Интерлюдия 3: Страна надежды и мечты

Интерлюдия 3: Страна надежды и мечты

Тусклый осенний свет едва пробивался сквозь низкую облачность и ещё не опавшую с деревьев листву. После недавнего ливня резко пахло сырой землёй и прелой травой. Недавно лившая как из ведра вода промочила весь лес до нитки и разогнала его обитателей по укрытиям. Стояла тишина, и только срывающиеся с ветвей запоздалые струи воды стремились к земле, своим шелестом гася последние звуки живого леса.

Нога в заляпанном грязью мокасине опустилась в пожухлую траву, плавно перенеся вес с пятки на носок, ощупав перед этим поверхность земли на случай попавшихся под стопу веточек или камешков, которые могли бы выдать крадущегося человека. Промокшая до состояния грязи земля радостно чавкнула, разнеся известие о приближении человека на многие десятки метров вокруг.

— Да чёрт… — выругался Данил. — И без того промок насквозь, ещё и обувь изгажу.

Охота не задалась с самого начала. Ну а как не ругаться, когда обещавший быть солнечным денёк вдруг превратился в кромешный ад. Поначалу лёгкая дымка тумана затянула подлесок и заставила приложиться плечом, и довольно больно, об острую ветку, при падении, запнувшись о невидимую в белёсой кисее корягу. Ну хорошо, куртку залатать недолго, а вот за оружие Данил беспокоился намного больше. Ну почему он предусмотрительно не изготовил водоотталкивающий, смазанный жиром чехол для наконечника своего копья. Хотя эту полутораметровую палку с металлическим жалом, торчавшую из расщепа и плотно стянутым, предварительно вываренными кожаными ремешками, назвать было трудно. Так ещё и сейчас, после продолжительного ливня, ремешки размокли, и неудачливый охотник боялся, что при первом же тычке в добычу жало просто вылетит из крепления. То же касалось натянутой на седельце и оставленной под дождём тетивы лука. Не убрав тетиву вовремя в сухой кошель, Данил практически лишился и своего дальнобойного оружия, ведь как ни натягивай её, требуемой отдачи не будет. Последним оружием и его последней надеждой на добычу или, не дай бог, защиту от хищников оставался нож. Добротный, с широким лезвием, годным как кровь пустить, так и шкуру с добычи снять. Вот и сейчас левая рука любовно и по привычке поглаживала рукоять ножа, покоившегося до времени в чехле на поясе.

— Нет, так дело не пойдёт… — пробубнил он себе под нос. — Нужен костёр…

Данил огляделся вокруг в поисках сухой древесины, коры или хотя бы пучка травы. Но вокруг не было ничего, не затронутого небесными хлябями. Тяжело вздохнув и уже не заботясь о скрытности, Данил пошагал по едва заметной среди опавшей листвы звериной тропке, морщась от каждого шага, когда в размокшие мокасины просачивалась жижа.

Прошло минут пятнадцать, когда отчаявшийся парень заприметил раскидистый то ли бук, то ли дуб — в ботанике он разбирался так себе. Листва на этом лесном гиганте сохранилась почти полностью и давала шанс обнаружить под деревом что-то сухое и пригодное к растопке. Подойдя ближе, Данил убедился в своей правоте: сухих мест было предостаточно, а с ними — нетронутые непогодой оазисы высохшей травы и хвороста. Начав подбирать основу для костерка, парень убедился, что предположение по поводу отнесения дерева к дубам оказалось верным: вокруг во множестве прятались в траве плоды этого могучего дерева — жёлуди. В процессе сбора топлива Данил обходил дуб вокруг, набрав уже приличную охапку веток и травы. Ствол был не менее пяти обхватов в толщину, да и на высоте метров пяти разделялся на несколько толстых ветвей, становясь и вовсе огромным. Листва этого гиганта, несмотря на осень, оставалась ещё довольно зелёной и крепко держалась за ветви родителя, не торопясь опадать жёлтым ковром на землю.

Сбросив собранное топливо на сухую кочку, как будто подкопанную с одной стороны, Данил стал формировать шалашик костра, намереваясь растопить его сухой травой, так как трута с собой не имел. Огляделся вокруг в поисках требуемой растопки и невольно заприметил грязноватые лоскутки, зацепившиеся за кору дерева.

— А вот и трут…

Данил подошёл к стволу и начал вытаскивать небольшие пучки шерсти из трещин в коре дерева. Какое животное решило почесать здесь спину, ему было не так важно, как осознание того, что скоро он согреется у костра. Аккуратно, чтобы не разворошить собранный шалашик, Данил подложил внутрь, к уже выложенной сухой траве, собранные пучки шерсти. Развязал кожаный кошель и достал вещь, являвшуюся одной из самых ценных в его скудном скарбе — «зажигалку». Конечно, многие бы покривили нос от такой нелепости, как небольшая ёмкость с топлёным жиром (ну конечно, где ж взять масло оливы) и небольшим кресальцем для высекания искр. Да только «зажигалка» эта не раз выручала охотника в его походах, позволяя разжечь огонь даже в сырую погоду. А широкая винтовая крышка на горловине и кожаный уплотнитель замечательно держали ёмкость герметичной. Сбрызнув на растопку жиром, Данил начал тереть зазубренным прутком по кремниевой поверхности, высекая искрящиеся брызги. Огонь никак не занимался, видимо, сырость и туман всё же напитали даже относительно сухой хворост и шерсть. Только начинавшая тлеть от попавших искр шерсть тут же гасла, испуская небольшое облачко дыма. Парень вновь открутил крышку с «зажигалки», намереваясь добавить топлёного жира в растопку, как вдруг…

— Хыррх…

Парень вскинул голову на неожиданный звук и увидел метрах в пятнадцати от себя клыкастую морду. Здоровенный, более метра в холке, кабан, вышедший наполовину из окружавших поляну зарослей кустарника, снова издал своё:

— Хыырх… — принюхиваясь к едва уловимому запаху ещё не родившегося костерка, не сводя при этом с Данила своих маленьких, цепких глаз.

Охотник от неожиданности брякнулся пятой точкой на землю, выронив из рук ёмкость с топлёным жиром и кресало. Лук и копьё стояли прислонёнными к дубу, да ещё и скрытые за стволом огромного древа. «Не убежать, на дерево не залезть, до копья не успею добраться, а с ножом не выстоять», — лихорадочно перебирал в голове варианты действия Данил. Секач и вправду был матёрый, чего только стоили загнутые, как ятаганы, клыки, каждый в полторы ладони взрослого человека. Шерсть местами свалялась, и кое-где на боках повылазил уже зимний подшёрсток.

«Так вот чью шерсть я только что вытаскивал из трещин в коре, вот кто спинку тут любит чесать…» — отстранённо мелькнула неуместная мысль.

Кабан всё так же неуверенно топтался на месте, принюхиваясь к запахам, непривычным для его обычного места кормёжки. Человек не нападал, но представлял угрозу, как и любой другой крупный хищник. Прошла минута, и уже практически решивший покинуть поляну секач вздрогнул от резкого щелчка тлеющей ветки, которая занялась от пролитого из упавшей «зажигалки» жира. В молчащей после ливня тишине воздуха треск ветки прозвучал как щелчок пастушьего кнута, и зверь, наклонив голову к земле, кинулся на растерянного охотника, с каждым шагом стремительно ускоряясь.

Данил вскочил на ноги, судорожно пытаясь вытащить нож из ножен. Умом он понимал, что шансов справиться с такой зверюгой у него нет, но сдаваться без боя он не привык и поэтому за миг до встречи вытащил охотничий клинок и попытался встать в защитную стойку, слегка наклонив корпус вперёд и отставив правую ногу назад. Он почти успел замахнуться, чтобы поймать тушу кабана на лезвие, как мощный удар в бедро отбросил его, закрутив в воздухе. Приземлился, ударившись об вылезшие из земли корневища. Сознание на мгновение померкло, но тут же адреналиновый коктейль, впрыснутый в кровь надпочечниками, заставил его шевелиться. Данил сделал попытку откатиться, пока разъярённый кабан, пронёсшийся по инерции куда-то за спину, не успел развернуться и повторить атаку. Резкая боль в левой ноге, на которую пришёлся удар клыков кабана, заставила его вскрикнуть. Быстро взглянул на повреждённое бедро… эх, лучше бы не смотрел. Кожаные охотничьи штаны были вспороты на бедре, и довольно приличный лоскут совсем отсутствовал, вырванный, по-видимому, вместе с плотью. Из длинной раны на бедре, заканчивающейся дырой в мясе, толчками, пульсируя, вырывалась кровь. Разглядывать и жалеть себя Данилу было некогда: почуявший кровь секач уже сумел затормозить и теперь заканчивал разворот, чтобы повторить удар. Парень зашарил рукой по пустым ножнам, вспомнив, что успел выхватить нож перед ударом, и… застонал от бессилия: клинок блеснул в пожухлой траве за спиной уже развернувшегося кабана. Зверь снова наклонил окровавленную морду к земле, чтобы, как и в первый раз, при ударе вскинуть клыки вверх, погружая их в тело врага.

Секунда — и кабан вновь несётся на парня. Данил в отчаянном прыжке, используя для толчка неповреждённую правую ногу, совершает невероятный по удачливости прыжок, буквально в миллиметре разминувшись со вскинутыми кабаном клыками. Зверь, не поймав врага и не сумев погасить инерцию броска и своей разогнавшейся массы, пролетел намного дальше, чем при своём первом, удачном для него, броске. Парень, перекатившись — так как идти, опираясь на разорванную ногу, он не мог — подобрался к стволу древесного гиганта. Где-то здесь, с этой стороны, он оставлял лук и копьё… и вот же они, торжествующе ухватил парень за древко, подтягивая его к себе. Попытался встать одновременно, разворачиваясь лицом к зверю, но тут же, закричав от боли, осел, опершись на одно колено.

«Это конец…» — мелькнула мысль.

Дикий зверь, почти не уступающий размерами человеку, а по массе так и вдвое превышающий его, хрюкнул и снова устремился на почти сломленного врага, взрывая копытами дёрн. Данил, обессилев и не имея возможности подняться с колена, выставил вперёд жало копьеца, а древко постарался утопить как можно глубже во влажную землю. Перед глазами заплясали круги, парень встряхнул головой, пытаясь прояснить сознание, и в это время его настиг мощный удар, откинувший на спину. Громкий рёв пронзил до этого спокойный лес.

На какое-то время парень потерял сознание, пребывая в блаженном состоянии без боли, страха и сожаления, но впившиеся в спину жёлуди мешали ему, сосредоточившись, прощаться с этим несправедливым миром. С трудом разлепив глаза, парень испуганно уставился на тушу огромного кабана, нависшего над ним, но тут же, хрипя, выдохнул. По всем признакам зверь был мёртв, его горло было пробито воткнутым в землю копьём, и он завис на нём, как приколотая булавкой бабочка. Кровь толчками вырывалась из раны, и вдруг зверь вздрогнул и дернулся, наваливаясь на ноги парня: это копьё всё же не выдержало веса кабана и надломилось. Тяжёлая туша осела, придавив раненую ногу, правую Данил всё же успел вытащить.

Охотник тяжело дышал, зажимая рану на бедре рукой, воздух с трудом, с хрипом протискивался сквозь лёгкие. Надо перевязаться, остановить кровь, но сил уже совсем не осталось, её остатки сочились сквозь пальцы рубиновыми каплями, орошая увядающую траву. Парень ещё раз взглянул на бурую гору мышц, лежавшую на его ноге.

— Всё-таки я тебя сделал… — пробормотал он с улыбкой и умиротворённо закрыл глаза. — Выход…

Серая мга вновь затягивала лес, опускаясь навстречу поднимающемуся туману, предвещая скорый дождь. И вот первые капли, шумя и радостно прыгая с листьев на ветви, устремились к уже пресытившейся влагой земле. Забарабанили по стволам деревьев, вновь загоняя местных обитателей по норам и дуплам. С древесного гиганта-дуба посыпались жёлуди — его дети — будущая дубрава, засыпая поляну у корней родителя. Траву, которая раньше всех сдалась осени, пожелтела и склонилась к земле. Чуждые лесу вещи: лук с натянутой тетивой, блестящий, как ручей в ясную погоду, охотничий клинок, маслёнку с кресалом. Успокоившегося навсегда зверя, который так любил эти зеленовато-жёлтые плоды, которые мягко скатывались по его шерсти, иногда застревая в ней, вниз, в ложбинку в земле под его когда-то грозными клыками. Древнему дубу с его высоты было видно, что ложбинка эта, выдавленная в траве и почве, начинается у морды уснувшего навеки зверя, напоминает силуэт двуногих существ, изредка забредающих в его обитель. Но знания об этом останутся только с ним, ведь кому интересно, о чём думает старый дуб.