4. Дети. Герои. Святые.

0.00
 

Занятия в школе начинались 12-го августа. Я уже привык, что первый учебный день в Дании проходит без шума и пыли, в смысле без белых бантов, букетов, праздничной линейки и речей. Чего я не ожидал, так это того, что мы с Лэрке окажемся в одном классе. То есть, знал, конечно: мы ровесники. Только мне казалось, такая девчонка, как она, обязательно должна ходить в какую-нибудь особенную школу, для одаренных. Есть тут такие заведения со специальным уконом, музыкальным там или спортивным, где можно жить и учиться с четырнадцати лет. А вышло, что Лэрке была первой, кого я увидел, когда ввалился в класс в середине урока. Я опоздал, а она сидела за первой партой с каким-то встрепанным козлом. Встрепанным, это в смысле хаер у него был так гелем намазан, чтобы торчал кверху.

— Хай, — говорю. Это привет, значит.

Чувствую, все на меня смотрят, включая училку. Кто-то тоже «хай» выкрикнул и заржал, а я на нее, на Лэрке то есть, пялюсь. Она мне показалась еще чудеснее, чем обычно: длинные тонкие пальцы играют ручкой, мягкие губы сжимаются упрямо, глаза отсвечивают рыжим на солнце — и уходят в сторону, будто меня нет, а все интересное за окном происходит.

— Доброе утро, молодой человек, — это училка. Молодая такая, блондинистая, очки на кончике носа. — А вы, позвольте спросить, кто?

— Джек, — говорю, — Люкке, — а сам взглядом по рядам шарю, где бы местечко найти к Лэрке поближе. Смотрю, о! Старые знакомые. Девочка Адамс сидит у стенки, а на камчатке — брательник рыжий. Они что, близнецы? Или сводные?

— Ах, Джек, — училка в бумажках своих что-то поискала, карандашом чиркнула. — А тебе не сообщили, что у нас занятия в 8.15 начинаются?

Я намек понял.

— Извините, проспал.

Все заржали.

— Чего смешного? Я правду сказал.

Снова ржач. Не понял, я чо, клоуном сюда пришел работать? Смотрю на лыбящихся даков, и не вижу ни одной цветной морды. Мля, мало того, что в классе всего двенадцать человек, так еще сплошное этническое большинство. Не сожрали бы тебя тут, Джек.

— Честность — это замечательно, — училка сверлит меня зрачками-булавками поверх очков. — Но в следующий раз приходи вовремя. Садись на свободное место.

А свободных-то только два. Рядом с девочкой Адамс или с сутулым парнем в прыщах. Я

выбрал прыщи. Понадеялся, они не заразные. Хлопнулся на стул, но долго мне посидеть не дали.

— Меня зовут Кирстен, — сообщила училка. — Раз уж ты так эффектно у нас появился, не расскажешь ли классу немного о себе, Джек?

Ну встал я. Слышу: хи-хи-хи по рядам бегает, как бенгальский огонь. Того гляди, снова вспыхнет.

— Чего, — говорю, — рассказывать? — а сам на Лэрке смотрю, но она даже не обернулась. Спина идеально прямая, волосы топорщатся над длинной шеей, так и хочется в них пальцами зарыться. От таких мыслей в горле у меня пересохло, и вопрос я не с первого раза расслышал.

— Откуда ты приехал? — это чикса с метровыми ресницами и прической типа я у мамы вместо швабры интересуется.

Отвечаю терпеливо:

— Из Силкеборга.

Она ротик кривит:

— Нет, по-настоящему откуда?

Ну да. Куда же от этого деться. Самый насущный вопрос. Хоть я и выгляжу, как дак, а акцент-то выдает. Пусть и легкий он совсем, не такой, как у матери, которая «рычит» и ø не выговаривает.

— Из России, — говорю.

Тут началось:

— А почему ты сюда приехал? А там холодно? Тебе нравится в Дании? А почему у тебя носки разные? Это такая русская мода?

При чем тут носки?! Я вниз глянул. Ёпт! Точно разные. Один белый короткий, второй — длинный, сиренево-желто-черный, явно из маминой парижской коллекции. Блин, и как только этот уродец мне под руку с утра заполз? Ладно бы еще джинсы длинные, а то я шорты напялил — не оттого, что было особенно жарко. Просто они ближе всего к кровати валялись.

Спасла меня очкастая Кирстен:

— Ребята, у вас так много вопросов. Будет лучше, если Джек ответит на них на перемене. Кстати, у нас в этом году по истории будет тема Холодной Войны, — и мне такая. — Надеюсь, у нас получится интересное обсуждение с твоим участием.

Да, блин, Джек — красная угроза в цветных носках. Мне теперь что, за всю нацию отдуваться?

Сел я на место весь подавленный.

— Тебя как звать? — спрашиваю прыщавого.

Он от меня шуганулся, висит на краешке стула. Неужели я страшный такой?

— Томас, — говорит, а голос как у мультяшного героя. Чипа там, или Дейла. Издевается тоже, что ли?

— У тебя носков запасных нету?

Он кудряшками затряс — волосы у него длинные такие и вьются, вроде как у Лэркиной сестры. Это было бы очень даже ничего, если бы не росли они на башке костлявого длинного парня, у которого от каждого движения по прыщу лопается.

— Ты не бойся, — говорю, — я не кусаюсь. И бомбы у меня в кармане нету.

— Я и не боюсь, — и снова этот голос бурундуковый, а сам на стуле ерзает.

Ладно, оставил я Томаса с его тараканами, досидел до конца урока и поперся в сортир. Утром в спешке это заведение не успел посетить. Прохожу мимо зеркала — мама дорогая! Патлы дыбом без всякого геля, на морде подушка отпечаталась, футболка хоть и любимая, зато затасканная, и пятна какие-то… Мдя, производил я впечатление, ничего не скажешь. Не удивительно, что Лэрке птичками предпочла любоваться.

Ну, я кран открыл, поплескал на морду, на ладонь и хаер приглаживаю. Куда там! Все также торчит, только теперь волосы сосульками склеились. А все ма, блин, виновата! Знает же, что я по будильнику не встаю. На старой хате меня теть Люся всегда будила, причем методы у нее были гестаповские, типа крышками от костюль над ухом вдарить или пятки щекотать павлиньим пером, которое у нее в спальне на стене висело. Мать-то на работу к шести уходила. А сегодня вот тоже унесло ее. Записалась она все-таки на эти гребаные языковые курсы, и письмо ей пришло — тестирование двенадцатого в девять утра. Вот она с Себастианом и укатила ни свет, ни заря, чтоб автобуса не ждать. Поставила мне в комнату второй будильник, а хули? Мне их хоть десять ставь. Если я сплю, то сплю. И вообще, я сова.

Короче, голову под кран сунул. Вроде помогло, улеглись антенны. Руку сую за бумажными полотенцами — а нет их! Нормально, да? На футболку обтекаю, иду в кабинку за бумагой. Ну хоть эта есть! Вытираю шею, и тут закатываются ребята, вроде из нашего класса. Матиас рыжий, тот самый козел встрепанный, его вроде училка Брианом называла, и еще качок, сгусток тестостерона, с темным пушком над верхней губой.

— Во, новенький, гы-гы-гы! А чего ты тут делаешь?

А что, интересно, делают в сортире?

— А чего ты мокрый? Тебя что, в толчок макали? Гы-гы-гы.

Мне надоело их развлекать, и я попер на выход. Качок мне дорогу заступает такой:

— Чего это у тебя на футболке написано? Би-бой ор дай. Пацаны, а он у нас би! Гы-гы-гы.

Я вздохнул, стою, кисти разминаю.

— Если ты тупое чмо, — говорю, — то необязательно всем это показывать.

— Это кто тупой? — начал усатый быковать.

Тут надо отдать должное рыжему: то ли ему мой байк понравился, то ли он и вправду поверил, что я что-то замутил с его сестрой, только парень за меня вступился:

— Да ладно, Вильям. Джек нормальный пацан, оставь его.

— Он что, тебе сосал что ли, что ты его защищаешь?

У рыжего даже волосы покраснели. А я говорю:

— Ты подвинься, Вильям. Я тебе покажу, что такое би, — а сам телефон из кармана вытаскиваю и на раковину кладу. Второй карман с мелочью всякой проверяю — на молнию застегнут ли.

Качок хихикнул неуверенно, обернулся к своим:

— Глянь, ребят, да он уже раздевается! — но назад все-таки пару шагов сделал.

Этого я и ждал. Хлопнул по мобиле, и сортир взорвало последним проигранным треком:

Нет, ты меня не запугаешь,

Ты меня явно не уважаешь,

А теперь, что скажу, послушай:

Что положил, то сам и кушай.

Все, ты сам виноват,

Обложался ты, брат.

Покажу тебе до точности,

Как рвется предел прочности.

Сделал ту комбинацию пауэр-мувов, для которой хватило места. Чуть не снес ногой раковину нафиг, но повезло, промахнулся чутка. Вскочил, цапнул телефон — у пацанов глаза по пять крон, челюсти до пупка отвисли — и за дверь. Короче, это сделало мой день. Ржать надо мной больше не ржали, только шептались по углам.

На большой перемене ко мне подкатила девочка Адамс. Я сидел во дворике в гордом одиночестве — одноклассники активно питались, а мне жрать было нечего. В спешке забыл приготовленной матерью фрокост[1] дома.

— Привет, — Адамс уселась на скамейку рядом со мной, закинув друг на друга жирные ляжки. — Ты уже поел?

Я мотнул головой.

— Хочешь, пойдем вместе в столовую?

— Не, — говорю, — я дома жратву забыл.

— А у нас буфет есть, — Адамс радостно сверкнула брекетами. — Пиццу можно купить или сосиски в тесте.

— Бабло я тоже забыл, — вру.

— Я могу одолжить, — и сует мне такая мелочь потной ладошкой.

Мило. Теперь меня еще девчонка содержать будет.

— Нет, спасибо, — говорю, а у самого в животе бурчит, как я мышцы не напрягаю.

Она засунула разочарованно деньги в карман. Посидела немножко, ногой поболтала. Потом спрашивает:

— Ты бутерброды с колбасой любишь? — и достает из сумки розовую коробку со звездочками. Довольно увесистую. Я принюхался.

— Ну.

— Давай я тебе свои отдам? А то мне пиццу хочется. Жаль будет, если они зря пропадут.

Я призадумался. А что? Бутербродами я ей всегда отдать смогу, надо будет только двойную порцию намазать.

Короче потопали мы вместе в столовую. Розовую коробку Адамс не выпустила из когтей, пока хавчик не купила. Пришлось отстоять с ней очередь в буфет. Вижу, одноклассники на нас пялятся, но мне пофиг. Потому что, единственный человек, который для меня важен, сидит себе за столиком, пьет сок, книжку читает и на меня — ноль внимания, фунт презрения.

Когда я наконец впился зубами в колбасу, Наташа — так, оказалось, звали сестру рыжего, — сообщила, глядя мне в рот:

— Зря ты с Томасом Паровозиком сел.

— Паровозиком?

А бутеры ничего оказались, хотя масла многовато на мой вкус.

— Ну да, все его так называют.

— Почему? — я машинально поискал глазами скопление прыщей, но в столовке соседа по парте не обнружилось.

— У него голос такой мультяшный, ты заметил? А еще он длинный и вихляется весь, когда ходит — как поезд. Паровозик Томас и есть, — кусочек ветчины застрял у Адамс между брекетами и она незаметно пыталась его вытащить ногтем.

Я засунул в пасть остаток бутерброда:

— Допустим. И почему это я не должен с ним сидеть?

Наташа протянула мне кусок пиццы, но я тряхнул головой.

— Его же гнобят все, — пояснила она, чавкая плавленым сыром. — Он — противное тупое чмо, в прыщах и воняет. — Она отхлебнула какао из бутылки и смущенно затрепетала речницами. — Ты лучше со мной садись. Я списывать даю.

Во как! По ходу здешняя колбаса мне дорого обходится.

— А больше, — говорю, — ты ничего не даешь? — И смотрю в упор.

Ф-фух! Наташа вспыхнула, как костер на Санктханс[2], который бензином облили и спичку бросили. Сидит, губами хлопает, а звука нету.

— Ну, я тогда с Томасом останусь. Спасибо за колбасу и… усы от какао вытри.

Остаток дня Адамс таскалась за мной, как тень. Подходить не подходила, но взгляды ее я то и дело на себе ловил. Мне же больше всего хотелось поговорить с Лэрке, но я не решался. Девчонка меня явно игнорила, и потом: может, она стыдиться меня? Я бы понял. И не хотел на людях к ней лезть.

Уроки у нас кончились около двух. Я выкатился во двор пораньше, вытащил байк из-под навеса и занял стратегическую позицию у дорожки в город: типа весь деловой, цепь подтягиваю. Около меня тут же Адамс нарисовалась.

— Джек, а хочешь, заедем к нам на кемпинг? У нас гольф, теннисные корты, бассейн, зал компьютерных гр… Если ты вместе со мной, всем можно пользоваться бесплатно.

Нет, эту настырную ничего не берет! У меня уже на языке какая-то грубость вертелась, но тут я увидел, что Лэрке из школы выходит — такая непохожая на всех остальных, хрупкая в своей длинной юбке и белой кофточке, что у меня сердце защемило.

— Извини, Наташа, — решил отделаться от Адамс побыстрому. — Не могу сегодня. В другой раз как-нибудь.

Она от радости чуть брекеты не потеряла, а я на велик взлетел и от нее подальше. Потом притормозил, пристроился за Лэрке в хвост. А чо? Все норм, нам же в одну сторону домой. Постепенно мы остались одни — остальные ребята посворачивали, отстали или укатили вперед. Мы выехали из города, свернули на дорожку вдоль озера, и тут я решился ее нагнать.

— Привет, — говорю.

Она крутит себе педали, смотрит прямо перед собой. Будто это ветерок в ветвях прошумел, или утка крякнула.

— Я знаю, ты хочешь говорить только о важном. Поэтому я начну сразу с важного.

Лэрке рулит, мягкие волосы летят назад, открывая нежное розовое ухо.

— Не думай, что я пристаю. И если ты со мной не хочешь разговаривать — твое право. Я просто хочу извиниться. За то, что был таким придурком, там, на кургане.

Покосилась она на меня, или мне почудилось?

— Я не должен был так с тобой говорить. Я ведь тебя совсем не знаю.

Мне пришлось заткнуться, потому что нам навстречу колесило семейство — мама, папа и двое мелких, на одном шлем в виде динозавра, на другом — тигриная голова. Мы уступили выводку дорогу, и я продолжил:

— Только я все еще думаю, оно неправильное, твое решение. Ты обязательно должна жить, Лэрке. Долго. И счастливо.

Она замедлила ход, пока совсем не остановилась. Я тоже затормозил. Тут она в первый раз за весь день по-настоящему на меня посмотрела. Со странным таким выражением на лице — как у человека, который долго-долго искал зарытое сокровище, нашел, открыл сундук, а там… ну не знаю, яйцо динозавра вместо изумрудов.

— Счастье? — Лэрке очень старательно произнесла это слово, будто я был глухим и читал по губам. — Ты веришь, что это возможно?

— Я был счастлив там, на холме с костями.

Говорил я, не думая, потому что знал — включу мозги, и все, пропаду, изгажу все.

— Почему именно я? — она изучала мои глаза, а я тонул все глубже между зеленью и ультрамарином, и все тело тянуло сладко, будто затягивало в слив ее зрачков. — Прямо сейчас в мире умирает больше сотни людей. Дети. Герои. Святые. Почему я должна жить?

— Фак героев, — говорю. Блин, почему у меня между ног все еще гребаный велосипед? — И святых. Ты особенная. Для меня. Думаю, я смог бы убить того, кто причинил тебе боль.

Лэрке усмехнулась невесело, одним уголком рта:

— Думаю, им пришлось бы занять к тебе очередь.

Я бросил велик на дорожку. Шагнул к ней, руку на руль положил.

— Я серьезно говорю. Мне все равно уже. Если тебя обижает кто-то… Если это выход… Ты только скажи мне, кто он.

Она помолчала немного, будто серьезно взвешивала такую возможность. Думаете, мне было страшно? Нефига. Думаете, я бы сочковал, если бы она назвала тогда имя? Не знаю. Честно. Меня будто вштырило тогда, просто от одного разговора с ней. Сказал бы раньше кто, что бывает такое, я бы первый этого идиота послал.

Лэрке вздохнула, провела пальцами по рулю, стряхивая мою ладонь:

— Для меня это — не выход. Выход — побег. Смерть — побег. Разве ты никогда не думал об этом?

— Думал, — говорю. — Но меня всегда что-то держало.

— Что? — снова она в глаза мне заглядывает, а у меня уже земля из-под ног плывет от ее близости, от запаха чистоты и цветущего бабочкина куста.

— Не знаю. Боялся… сделать больно другим.

— Даже если тебя бьют, издеваются, насилуют, даже если ты ночью кусаешь подушку от боли и плачешь в нее же?

Блин, это же мои слова, одно в одно!

— Я… это так сказал, — отвел глаза, и будто холодная тень между нами скользнула. Как облако на солнце нашло. — В переносном смысле.

— Я так и поняла, — тихо сказала Лэрке. — В переносном смысле.

Села в седло и поехала. Я стою посреди дороги, как дурак, пялюсь ей вслед. Факинг Себастиан! И тут он мне все поломал!

— Лэрке! — она не обернулась на крик, но я продолжал. — Ты всегда можешь рассчитывать на меня, слышишь? Если тебе плохо… Или помощь нужна. Ты знаешь, где меня найти!

И все. Она исчезла за поворотом.

 

Почему-то я думал, что теперь, когда я пошел в школу, отчим отстанет от меня.

Вечер, и правда, прошел хорошо. Мать рассказала о своем экзамене, я — про то, как опоздал на уроки. Вместе поржали над разными носками. Потом смотрели новый датский сериал, детектив вроде, уже не помню. Сева сделал попкорн, которым мы обожрались, а остатки пустили на снаряды в диванной войнушке. Победила ма. Короче, все как у всех, идеальная семья, ячейка общества.

Заснул я почти сразу. И оказался в ванной на втором этаже. Джакузи была наполнена горячей водой и бурлила, пуская пар. Подсветка мигала, окрашивая пузыри голубым, розовым и зеленым. Лампочки в потолке не горели, только свечи в стеклянных стаканчиках бросали на стены дрожищие блики. Дверь открылась, заставив пламя панически метнуться, но тут же закрылась снова. В ванную вошел Якоб. Я видел его в запотевшем по краям зеркале, но сразу узнал. На нем были только футболка и трусы.

Пацан поежился, будто мерз. Снял одежду и аккуратно сложил около ванны. Он был хрупкий, с тонкой талией и узкими бедрами, очень бледный и без растительности на теле. Потом он залез в джакузи. Сначала просто лежал, откинувшись затылком на край и прикрыв глаза. И вдруг скользнул вниз — медленно так, спокойно. Типа нырнул. Под пузырями и цветными вспышками мне было мало что видно, да и стоял я будто в стороне. Думал, вот вынырнет он сейчас, отдуваясь и отфыркиваясь, — обычный мальчишка, играющий в ванне. Но все оставалось тихо, жутко тихо, только механическое жужжание насосов и бульканье воды.

Потом катинка стала наползать, будто я подходил ближе или на джакузи наезжала камера. Вот я уже смог заглянуть через край.

Якоб лежал на дне, лицом вверх. Струи воды шевелили его волосы, вокруг носа скопилось ожерелье пузырьков, меняющих цвет — голубой, розовый, зеленый. Рот был приоткрыт, глаза тоже. Они смотрели прямо на меня — не двигаясь и не мигая. Мой взгляд в панике скользнул ниже. Его руки будто тянулись к поверхности, безвольные кисти почти всплыли. Маленький член торчал вверх и бился под ударами боковой струи, как розоватая рыбка на крючке.

У меня даже не было сил, чтобы кричать. Голос примерз к глотке. Я медленно попятился, и тут мой взгляд наткнулся в зеркале на чужой. Из запотевшей глубины на меня смотрел Себастиан. Смотрел и усмехался.

Он также усмехался, когда разбудил меня той ночью, чтобы увести на башню.

— Не надо, пожалуйста, — сонно бормотал я, пытаясь отбиться от его рук. — Мне же завтра в школу.

— Ну и что? — по ходу мое сопротивление его искренне забавляло. — Что же, нам теперь и поразвлечься нельзя?

И мы развлекались.

 


 

[1] Фрокост — датский ланч, обычно поедается между 12 и часом дня и состоит из бутербродов.

 

 

[2] Санктханс — датский летний праздник, соответсвующий русскому Купалину дню

 

 

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль