3

— Твоя экспедиция затянулась. — промурлыкала чародейка. Долгие годы, которые она провела в Вышграде, научили ее управлять интонациями собственного голоса, подстраиваясь под особенности и слабости собеседника. Те немногие, которые робели перед ее харизмой и характером, удостаивались колкого и слегка насмешливого тона. Другие — видели в ней прежде всего хрупкое и нежное создание, совершенно не обращая внимания на силу, что была закупорена внутри столь изящного сосуда. Эти получали приторный сироп, который при попадании в уши, загустевал в голове, работая порой даже лучше снисходительности. Она прекрасно знала, что является объектом тайных вожделений каждого из них. Причем, робкие и униженные мечтали овладеть ею сильнее других.

— Каюсь, любовь моя. И боюсь, что не смогу почувствовать твое тепло как минимум до наступления весны.

А пока снег покрывает землю, нет более благоприятных условий для поимки беглеца. Группа конных вот-вот нагонит его и приведет обратно. Висмер наконец получит необходимую формулу, нужный ему элемент цепи.

— Надеюсь, что эти несколько десятков куниц отдали свои шкурки не зря и ты будешь в тепле, пока я буду улаживать свои дела. Та же, чьи последние секунды страданий я переживаю сейчас, куда более важна, ведь благодаря ей я могу слышать твой голос.

Глаценна улыбнулась и тут же отпустила себе мысленную пощечину, осознав, что непроизвольно поддалась эмоция, ослабив защиту. Однако, эта темная, терпкая как пряное вино речь Висмера была ее тайной слабостью.

— К слову, — продолжил чародей, — если бы ты завладела хотя бы десятком голов этих зверьков, мы бы могли видеть друг друга.

— А сколько нужно было загубить зверьков, чтобы ощутить прикосновение на таком расстоянии, — прошептала чародейка.

— Мне нравится твой энтузиазм.

Глаценна похвалила себя за столь удачную компенсацию за беспечность, которой она легкомысленно поддалась.

— Десяток отрезанных куньих голов вызвали бы подозрение. Вивисекция запрещена и ты это знаешь. Этот крошечный сосуд, который я на свой страх и риск храню в комоде, может принести мне массу неприятностей. Так массово в этом городе отрезают головы только людям. Плата за измену и крамолу — в первую очередь ликование толпы. Но маленький ум этой благородной крысы не позволяет ей планировать заговоры и строить интриги. Она виновата лишь в том, что ее мех ценен и прекрасно согревает.

Висмер тяжело и протяжно вздохнул. Глаценна почувствовала сильную вибрацию.

— Именно поэтому, время от времени, мне приходиться теряться в своей обителе на краю света. Здесь я ощущаю кое-какую свободу. Не хватает тебя.

— В твое отсутствие я — кастелянша, хранительница этого магического очага.

— Знаю, знаю.

— Но я надеюсь когда-нибудь побывать в месте твоей силы.

— Нет. — резко оборвал ее Висмер. — Нет. Для тебя у меня есть нечто получше этой дыры.

— Ох, такие тайны будоражат, дорогой Висмер.

Чародей молчал и Глаценна знала почему — чувствовала его напряженное дыхание, которое передавалось ее посредством некогда функционирующей нервной системы зверька. Образы, бесконечно проносящиеся в его голове, отошли на второй план, освободив место другому, смоделированному чародеем искусственно, на основании голоса, который чародейка, к его счастью обильно обогатила сладкими обертонами, создавая вокруг него опасную ауру возбуждения. Окажись чародейка рядом с ним, разрушительная сила могла оказаться чудовищной.

— На какой стадии твоя охота?

— Мы упустили девочку, которую я изначально обнаружила. Ловец мертв, два исполнителя тоже. Тем не менее, предприятие я смею называть вполне успешным.

Мальчишка молчал. Он привык молчать. Занимавшийся его обучением старик, постоянно повторял одну и ту же дурацкую фразу. Мантру. Описание внешности, такое банальное, что он со смехом все время переспрашивал.

— Как я узнаю ее, если так выглядит каждая вторая?

— Нет. Ее глаза обжигают по-настоящему. Буквально. Ты почувствуешь, если тебе к несчастью придется встретиться с ней.

Когда Глаценна вошла в пещеру, Рикерт понял, что это именно она. Горящие глаза, поджигающие глаза. Его напускная смелость повеселила ее, но то, как он отвернулся и затрясся в оковах, не в состоянии выдержать этого взгляда, повергло ее в восторг.

Ему показалось, что глаза его запекли с острым перцем, луком и чесноком, так все горело в голове, а он продолжал реветь, наполняя своды пещеры скорбной песнью боли и отчаяния. Боль вскоре утихла, но зрение вернулось лишь на третий день, когда он уже успел смириться с тем, что до конца дней не увидит больше ничего. Больше всего его расстраивало, что он не увидит веснушки на лице Глори.

Чародейка схватила его за руку. Ощупала кисть, затем — предплечье. Поднялась выше — согнула его руку в плече и попросила напрячь. Мальчишка презрительно посмотрел на нее, однако подчинился. Она ощупала бицепс — твердый, но небольшого размера. Эти руки не могли проломить огромный череп двухметрового громилы. Южанин видел все своими глазами и вряд ли бы ей соврал. Но кровь. Кровь как катализатор. Если и в этом он не ошибся, то в руки им попал поистине редчайший экземпляр.

Он весь был в крови. И не вся принадлежала ему. Глаценна внимательно осмотрела его ладони: под ногтями виднелись кусочки кожи, вероятно, принадлежавшие громиле. На лице его, помимо засохших крупных брызгов крови, были видны частички мозгов. Она тут же вспомнила своего любовника, питающего необъяснимую страсть к содержимому черепной коробки малознакомых людей. Глаценна задумалась о том, сможет ли он воссоздать последние секунды жизни этого великана, если она соберет для него эти ошметки? Еще больше ее заинтриговала потенциальная возможность увидеть все самой. Если ответ будет положительным, возможно она снесет эту платоническую стену между ними. Стену, ставшую для Висмера тюрьмой, где он вынужден выцарапывать засечки, стену, которую они возвели вдвоем много лет назад.

Она присела рядом, достала тонкий длинный пинцет и небольшую пробирку, наполненную до половины какой-то жидкостью. Рикерт зажмурился, когда кончики пинцета приблизились к его лицу, однако не отвернулся. Почувствовал легкое прикосновение, как будто кто-то пощекотал его перышком, и от удивления открыл глаза. Чародейка сосредоточенно опустила образец в пробирку и тут же прицелилась в следующий.

Спустя несколько минут, когда на лице Рикерта не осталось полезных образцов, она выпрямилась, держа в руке пробирку, внутри которой подрагивала субстанция, напоминающая испорченный пудинг.

Глаза ее жгли, но Рикерт не мог отвести взгляд. То ли пытаясь бросить чародейке вызов, то ли потому что она сама не позволяла этого сделать. Не заметил как в руках у нее блеснуло нечто острое. Заметила ли чародейка как он испугался? Конечно. Вот она, эта мерзкая ухмылочка. Ради этого она и парализовала его, чтобы в определенный момент отпустить и дать волю лишь тем эмоциям, которые необходимы ей. Безусловно, Рикерт держался смельчаком, но сейчас он понял — если ей захочется, он закричит или заплачет как младенец.

Чародейка вновь взяла его за руку, почувствовав при этом как он ее напряг. Лезвие обожгло его ладонь сперва холодным прикосновение стали, а после — неглубоким порезом. Она убрала оружие и Рикерт понял, что, по крайней мере, сегодня его не убьют. Более того, все походило на какой-то ритуал. Некоторые гильдии и кланы таким образом подписывают контракт, ибо то, что подписано кровью не может быть нарушено.

Глаценна взяла чарнит и макнула в рану. Рикерт отдернул руку и внимательно следил за тем, что происходило далее. Она кинула чарнит одному из слуг. Тот, поймав, недоуменно смотрел на нее, в ожидании чего-то. Продолжение, однако, не заставило себя долго ждать. Рикерт вновь буквально чувствовал как его глаза впиваются в нее, вернее — нечто внутри нее забросило невидимое лассо и, держа натяг, не давало ему убежать.

Он услышал ее голос. При том, что она молчала и лишь едва заметно улыбалась. Сперва голос не приказывал, а просто говорил.

“Кричи”

Потом он просил.

“Кричи”

И только в конце приказал.

Внезапная боль, которую она внушила ему, пронзила его тело и он заорал. Крик отбился от противоположной стены мгновением позже. Чуть раньше в эту же стену смачно влетел задом слуга, преодолев целых три саженя, как будто бы совсем не затратив при этом времени.

— К сожалению, нет. — ответил Висмер. — Я ценю твою работу, но материал, что ты собрала уже ни к чему не годен. Даже то, что осталось от Леста. Этот кусок помещается в ладони, но толку от него почти нет.

— Почти… — повторила Глаценна, — значит что-то этот кусочек говорит?

— Часть настолько крохотная. — вздохнул Висмер. — Я постоянно вижу лишь босые ноги которые запрыгивают на окно и исчезают во тьме. И это повторяется слишком часто. И это немного сбивает меня, мне нужно отвлекаться от этой части и заставлять себя фокусироваться на других. Сейчас это гораздо проще, ведь я целиком фокусируюсь на тебе, любовь моя.

Лицо чародейки исказила гримаса немого отвращения.

— Я вижу последние секунды каждого, кто стал элементом этой цепи, — продолжил чародей, — каждый раз когда эта цепь оживает. Знаешь что я вижу все остальное время? Пустые глаза тех, кто должен был присоединиться к ним. Я вижу их впавшие щеки, я вижу себя, окруженного непостижимой пустотой внутри их черепных коробок, откуда я когда-то извлек такой необходимый элемент. Я вижу первый извлеченный мною элемент и страх, испытанный мною тогда, вибрирует во мне по сей день, подобно тому как заиграл ритмическими волнами сгусток извилин в момент изъятия.

Когда все это оживает, мои мысли заполняются кратковременными видениями тех, кто нашел свое место в моей цепи. Как же трудно было все это обуздать и привыкнуть к монотонному, рутинному потоку, что крутился как пес на короткой цепи, пытаясь вырваться и загрызть того, кто посадил его на эту цепь или по крайней мере свести с ума непрерывным лаем. Казалось, что моя собственная голова уменьшилась в размерах, заполнилась этими видениями. Но время от времени, что-то шло не так и элементы вспыхивали, сгорали, лопались и взрывались. Буквально. Цепь исчезала и я начинал видеть статические картины ужаса — пустые, обездвиженные глаза, которыми уже никогда больше не смогу посмотреть на мир.

Я вынужден был начинать сначала. Средством против моей болезни была смерть. Чужая смерть. Мой страх питается трупами, мои интерес питается трупами. Все чаще я был на грани, едва сдерживал себя от создания роковой случайности, посредством неправильно взятого инструмента, нескольких лишних сантиметров, которые скальпель проделывал, рассекая плоть — я все чаще слышал свой внутренний голос, предлагающий мне пойти дальше и пересечь артерию.

Все чаще я начал задумываться об убийстве. Но конечно же я не собирался пачкать собственные руки в крови. Фигурально, конечно же, выражаясь, ведь очевидно, что почти каждый день я был в этой крови буквально с ног до головы. Я просто мог отдать приказ. Но я ждал. Ждал удачного стечения обстоятельств. Когда, по воле случая, нуждающийся становился жертвой. Я помню первого, кто попросил меня об избавлении. Было ли таких много? Не помню сколько, но точно не один и даже не десять.

Но я помню первого. Он не мог говорить, ведь рта уже фактически не имел. Он сказал это по другому. И я понял. Тем же вечером, сразу по горячим следам я приказал выследить и того, кто так изуродовал его. Благо это был его друг, который сам же и привел его ко мне в обитель. Был ли это приказ? Да. Было ли это убийство ради утоления моей боли? Я оставлю этот вопрос без ответа. Скажу лишь, что смерти он заслужил. А раз она была неизбежна, грех было не воспользоваться его элементом для моей цепи.

О, я много раз начинал сначала. И чем дольше цепь работала без нареканий, тем сильнее я дрожал над этой системой, страшась ее вновь потерять. Хотя, возможно мне все меньше хочется вновь отмывать лабораторию от мозгов. Эти руки созданы для чего-то большего, а не сбора мусора и отмывания грязи и разводов. Я создаю жизнь. Новую форму жизни. Лучший ее вариант. Но мне приходится тратить свое драгоценное время, когда очередная цепь исчезает в пламени или взрывается, разнося по всей площади ротонды микроскопические частички мягких тканей и стекла, а также эфирного масла и солевого раствора. Я не могу доверить эту тайну моим многочисленным слугам. Это слишком серьезный эксперимент.

— Но ты доверяешь мне, — вдруг оборвала его Глаценна.

— Только тебе, — без колебаний ответил Висмер, — кстати, как тебе мое изобретение? Я рад, что у тебя все получилось.

— Я просто строго следовала твоим инструкциям. — гордо ответила чародейка. — Однако из этой штуковины немного несет мертвечиной.

— Да, я помню эту побочку. Но, похоже, сейчас мой нос уже не воспринимает этот запах как нечто чужое. Все же, я вновь это повторю. Если ты найдешь больше ингредиентов, то следующий сеанс мы сможем провести таким образом что будем видеть друг друга.

— Я бы с радостью, Висмер, но здесь это сделать не так просто. Даже башку этого головореза Норта утащили прежде чем подоспели мои крысы. А от занятий массовой элиминацией меня как и тебя, знаешь ли, что-то, все таки, останавливает.

— Ах эти законы и нормы приличия. Они останавливают наше развитие как ни крути. Мораль — главный враг прогресса. Наш с тобой главный враг, любовь моя.