Песнь о Реке Забытых Имен — Плавание Нода к Морю Ноденса

Когда первый гром ещё не знал, как назвать себя громом, и когда деревья держали в листьях не только свет, но и старые слова, Нода отправился к пределу — туда, где земля кончается и вода начинает думать о начале. Он шёл не ради любопытства; он шёл потому, что услышал сквозь камень слабеющий шёпот: имена уходили. Не сразу — как уходит зима; они ускользали медленно, капля за каплей, и в этом ускользании был какой-то разум, похожий на сон.

А знаете что? Мы редко замечаем, как много уходит в тишину. Мы думаем — исчезало лишь слово, а терялась память о том, кто мы есть.

Так и Нода узнал: в нижних реках мира есть поток, который Николы и старые барды зовут Рекой Забытых. Её воды не смывают кровь. Они стирают имена. Под их гладью тонут не тела, а обозначения — «мать», «сын», «клятва», «дом». Река была мягкой, как шёлк, но её лёгкость была оружием: она съедала смысл как ржавчина — незаметно и верно.

Нода спустился к берегу в серебряной мантии, в которой отражалась его же рука — та самая, отданная Дану и скованная в металл. Он положил ладонь на воду и услышал тысячи шёпотов, как будто бы море само напевало список имён. Это были имена, унесённые людьми по недосмотру, унесённые предателями, унесённые любовниками, унесённые стариками, которые, уходя, забывали, как зовут мир. Нода заглянул в воду, и вода в ответ уставилась в него, как зеркало, но зеркал не терпит ложь.

Тогда из глубины поднялся он — Ноденс, Нода в водной одежде и с сетями на плечах. В других сказках его прозвали Мудрым Плетущим и Хранителем Пристаней. Он был сыном Нода не по крови (ибо дети Нода рождались иным образом), а по звуку — рожденный из одного из имен, которое отец произнёс в порыве: «Ноденс — тот, кто ведёт через воду». Так вышел он из слова и стал тем, кто знает, когда имя приближает и когда оно ускользает.

Ноденс держал в ладонях сети, сотканные из старых звуков — нитей, в которых шевелились голоса. Он ловил имена и отпускал их, как рыбак отпускает лучшие экземпляры обратно в реальность. Но не всё можно вернуть. Некоторые имена, когда их приносит река, уже изменены и хотят быть кем-то другим. Они шепчут: «Я — не та, кем тебя помнили». И тогда Ноденс смотрит на них и решает: вернуть ли старую форму или позволить новой появиться.

Нода сел у кромки и заговорил с сыном. Их разговор был не по-людски. Это была песня, что звучала между двумя ударами молота, между двумя вздохами стоячего камня.

— Они уходят, — молвил Нода. — И со смертью имен умирает долг.

— Они перерождаются, — ответил Ноденс. — Но перерождение не всегда справедливо. Некоторые имена становятся порчей для тех тел, что их носят.

— Тогда дай мне завет, — сказал Нода. — Дай мне способ вернуть то, что забыто.

И Ноденс связал его заветом: сеть из звуков для тех, кто на грани забвения; приют для тех, кто потерял имя; мост для проходящих. Но был упомянут один платёж. Не в золоте, не в крови — в внимании. Платёж заключался в том, что люди будут петь имена у колыбели и на могиле; что матери будут шёпотом повторять голос отца; что учителя будут учить детей, как произносить слова так, чтобы они не рассыпались. Ноденс велел, чтобы у ворот каждого поселения висел камень с прописанными именами предков: не для гордости, а как напоминание, что имя нужно растить.

Нода взял сеть и бросил её в реку. Она опустилась и вытянула сотни имен, но вместе с ними — ещё нечто: тени. Тени — это были образы, которые имена создали. Когда имя умирает, тень остаётся и бродит. Тень может быть благодетельной: она хранит место, где жил человек. Или злой: она лжет, выдавая себя за живого. Нода распознал их и сжал сеть так, что тени сплелись в узел, и узел зажёгся, как факел истины.

Произошло тогда, что старый город на другом берегу, где правили купцы и учёные, задумал спереть у реки несколько имён — те самые, которые звучали, когда начинались походы и строения. Они решили подобрать имена и переписать их на таблички, чтобы управлять ими как ресурсом. Но река не терпит покупки простого звука. Она ценила цену. И вот, когда купцы стали квитировать слова, река подняла волну, и винила поглотила их книги. И те, кто пытался владеть именем, сами забыли, как зовут своих детей. Таков урок: имя не продаётся.

Но был и инцидент печальный и светлый одновременно. В тот же день в летнем шатре появился мальчик, у которого не было имени. Его мать, схоронившаяся от стыда и от горя, пришла просить Нода: «Назови его — дай ему плоть для песни». Нода посмотрел на мальчика. Взгляд ребёнка был как пустая чашка, готовая принять напиток судьбы. Нода склонился и произнёс слово одновременно древнее и новое — слово, которое несло в себе запах хлеба и шорох старых страниц. Так мальчик получил имя «Бре́н» — слово, что означало «тот, что возвращает». Брен вырос и стал тем, кто из века в век возвращал имена утекшим — путник, что шёл по дорогам и спрашивал у стариков: «Как звали твою мать?» И если тот старик не знал — Брен делал обряд, собирал других, воспроизводил имя. Люди плакали и смеялись. Плакали, потому что названное — ожившее; смеялись, потому что страх ушёл, как тень под утренним солнцем.

Нода же понял: один завет недостаточен. Река требовала больше — она требовала храмов-памятников, где звук бы рос. Так возникли звоницы — узкие башни, где люди собирались в ночи и повторяли имена своих предков, пока голос их не разлил тепло по улицам. Эти звоницы стали лабораториями слова; в них девы-писальщицы переписывали имена на ленты, а старики прочёсывали их нитями памяти. Там же стоял и камень — камень Ноденса, в который врезали сеть, и на нём были слова-завет: «Не отпускай имя даром; не воруй его силой».

Однако всегда остаётся место для козней. В пустых долинах появились те, кто плёл ложные имена: звучные, будто золото, но лёгкие, как стекло. Они давали названия вещам, чтоб лишить людей корней. Таковы были дети Забвения — слабые голоса, что продавали память за утро. И Нода, зная цену сомнений, устроил испытание: он попросил тех, кто продаёт слова, назвать имя своей матери. Когда многие не смогли — река поглотила их и вернула их к началу, к точке, где слово ещё не звучало. Для некоторых это стало катастрофой; для других — спасением: они вновь обучались слушать.

Миф заканчивается латой на лике: Ноденс — морской хозяин слов — стал мостом между сушей и водой. Нода же, с серебряной рукой, вернулся в глубь пещер и вырезал на сводах новый резонанс: «Имя — это тюрьма и свобода. Храни оба».

И что же дальше? Что сделает тот, кто забыл имя? Он станет только человеком, который живёт без памяти, или он найдёт путь обратно? Ответ в песнях, что до сих пор звучат у воды: люди собираются у рёбер рек и шепчут, пока ночь не становится легкой. Они шепчут «отчество» и «имя», «клятва» и «прощение». И река слышит — и отпускает. Иногда. Часто. Всегда с условием.

Так вторая глава из цикла Нода научила мир: не бросайте слова, как камни; слова — это мосты. И если вы забыли, идите к воде. Там, где Ноденс плетёт сети, всегда найдёте маленькую лодку и человека, который сможет вас отвезти на ту сторону имени.