Heinrich Heine, Афронтенбург

Идут года, но замок той

С высокой башней и стеною,

И слабоумной гопотой

Всё не спешит забыться мною...

Мне флюгер чудится опять,

Что как волчок крутил на крыше,

И каждый на него пенять

Старался, рот едва открывши.

Кто что-то заявить хотел,

Смотрел на ветер для начала,

Чтоб вдруг Борей не углядел

Кощунства в том, что прозвучало.

А кто умней — всегда молчал,

Ведь, к сожаленью, в месте этом

Перевиралось всё в речах

Там постоянно жившим эхом.

Фонтан, что красил замка сад,

Фигура сфинкса увенчала.

Фонтан был сух все дни подряд,

Хоть слёз в него довольно пало.

О, ненавистный сад! Ведь в нём

Нигде не находилось стула,

Где сердце б не скребли моё,

Где разрыдаться б не тянуло...

И древа было не найти,

С какого на меня обиды

Не сыпались бы по пути —

Грубей или изящней видом.

Крот, что подслушивал в кустах,

Рапортовал немедля крысе,

А та, ему во всём под стать,

Давала знать гадюке лысой,

Та — жабе толстой: про меня

Всё до конца, начав с начала,

Вся эта мерзкая родня

Таким манером узнавала.

Прекрасных роз была гряда —

Их аромат гулял по саду,

Но вяли скоро и всегда,

Как будто их травили ядом...

Зачах тогда же соловей,

А погодя — и вовсе сдох он,

Что розам с песнею своей

Ниспосылал немало вздохов.

О, ненавистный сад! О, да!

Он словно проклят был к тому же

И днём бывало иногда

Меня охватывал в нём ужас:

Пугал зелёный призрак так

И ухмылялся так злорадно,

А следом слышалось в кустах

Хрипенье, стоны как из ада.

В конце аллеи там была

Над морем северным терраса —

На скалы, что внизу, несла

Стихия волн прилива массы.

Где видно бушеванье волн,

Мечтал и грезил я часами —

В груди моей и я был полн

Ревеньем, буйством, волн бросаньем.

Ревенье, буйство, тучи брызг

Бессильны, как и волны, были —

Скала их разбивала вдрызг,

Как гордо бы ни подступили!

С тоской суда я провожал,

Что в даль куда-то проплывали —

Меня же замок мой держал

Так крепко, что сбежишь едва ли...