Гранат

У гранатового дерева были постелены зелёные ковры. Под его тенью летучие мыши жались в уютные скопища. Белые и огненно-рыжие волки кусали траву, тихо глядя в заземлённую вечность. Они прислушивались: кто-то хохотал, и рядом, в десяти шагах. Только двинешься к смеху, как тебя сковывает печальная отрешённость. Ты останавливаешься прямо перед целью, взглянув на гранат. Он, конечно, не имеет волшебного свойства менять положение вещей, но устраняет невежественные мысли и заставляет никогда не пытаться покинуть пределы. Но вот я не раз хотел это сделать — сбежать. Место намертво обворожено снами. Сунешь руку через забор, и она покрывается радужной глазурью. Во второй раз — гранатом. Да, косточки и кожура составляют твою руку после этого.

Никто не видел меня, когда я обречённо ел гранатовые пальцы; самый обычный фрукт, даже крови не было. Рука не двигалась, я не мог согнуть её в кулак.

То, что люди снаружи называют радостью, запечатано здесь в утробе каждого животного. Они рождаются и первым делом сгорают, чтобы оросить собой землю. На их месте с большой скоростью прорастают стебли без лепестков разного цвета. Дожди питают эти стебли влагой. Я не отбрасываю попыток избавить себя от этих вещей. Я становлюсь одним целым с ними.

Более всего страшна ночь, когда я перестаю видеть и так полуслепыми глазами. Ноги путаются в цепкой черноте. Поля. Мельница стоит во тьме и горит водянистым пламенем, медленным, аккуратным. Кто-то садится на плечо. Я вижу коршуна. Бегу дальше и тону в неизвестной трясине. Вот, прошу запомнить этот момент, именно на нём я просыпаюсь и вижу человеческий труп. Представьте себе! Идеалистическая картина, написанная угнетающим маслом, содержит в себе подкожную кровь. Под холстом или, что хуже, под слоями краски.

Родной труп, старый, милый, пятнистый. И тут я вспоминаю, как труп ходил со мною за руку и целовал меня. Здесь я падаю посреди огня на колени, молю сны позабыться, открыть мне путь отсюда. Я виноват, что этот труп заточён вместе со мной, рядом с гранатовым деревом. Река, по которой течёт труп, окрашивается каждый раз, когда я моргаю.

В такой воде невозможно отстирать душу и ладони.

Я шепчу трупу:

— О, ты была права. Я вспоминаю тебя и плачу.

Она мне не отвечает и колыхается.