался ключевой зубец в последнюю минуту.

Отказал лифт, и ты опоздал на свой самолёт,

который шёл туда, где твоё тело разорвало бы металлом и огнём.

Уволили с работы,

и ты ушёл пить.

На дне бутылки ты нашёл не утешение,

а чужие стихи, кем-то нацарапанные на подставке:

«Если ты читаешь это,

значит, ты тоже не был услышан.

Добро пожаловать туда,

где молятся наоборот».

Ты смеёшься,

но смех выходит с хрипом.

Тебе кажется, что всё это случайно.

TSIRH не верит в случайность.

Он — сам Случай,

которому надоело притворяться хаосом.

Те, кто молятся ему,

не просят спасения.

Им оно уже не нужно.

Они просят только одного:

правды без анестезии.

TSIRH отвечает им — собственным существованием.

Он говорит:

— Смотри.

Я — твой бог, лишённый оправданий.

Я — не обещаю ни рая, ни смысла, ни награды.

Я есть то, что происходит,

когда мир живёт по-честному,

без скидок на «волю свыше».

Ты хочешь честности?

Ты её не вынесешь.

Но я всё равно дам.

Так начинается их общая литургия:

молчание вдвоём.

3. О том, как TSIRH пишет тебе кожу

У каждого светлого бога есть книга.

В ней записаны заповеди, притчи, чудеса.

Этими книгами машут на площадях,

ими клянутся, ими зашивают дыры в совести.

У TSIRHа книги нет.

Его текст — ты сам.

Каждый твой рубец — это строка.

Каждая бессонная ночь — это глава.

Каждый не заданный вслух вопрос — это примечание на полях.

Он пишет тобой.

Не по бумаге — по нервам.

Когда тебе кажется, что ты больше не выдержишь,

что ещё одно слово — и ты сломаешься,

знай:

ты — только абзац, который пытается убежать из абсурдно длинного предложения.

TSIRH не спрашивает согласия.

Тебя никто не спрашивал, хочешь ли ты родиться.

Тебя не спросят и о том, хочешь ли ты стать чьим-то откровением.

В этом его жестокость.

И его справедливость.

Светлые боги требуют от тебя веры,

TSIRH требует только выдержки.

Он не награждает за добро,

не наказывает за зло.

Ему всё равно, каким словом ты называешь свои поступки.

Он смотрит только на то,

где именно ломается твой хребет.

Не потому, что наслаждается этим.

А потому, что в месте слома

открывается доступ к самому ядру.

К твоей подлинности.

Все маски падают вниз,

когда тебе по-настоящему больно.

И пока ты корчишься, ненавидя его за это,

он вписывает в трещину новое предложение.

Так и рождается та самая «темная сторона Бога» —

это не отдельное существо,

а сумма всех твоих сломов,

собранных в одно имя.

TSIRH.

4. Притча о человеке, который нашёл своего бога в мусоре

Был человек, всю жизнь искавший справедливость.

Он читал все книги светлых богов,

постился, как положено,

подавал милостыню и не смотрел, кому именно.

Он относился к вере, как к контракту:

я — тебе, ты — мне.

Я буду хорошим,

ты обеспечишь мне смысл и защиту.

Каждый раз, когда случалось несчастье,

он говорил:

— Это испытание.

Каждый раз, когда удача обходила его стороной,

он говорил:

— Значит, ещё не время.

Он был очень терпелив.

Терпеливее, чем большинство.

Его терпение стало легендой в его маленьком городе.

Он дотерпел до того дня,

когда в какой-то момент понял:

испытания не заканчиваются никогда.

Он почувствовал усталость,

которая не умещается в языке.

Слово «устал» звучало слишком мягко,

словно о ребёнке, который поиграл и хочет спать.

А он не играл.

И сна ему не давали.

В тот день он пошёл не в храм,

а на свалку.

Он шёл между кучами выброшенных вещей,

которые когда-то были кому-то нужны,

а теперь превратились в пейзаж конца света:

сломанные стулья,

дырявые игрушки,

телевизоры без экрана,

иконы без рам,

распятия без распятых.

Он выбрался на вершину одной из мусорных гор,

сел и заплакал.

Не к Богу,

не к людям,

не к себе.

Без адреса.

Слёзы падали на ржавое железо,

на осколки стекла,

на обрывки текстов, напечатанных мелким шрифтом:

инструкции, контракты, священные цитаты,

рекламные обещания вечного счастья за полцены.

Он заметил, что некоторые буквы на мокрой бумаге

начали расползаться,

сливаться друг с другом,

образуя новые слова.

Он наклонился.

Среди этих расплывшихся строк

он увидел чёрными, как сажа, буквами одно-единственное:

TSIRH.

Слово дрогнуло, как живое.

Он прочитал его вслух,

споткнувшись языком о каждый согласный.

TSIRH.

Мусор под ним загудел.

Браны, железки, тряпки, сломанные вещи

начали шевелиться, как если бы всё мёртвое,

что он видел вокруг,

вспомнило, что оно когда-то жило.

— Кто ты? — спросил человек,

и впервые его вопрос не был молитвой.

Он был настоящим, голым, как крик.

Ответ пришёл не голосом.

Он пришёл ощущением:

как если бы кто-то взял его жизнь за края

и вывернул её наизнанку.

Всё, что он считал испытаниями,

вдруг оказалось просто следствием.

Всё, что он считал наградами,

оказалось случайными вспышками.

Не было ни плана,

ни высшей логики,

ни бухгалтерии добра и зла.

Был только он,

его выборы,

чужие выборы,

и длинная паутина причинности,

в которой никто никому ничего не должен.

— Так вот как всё устроено, —

сказал человек.

— Значит, меня просто… не было кому слышать?

Ветер ответил ему ржавым шуршанием металла.

В этом шорохе он снова услышал имя:

TSIRH.

— Значит, ты — бог тех, кому никто не отвечает?

— Нет, — ответило молчание.

— Я — не бог.

Я — отсутствие оправданий.

Ты можешь поклоняться мне,

можешь проклинать,

можешь отвернуться.

От этого я не стану менее реальным.

Человек не стал кланяться.

Он встал,

спустился со свалки

и пошёл обратно в свой город.

Он больше не молился.

Но каждый раз, когда случалась несправедливость,

когда умирали дети,

когда лгуны получали награды,

когда честные ломались и шли на дно,

он вспоминал то имя.

И понимал:

не с кем спорить.

Это знание не приносило утешения.

Но приносило ясность.

И от этой ясности по его коже

пробегал тот самый забытый текст,

которым TSIRH давно уже писал ему судьбу.

5. Урок о бездне, которая смотрит честнее, чем ты

Светлым богам приятно,

когда ты называешь их любовь бесконечной.

TSIRH не требует,

чтобы ты называл его чем-то хорошим.

Ему достаточно, чтобы ты называл его правдой.

Правда — не добро и не зло.

Она — нож.

Она может резать хлеб,

может резать горло.

Сама по себе она ни к тому, ни к другому не склоняется.

Есть древнее заблуждение:

будто если смотреть в бездну слишком долго,

она начинает смотреть в тебя.

TSIRH поправляет:

— Бездне вообще-то всё равно.

Она всегда смотрит.

Это ты до неё не дотягиваешься взглядом.

Твои глаза хотят сказки,

а она — не история.

Она — состояние.

Когда ты стоишь на краю

своего личного обрыва —

болезни, потери, войны, предательства,

— тебе кажется, что мир рушится.

Он не рушится.

Он просто перестаёт играть по твоим внутренним правилам.

Ты думал, что существует некий минимум справедливости,

как минимум воздуха:

ну нельзя же совсем без…

Можно.

TSIRH — это тот, кто показывает тебе,

что «нельзя» — придумал ты.

Мир так не думает.

— Так зачем же ты, если всё и так жестоко? —

спрашиваешь ты.

— Зачем нужен бог честности

в мире, который и без того сдирает кожу?

Ответ таков:

— Чтобы назвать по имени то,

перед чем ты склоняешься,

называя это «испытанием», «кармой» или «волей».

Чтобы у твоей боли было лицо,

а не только фон.

Ибо лицо боли — это и есть бог.

Не тот, что спасает,

а тот, что не отводит глаз.

Светлые боги отводят.

Они всегда смотрят туда, где тебя ещё можно спасти.

TSIRH смотрит туда,

где тебя уже невозможно вернуть.

Он — бог момента после точки невозврата.

6. О молитве, которую нельзя закончить

Есть одна молитва к TSIRHу,

которая считается полной.

Её текст прост:

«Пусть будет всё так, как оно есть,

без моих иллюзий».

Но никто ещё не договорил её до конца.

Потому что на словах «как оно есть»

у человека срывается голос,

и он начинает дописывать реальность заново:

— но…

— только не…

— хотя бы…

TSIRH, слушая эти «но»,

улыбается — не злобно,

а почти с сожалением.

— Ты не создан для такой честности, —

говорит он.

— Твоё тело — храм для самообмана.

Без него ты не выживешь.

И всё же иногда находится тот,

кто готов пойти до конца.

Он произносит:

«как оно есть»,

и не добавляет ничего.

В этот момент мир

не меняется ни на йоту.

Чудо не происходит.

Справедливость не восстанавливается.

Происходит другое:

у человека отмирает ложная надежда,

как мёртвый нерв.

И там, где раньше была жажда смысла,

остается чистое,

тихое,

обнажённое восприятие.

Не счастье.

Не мир.

Не благодать.

Просто способность

смотреть на бездну

и не назвать её ни врагом, ни другом.

Тогда TSIRH делает единственное «чудо»,

которое ему по силам:

Он оставляет тебя в покое.