Колыбель Руки — Рождение Нода

Когда ещё не было календарей и племён, когда не знали люди слова «граница» и «имя», земля говорила сама с собой — глубоким языком корней и слёз, шепотом лавы, звонким, как сжатая в кулак бронза. В ту дрему вселенной, в ту влажную ночь между приливом и первым вдохом ветра, родился Нода — он же Нуад, он же Ноденс, он же Нуда; тот, кому нарекали сто имён в разных долинах и молились под разными кронами. Его рождение не было рождением, как понимают люди: не вспышка света в яслях, а длинная вспайка, как от кузнечного удара, — когда разгоревшаяся мысль ударила о камень, и искра упала в корень мира.

Его колыбель — гряда тёмных гротов, где свод был вышит из флюида рек, а стены были покрыты письменами тех, кто ещё не научился читать: семенами имен. Мать его — не женщина, а шуршащий пласт земли; отец — не бог, а плотность мрака. Но есть и голос Матери Дану, что в тихом шелесте трав, — она поднесла к устам Нода сосуд с тёмной водой, и в ней отразилось небо, как бы согнутое в полумесяц. Нода вынул руку из тьмы и увидел, что рука его — это ключ. Ключ к тому, что прячется под корой вещей. Ключ к именам.

Он открыл глаза — два уголька, два знака — и мир услышал его первое слово.

Слово, как у любого творца, было простым: имя. Только не одно, а тысяча, и каждое клалось, словно гвоздь, в деревянную грудь мира. Нода произнес имя — и из трещины вышла первая богиня; Нода произнес другое — и из сырого воздуха упал демонический зверь с глазами, как зерна ячменя. Он произносил имена медленно, как молитву кузнец: удар-имя — и тварь явлена; пауза — и тишина; ещё слово — и тварь уснула в руке Нода, покорная, как металл.

Так родились дети Нода не из пота и крови (хотя и то бывало), а из звука. Он был Отцом, который умел называться сам, а потому — даровать бытие. В этом его сила: давать имя — значит дать направление; дать направление — значит породить закон. Кто когда-либо ухватывался за происхождение богов, тот видел первым делом руку: бывает, бог без руки — случайность; бог с рукой, да ещё с рукою серебряной — судьба.

В ту же ночь, когда он впервые прошёлся по сводам своих пещер, Нода потерял руку. Не просто потерял — он отдал её в обмен. Дану, что приподняла чашу, молвила: «Ты хочешь держать и свет, и тень. Договорись: дай мне свою плоть — и стань тем, кто владеет переходами». Он согласился. Она отсекла его кисть, и вместо крови из раны потек свет едва заметной серой, который на её ладони остыл и застывал в серебро. Серебро было не драгоценным металлом по-людски — это был знак согласия: рука отдана в обмен на право именовать и разрывать узы. Рукоять из серебра стала печатью его власти; рука вернулась к телу, но уже не была прежней. Она стала Знаком. Отныне Он обладал не только голосом, но и орудием, с помощью которого мог ковать судьбы и раскалывать миры.

Легенды позднейшие скажут — «Вот почему Нода серебрянную руку носил, и потому Мелх и Багра стороной обходили его храмы». Но это упрощение: рука его была больше, чем металл. Она могла сшивать разломы реальности, открывать мокрые во рту клады памяти, вырывать у корня ложь. С нею он бил по стенам времени, и от удара этих стен выпадали сны, старые и новые.

Первенцы его — дети и демоны — шли по следу его голоса. Первой пришла Келла, богиня длинных извилистых дорог и запирающих намерений. Она вышла из слова «путь» и умела закрывать и открывать закрытое. Она учила людей уважать тропу, её грани, её камни. Следом вышел Ранук — бог подводных соблазнов, у которого было много ртов, и каждый рот попрошайничал имя. Некоторые из его детей пришли к людям как целители; иные — как убийцы, что идут тихо, с песней. Все дети Нода носили на себе зарубки от его речи: в одном — ремень, в другом — клеймо на лбу; в третьем — язык, что мог говорить правду только ночью.

Важно понять: Нода нельзя было ни любить, ни безусловно бояться. Он был старшим братом и старшим судьёй одновременно. Он учил, но и испытывал. Часто он говорил с теми, кто приходил к нему в пещеру, как продолжают разговор между двумя стариками, что знают цену молчанию. Он задавал вопросы — не чтобы знать ответ (он и без вопросов знал много), а чтобы дать людям право услышать себя. «Что ты готов назвать?» — спрашивал он. «Что ты готов отдать за имя?»

Некоторые отдавали мало: плуг, кольцо, дом; приходили к нему в святилище и просили лишь одного слова — защиты. Нода улыбался, и улыбка его была как трещина в зеркале: прекрасна и ужасна. Другие отдавали всё: память о матери, первое имя ребёнка, веру в собственную правду. Им давалось больше: имена, которые могли творить миры. За ними пришли потомки — тысячи пантеонов — потому что имя, однажды произнесённое в пещерной тишине, словно зерно, прорастало в других словах, в языках, в клятвах, в гербах. Так одна и та же сущность приняла сто лиц: в одной долине она была Нода-охотник, в другой — Нудa-провидец, в третьей — Ноденс-хранитель портов. Каждый народ накладывал на него свой отпечаток, и каждый отпечаток отскакивал, как от печати. Он оставался тот же — глубокий, первый — но его отражения множились, как в воде с тысячею камешков.

Были и те, кто осмеливался назвать убийцу, зная цену. Однажды принесли к нему мальчика, что украл имя у отца, отвернул свою душу и стал пустым как сосуд. Нода взял мальчика за подбородок, заглянул в него, как в колодец, и сказал: «Назови себя». Мальчик не мог. Тогда Нода дал ему имя «Пустота» — и сказал: «Носи его. И не прячься». Через годы тот же мальчик стал шаманом в краю, где не знали письменных слов; он лечил, потому что наконец научился слышать бессодержательное. Так и зло, и добро могли быть плодами одной и той же речи.

Но если в этом мифе есть нечто, что вы должны запомнить прежде всего — то это следующее: Нода не творил мир ради добра. Он творил его ради порядка и хаоса одновременно. Он давал имена, потому что имя — это ковка; он отнимал имена, чтобы проверить, выстоят ли формы. Его дети — как богини и демоны — ходили по земле и учили людей ремеслу: как держать меч, как плести тень в зале, как лечить рану, не задушив боль. Он был тем, кто давал и тем, кто отвлекал — великое равновесие подземного кузнеца.

И ещё одно: когда первые люди пришли к пещерам Нода, они не нашли в них сокровищ в привычном смысле. Они нашли книги, вырезанные в камне, где каждая строка требовала ответа; они нашли зеркала тёмных вод, где отражалось не лицо, а выбор; они нашли серебряную руку, висящую как знамя. Они поняли: у кого есть рука Нода, тот держит ключи миров — но ключи эти не открывают замков по одной лишь прихоти. Они открывают двери, только если к ним подходят тем же ритмом, тем же дыханием. Здесь и начинается подлинная наука именования: учение о том, как не пороть слова напрасно.

Так в тишине пещер, под сводом, где капли воды падали как маленькие часы, Нода стал Отцом — не единственным, но первым в ряду тех, кто умеет даровать сущность. И в тот миг, когда он, перебирая имена, увидел, что их стало меньше и меньше, он вздохнул. Вздох его был тяжёл, и в нём заключалась угрозa и обещание. «Пусть будут испытания», — прошептал он. — «Пусть будут границы. Пусть пантеоны множатся и сталкиваются. Пусть дети мои учатся говорить правду в ночи».

Так зародился цикл: первый удар — слово, первая потеря — рука, первый завет — имя. В глубинах, где корни коснулись его колен, Нода вписал в камень четыре слова, и они звучали, когда ветер шёл по долинам: «Именуй — и будь готов к тени». Ибо тень, как и свет, шла рядом с каждым именем. И те, кто слушал, знали, что начало истории — не в том, кто родился первым, а в том, кто первым научился молчать, когда мир требовал ответа.

Миф кончается здесь, но не потому, что конец. Кончается простое введение: дальше будут дети Нода, их брани и брачные пиры; будут клятвы, расторжённые серебром; будут войны имён и примирения слов. И будет тайна — почему верховный подземный бог, отец тысяч пантеонов, в конце концов, всегда возвращается к каменной чаше, где отыскивает новое имя, потому что единственное, чего не умирает у богов, — это поиск последнего слова.